Глава 43. Последний круг

      Поместье стояло на холме, выделяясь чернотой на сером небе. Снег шёл уже вторые сутки, и старые камни промокли насквозь — стены дышали холодом, даже сквозь защитные чары. Окна не светились. Дым из труб не шёл. Только тишина окутывала со всех сторон, и редкие хлопья всё падали и падали, не зная, куда себя деть. Грейвз коротал вечер в подвале. Он устроился в дорогом когда-то кресле у северной стены, изрисованной рунами старше его рода. В руках он держал вышивку Элинор. Не ту, новую, что снимал с жертв, а старую, почти истлевшую, которую она вышивала ночью перед тем, как родилась Элоиза. Тогда он ещё не знал, что не сможет её защитить. Думал — вся магия мира ему подвластна. — Я почти закончил, — сообщил он в пустоту. — Ещё немного. Ещё один круг. Портреты молчали. Их было двое. Элинор — в рамке из грушевого дерева, которую он сам заказал у мастера в Лионе. Элоиза — в простой с завитушками, той, что дали в больнице Святого Мунго, когда… когда уже ничего нельзя было сделать. Они не двигались, застыв с тех пор, как он в последний раз пытался их вернуть. Сначала Элоиза ещё улыбалась. Иногда, по утрам, когда солнце падало на рамку, она прищуривалась, как живая, и он почти слышал её голос. Потом улыбка стала реже. Потом она застыла. А через год и Элинор перестала поправлять волосы, перестала смотреть на него тем взглядом, который когда-то заставил его забыть, что он — Грейвз, последний в роду, и что любовь — это не слабость. Теперь они молчали. И он разговаривал сам с собой. — Сегодня ночью, — решил он, перебирая нитки вышивки. — Я закончу круг. Вы вернётесь. Я знаю, как. — Ты не веришь? — он повернулся к Элинор. — Я всё просчитал. Кровь, имена, песни. Даже этот Малфой помог — не знал, конечно, но помог. Наша сфера, с колыбельной. Той самой, что ты пела Элоизе. Она — ключ ко всему. Он замолчал, сжимая в скрюченных пальцах вышивку. — Ты не представляешь, сколько я ждал. Три года собирал нити. Три года искал тех, кто помнит. Кто умеет вышивать, кто умеет петь, кто не забыл, как звучат старые слова. Они приходили ко мне. Я давал им надежду. Они умирали с улыбкой — ты бы видела. Они видели тех, кого потеряли. Я дал им шанс. А они дали мне вас. Элоиза смотрела куда-то в сторону, на дверь, которую он всегда держал закрытой. На той стене, за дверью, висела её детская рубашка. Последняя, в которой она была жива. Он её не стирал. Запах давно выветрился, но иногда, когда очень хотелось, он всё ещё чувствовал его. — Я знаю, ты думаешь, что я сошёл с ума, — сказал он Элинор. — Может, ты и права. Но я помню, как ты смеялась. Как Элоиза бежала ко мне через сад, и трава была выше её колен. Я помню каждое утро, каждый вечер, каждый дождь, каждое солнце. И я не могу — понимаешь? — я не могу жить с этими воспоминаниями. Я не могу просто… существовать. Как они. Как те, кто смирился. Он поднялся, подошёл к портрету Элинор, провёл пальцами по стеклу. — Ты не представляешь, как я тебя люблю. Как я любил вас обеих. И я верну вас. Даже если для этого придётся сжечь весь их маленький, уютный, смирившийся мир. Они не понимают. Они думают, что любовь — это суметь отпустить. Что можно просто взять и жить дальше. А я не могу. Я не хочу. Я хочу вас. Только вас. Грейвз отошёл к алтарю. Выложил на чёрный камень вышивку Элинор, ноты Уэсткотта, детскую рубашку Эмили — ту самую, в которой она стояла в метели у лавки артефактора. Девочка не знала, что её выбрали. Она пришла сама, как и все они. Пришла за надеждой, а нашла — круг, который должен был замкнуться.

***

— Ещё немного, — прошептал он. — Ещё один шаг. В подвале было холодно. Руны на стенах тускло мерцали, и в этом мерцании, в тишине, в запахе старого камня и сухих трав было что-то древнее, почти забытое. То, что осталось от магии, которую никто уже не помнил. Грейвз закрыл глаза. И ему показалось, или портрет Элоизы дрогнул? Он открыл глаза. Ничего. Она смотрела в сторону, на дверь, за которой висела её рубашка. Там, где когда-то, очень давно, пахло летом и жимолостью. — Я всё сделаю, — сказал он. — Вы вернётесь. Обещаю. Снег за окнами всё падал. И где-то в Лондоне, в тёплых домах, люди зажигали свечи и не знали, что этой ночью всё должно было решиться.

***

Они лежали в снегу уже час. Может, два. Рон перестал чувствовать пальцы на левой ноге, но шевелиться не хотел. Гарри рядом замер, как статуя, только пар изо рта выдавал, что он жив. Поместье серой глыбой выделялось на фоне снегопада. В окнах слабо трепыхались свечи. Инфери застыли по периметру — неподвижные, как тисы, что росли вдоль забора. — Стоят, — прошептал Рон. — Уже минут сорок. — Ждут, — ответил Гарри, не отрывая взгляда от восточной стороны, где тени сгустились плотнее. — Там их больше всего. — Ловушка. — Знаю. Рон перекатился на бок, стряхивая снег с лица. — Сколько их? — Не меньше полусотни. Может, больше. — Ещё час, и я отморожу себе всё наследство, — пробормотал Рон. — И Лаванда меня убьёт. — Наложи согревающие чары, — посоветовал Гарри. — И не ной. — Я не ною. Я констатирую факт. Гарри усмехнулся, но взгляд оставался на поместье. — Мы не пройдём, — сказал Рон уже серьёзно. — Пройдём. Не мы — другие пройдут. Наша задача — создать шум. Рон выругался сквозь зубы, но спорить не стал. *** Карту разложили на столе у Сириуса. Северус принёс свои схемы, Андромеда сидела у гобелена — огромного, во всю стену, с которого наконец содрали пыльную штору. Старая вышивка Блэков тускло мерцала в свете свечей, золотые нити тянулись к серебряным, имена уходили в глубину веков, переплетались, обрывались там, где смерть была слишком ранней, и сходились вновь там, где любовь оказывалась сильнее. Сидели тесно, пили кофе — ночь обещала быть долгой. Тонкс стояла у карты, водила указкой. Волосы сияли изумрудным, ожог на щеке выделялся ярким пятном. — Инфери наступают с востока. Запад чист. Это ловушка, но другого пути нет. Значит, идём через запад. Быстро. Пока они не перегруппировались. — Подземный ход, — сказал Северус, не поднимая глаз от записей. — Вход за старым дубом, с южной стороны. Завален, но Сириус его помнит. Сириус кивнул. — Открою. Но шума подниму — закачаетесь. — Шум мы поднимем в любом случае. — Тонкс перевела указку на восток. — Гарри, Рон, Сириус — вы там. Инфери пойдут на вас. Держитесь. Не геройствуйте, просто держитесь. Гарри кивнул. Рон молча сжимал кружку. — Я пойду через главный вход, — сказал Драко. Тонкс подняла голову. — Что? — Он меня ждёт. Не вас. Меня. — Это глупо, — сказала Гермиона. — Это единственный способ выиграть время. — Я с тобой. Драко посмотрел на неё. Хотел возразить — и не стал. — Ладно. Тонкс перевела взгляд с одного на другого. — Дядя, вы с ними. Северус отложил записи. — Я не полезу в подвал. Буду наверху. Когда начнётся ритуал, скажу, что делать. — Мама, — Тонкс повернулась к Андромеде. — Ты остаёшься здесь. Следишь за фоном. Андромеда кивнула, не отрывая взгляда от гобелена. Её пальцы медленно перебирали нити — не магией, просто так, будто гобелен был живым и отвечал на прикосновение. — Родовая магия помнит, — сказала она тихо. — Если круг разомкнётся, я увижу. — Я тоже здесь, — сказала Нарцисса. Голос её был спокоен, но руки, сложенные на коленях, побелели. — Если кто-то будет ранен, я рядом. Тонкс обвела всех взглядом. — Вопросы? Вопросов не было. *** К поместью подходили с трёх сторон в полночь. Снег скрипел под ногами, но ветер мешал — собственные шаги казались чужими, и тени плясали в свете палочек, будто живые. Тонкс шла с запада. За ней — Драко и Гермиона. В сумке у Драко тяжело побулькивала сфера — та самая, с колыбельной, которую они нашли в лавке артефактора. Гермиона держала зеркало, завёрнутое в чёрную ткань, — оно почти не грело, но иногда, когда она слишком крепко сжимала пальцы, отзывалось едва заметной вибрацией, будто знало, куда его несут. Северус замыкал, держась в тени, палочка наготове. Он видел то, чего не видели они: руны под снегом, следы крови, вмёрзшие в землю, круг, который Грейвз чертил годами. Инфери не двигались. Стояли, как деревья, как камни, как старые тисы, что помнили тех, кто умирал на этом холме задолго до того, как Грейвзы построили поместье. Тонкс подняла руку. Все замерли. — Сейчас, — сказала она. И метнулась вперёд. Огонь вырвался из её палочки — INCENDIO, без выкрутасов, жёстко, по-боевому. Первые инфери рухнули, но остальные начали двигаться. Медленно, неотвратимо. — Вперёд! — крикнула Тонкс. Они побежали. Снег летел в лицо, инфери тянули руки, и Гермиона отбрасывала их заклинаниями, не глядя, на автомате. Драко бил рядом, коротко, экономно — каждое движение выверено годами погонь и засад. Северус шёл сзади, не вмешиваясь, только ждал. С востока донёсся взрыв. Огненная вспышка — Гарри начал. — У нас есть время, — сказала Тонкс, прорезая проход. *** В подвал спускались в темноте. Лестница скрипела, стены были в рунах — старых, почти забытых, таких же, какие Драко видел в детстве в Мэноре. Гермиона зажгла свет, и они увидели. Алтарь из чёрного камня. Вышивки на стенах — те самые, с платка Блэквуд, с рубашки Эмили. Ноты на полу, рассыпанные, будто ими играл ветер. Детская рубашка, выцветшая, старая, лежала на алтаре. И Грейвз. Он стоял у алтаря, спиной к ним, и даже не обернулся, когда они вошли. Стоял, как стоял годами — в пустоте, которую сам создал, в тишине, которую сам нарушал разговорами с портретами, которые давно перестали отвечать. — Я знал, что ты придёшь, — сказал он. Голос сухой, как пепел, как листья, которые никто не сгребал много лет. — Ты должен был. Драко не ответил. Он медленно опустил сумку на пол, достал сферу. Та засветилась мягко, будто узнала, где оказалась. Колыбельная зазвучала едва слышно — не для них, для кого-то другого. Грейвз обернулся. Увидел сферу. И впервые за долгое время в его глазах мелькнуло что-то живое. — Ты принёс её, — сказал он. — Мою колыбельную. — Она не твоя, — ответил Драко. — Она Элоизы. Грейвз дёрнулся, будто от удара. — Не смей произносить её имя. — INCENDIO! — Драко не стал ждать. Грейвз ушёл в сторону, щит вскинул на автомате — старый, но быстрый, годы в Отделе Тайн не прошли даром. Стена за ним обуглилась. — Они были счастливы, — сказал он, поднимая палочку. Глаза горели — не магией, чем-то другим. Тем, что остаётся, когда от человека уже ничего не осталось. — Те, кто приходил ко мне. Они видели тех, кого потеряли. Они умирали с улыбкой. — FULGUR ARCUS! — закричала Гермиона. Молния ударила в Грейвза. Он откатился, но не упал. Чёрный луч из его палочки ударил в потолок — камни посыпались вниз, и Гермиона едва успела уйти в сторону. — PROTEGO TOTALUM! — крикнул Драко, и щит накрыл их всех. — Я давал им надежду! — кричал Грейвз, и заклинания летели из его палочки одно за другим — чёрные, быстрые, смертоносные. — Я давал им то, что вы отняли у меня! Драко рванулся вперёд, но Грейвз оказался быстрее. — VULNERA LETALIS! Невидимые лезвия рассекли воздух. Драко упал, перекатился, почувствовал, как одно из них полоснуло по плечу. Кровь хлынула на рукав. — PRAESIDIUM UMBRAE! — крикнула Гермиона, и тёмный щит накрыл их обоих. Грейвз шагнул к алтарю, схватил детскую рубашку, прижал к груди. Вторая рука всё ещё стреляла — без палочки, одной лишь волей, чистой тёмной магией, которую копили годами отчаяния. — Каждый из них хотел умереть счастливым! — кричал он. — Каждый! А я дал им этот шанс! — INCENDIO SUPERNA! — Гарри ворвался в подвал. Огонь вырвался из-под ног Грейвза. Он отпрыгнул, упал на колено, но даже лёжа продолжал атаковать. Чёрные молнии били во все стороны, кроша камни, разрывая вышивки, превращая ноты в пепел. — Ты не знаешь! — кричал Грейвз. — Ты не знаешь, каково это — смотреть, как она умирает! Как гаснет! Как зовёт тебя, а ты ничего не можешь! — CRUCIO! — заорал он, и Гарри рухнул на пол, увернувшись в последний момент. — INCENDIO! — Рон ударил в ответ. Грейвз уклонился. Заклинание воспламенило стену за его спиной. Рон бросился на Грейвза, сбил его с ног. Они покатились по полу, и Грейвз, старый, худой, оказался сильнее — прижал Рона, вцепился пальцами в его горло. Палочка упала, но Грейвзу она уже не была нужна. — SECTUMSEMPRA! — закричал Сириус, врываясь в подвал. Грейвз дёрнулся, заклинание прошло мимо. Он вскочил, отшвырнул Рона ногой. Поднял руку, и тьма собралась в его ладони. — SANGUIS VINCULUM! Кровавые цепи рванулись от его пальцев, оплели Гарри, дёрнули к алтарю. Гарри ударился головой о камень, и мир поплыл. — Я верну её! — кричал Грейвз. — Она будет жить! Она будет смеяться! А вы все умрёте здесь! — GLACIES AETERNA! — Рон поднялся, и лёд вырвался из его палочки. Грейвз застыл на секунду. Лёд треснул, осыпался. — COR TENEBRIS! — закричал он. Чёрная сфера выросла в центре подвала, разбухая, пожирая свет. Драко почувствовал, как силы уходят — не боль, что-то другое. Будто жизнь вытекала из него капля за каплей. Гермиона рядом пошатнулась, оперлась о стену. — EXORCIS SANGUINIS! — закричала Тонкс, появляясь в проёме. Заклинание ударило в Грейвза. Сфера дёрнулась, сжалась. — VINDICTA MAIORUM! — Сириус ударил следом. Грейвза отбросило к стене. Он упал, но поднялся. Смотрел на них, тяжело дыша, и в глазах его горело что-то древнее, то, что не убить заклинаниями. — Вы не понимаете, — прошептал он. — Никто не понимает. — Я понимаю, — сказала Тонкс. Она шагнула вперёд, палочка смотрела Грейвзу в грудь. — Я понимаю, что ты потерял жену, потерял дочь. Я понимаю, что ты хотел их вернуть. Но знаешь, что ты сделал вместо этого? Грейвз молчал. — Ты убил Марту Блэквуд, — сказала Тонкс. — Женщину, которая потеряла мужа и детей. Ты дал ей надежду и забрал жизнь. Ты убил Эдмунда Роули, который собирал песни, чтобы помнить тех, кого больше нет. Ты убил Томаса Уэсткотта, который писал музыку, потому что не умел говорить о своей боли. Ты убил ребёнка, Грейвз. Эмили. Семь лет. Она пришла к тебе за утешением, а ты использовал её кровь для своего ритуала. Грейвз дёрнулся, но Тонкс не остановилась. — Ты превратил их в инфери. Ты заставил их нападать на живых. На детей, Грейвз. На детей, которые ничего тебе не сделали. Ты не хотел вернуть Элинор и Элоизу. Ты хотел забрать всех остальных с собой, потому что не мог жить один. — Замолчи! — закричал Грейвз. — VINCULUM TEMPUS! — Северус спустился в подвал. Заклинание ударило в алтарь. Руны на полу замедлили бег. — Гермиона, к алтарю! — крикнул Северус. Она рванулась вперёд. Грейвз поднял руку, но Драко уже разворачивал сферу. — CLAUDE CIRCULUM! — крикнула Гермиона. И сфера ответила. Свет вырвался из неё — не золотой, не серебряный, а пурпурный, древний, тот, что помнил ещё те времена, когда колыбельные пели не для того, чтобы убаюкать, а чтобы защитить. Из сферы потянулись тени — не инфери, нет, те, кто не стал чудовищем. Те, кто просто не успел уйти. Эдмунд Роули с блокнотом в руках. Марта Блэквуд с вышивкой на коленях. Томас Уэсткотт с дирижёрской палочкой. И маленькая Эмили — в той самой рубашке, которую Грейвз держал в руках. Они не нападали. Они просто стояли, глядя на Грейвза. И в их глазах не было ненависти. — Ты обещал нам покой, — сказала Эмили. Голос её был тихим, но в подвале слышали все. — А сделал нас чудовищами. Грейвз смотрел на неё, и руки его опустились. — Я хотел как лучше, — прошептал он. — Мы знаем, — сказала Марта Блэквуд. — Но ты ошибся. — CLAUDE CIRCULUM! — повторила Гермиона. Зазвучала мелодия. Колыбельная на бретонском. Древняя, прощальная, та, что пели детям, чтобы они не боялись темноты. Гермиона закрыла глаза. Она вдруг вспомнила Виктора — не в день смерти, нет. В тот день, когда они стояли на мосту в Бостоне, и он говорил, что магия — это не заклинания, а обещания. Что настоящее заклинание — это когда ты говоришь «я здесь» и остаёшься. Даже когда больно. Даже когда страшно. Даже когда кажется, что сил больше нет. Она открыла глаза. Драко напевал заклинание, и в его голосе она слышала то же самое. Он вспоминал Асторию. Не больную, не умирающую — ту, что смеялась в саду под сакурой, ту, что учила Скорпиуса рисовать, ту, что сказала ему однажды: «Ты справишься. Я знаю». Они пели вместе — не голосами, нет. Сердцем. Тем, что остаётся, когда всё остальное уже отняли. *** Грейвз замер. Смотрел на алтарь, где появилась Элоиза. Прозрачная, маленькая, с теми же ямочками на щеках, что на выцветшей колдографии. — Папа, — сказала она. — Я здесь. Грейвз плакал. Плечи тряслись, слёзы текли по морщинистым щекам, и он не вытирал их. — Не уходи, — прошептал он. — Пожалуйста. — Я всегда с тобой, — сказала Элоиза. — Но ты должен жить. Ты должен… отпустить меня. Она улыбнулась. Растаяла. За ней — Эдмунд, Марта, Томас, Эмили. Они уходили тихо, без слов, и в их уходе было что-то, похожее на прощение. — CLAUDE CIRCULUM! — в третий раз крикнула Гермиона. Руны погасли. Свечи догорели. Сфера замолкла. Зеркало, которое Гермиона принесла с собой, треснуло — и из него, растворяясь в воздухе, вышли последние тени. Те, кто ждал слишком долго. Грейвз стоял на коленях. Тонкс держала его за плечо. Лицо было мокрое, но он молчал. — Уильям Грейвз, — отчеканила Тонкс. — Вы арестованы по обвинению в убийстве Марты Блэквуд, Эдмунда Роули, Томаса Уэсткотта, Эмили Нортон, а также в создании инфери, нападении на матч по квиддичу, использовании запрещённых ритуалов и покушении на жизнь авроров. Грейвз кивнул. Ничего не сказал. Тонкс надела наручники. *** Все вышли на улицу. Рассвет только начинался — небо на востоке серело, снег перестал. Гарри и Рон шли впереди, поддерживая друг друга. Тонкс вела Грейвза. Сириус замыкал, курил, руки дрожали. Драко и Гермиона остались на крыльце. Плечо саднило, кровь застыла, рука почти не двигалась. Гермиона смотрела на уходящих. Гарри пошатнулся, Рон поддержал его за плечо. Грейвз шёл ровно, не оглядываясь. — Всё кончено, — прошептала она. — Нет, — ответил Драко. Голос его звучал хрипло, но в нём не было усталости. — Всё у нас с тобой только начинается. Он взял её за руку. Ладони были холодными и подрагивали, но он не отпускал. Они пошли к остальным, оставляя за спиной чёрное поместье и серый рассвет. А в подвале, на холодном камне, лежала старая вышивка. И ветер, ворвавшийся в разбитое окно, шевелил нитки. И, может быть, тому, кто остался, показалось бы, что кто-то тихо, едва слышно, поёт.