Глава 45. Там, где сходятся звёзды

      Переезд случился не в один день и даже не за один выходной. Всё произошло само собой, исподволь, как будто вещи Гермионы давно ждали этого момента и просто перекочёвывали в квартиру Драко по одной, без суеты и лишних решений.       Сначала появилась зубная щётка в стакане на раковине. Розовая, с полосками, совершенно чуждая строгой бело-серебристой эстетике Малфоя. Он заметил её утром, когда зашёл чистить зубы, и замер на секунду, разглядывая этот маленький цветной бунт. Потом усмехнулся и ничего не сказал. Ему почему-то понравилось, как она там смотрится — яркая, вызывающая, неправильная.       Через два дня на подоконнике в гостиной возник цветочный горшок. Фиалка, конечно. Драко тогда только покачал головой и освободил для неё место среди своих идеально выстроенных книжных полок, сдвинув пару фолиантов по тёмным искусствам. Ещё через день Гермиона притащила три книги по египетской магии, которые, по её словам, «просто не помещались у неё на полке», и они тут же нашли приют на его стеллажах, потеснив старые выпуски «Ведьмополитена» с его физиономией во всю страницу, которые Драко почему-то хранил, хотя ни разу не открывал.       Крукшанкс объявился на четвёртый день. Он вошёл в квартиру с видом короля, возвращающегося в свои законные владения, обошёл все комнаты, критически обнюхал углы и, не найдя ничего предосудительного, запрыгнул на диван, свернувшись клубком на самом мягком пледе. Драко наблюдал за этой процедурой с нарастающим чувством несправедливости.       — То есть, он теперь тоже здесь живёт? — спросил он, когда Гермиона вышла из спальни с очередной стопкой книг.       — Он живёт там, где я, — невозмутимо ответила она. — И не надо на него так смотреть, он этого не любит.       Кот, словно подтверждая её слова, приоткрыл один глаз и уставился на Драко с выражением, которое можно было прочитать только как «ты здесь временно, приятель, я — навсегда».       Они притирались. Медленно, с небольшими стычками, которые заканчивались смехом и поцелуями. Она привыкала к тому, что он выключает верхний свет, потому что «так уютнее». Он привыкал к тому, что она читает за завтраком и отвечает не сразу, потому что «осталось всего только две страницы».       Главные битвы разворачивались на кухне.       — Ты серьёзно ставишь чашку на край стола? — спросила она однажды утром, глядя на кофейную кружку, балансирующую в миллиметре от падения.       — Я всегда так делаю.       — И ни разу не уронил?       — Ни разу.       Через три дня она нашла ту самую кружку разбитой на полу. Драко стоял рядом с виноватым видом и пытался собрать осколки магией, но те никак не хотели склеиваться в прежнюю форму.       — Это была моя любимая, — вздохнула Гермиона, но в голосе её не было злости, только смех.       — Я куплю тебе новую.       — Купишь, конечно. И поставишь её в центр стола.       Он купил. И поставил. Теперь его собственная кружка стояла рядом — на безопасном расстоянии от края.       Были и другие открытия. Оказалось, что Гермиона не выносит, когда кто-то трогает её заколки для волос, но при этом сама постоянно теряет их по всей квартире. Оказалось, что Драко имеет привычку складывать носки по цветам, но при этом совершенно не помнит, в каком ящике лежат его свитера. Однажды вечером Гермиона застала его за разборкой шкафа — он сидел на полу, окружённый ворохом одежды, и смотрел на всё это с выражением глубокой безнадёжности.       — Я не понимаю, как здесь что-то можно найти, — признался он.       — Потому что у тебя нет системы.       — А у тебя есть?       Она с сомнением оглядела гору вещей, потом вздохнула, села рядом и принялась раскладывать всё по полкам с такой скоростью и сноровкой, что Драко только смотрел и поражался.       — Ты пугаешь меня, Грейнджер.       — Это не я, это годы жизни по общежитиям.       Крукшанкс наблюдал за ними с кресла, и время от времени его хвост дёргался, как маятник, отсчитывая секунды до следующей катастрофы. Он уже успел порвать новый плед в спальне, но Драко, к своему собственному удивлению, не разозлился — только вздохнул и пообещал себе, что в следующий раз они купят что-нибудь попрочнее.       А по вечерам они сидели на диване, смотрели на огонь в камине и строили планы. Не грандиозные, не на годы вперёд — просто на ближайшие выходные. Куда сходить, что приготовить, как уговорить Скорпиуса наконец доесть брокколи.       Мир за окном понемногу оттаивал. Снег таял, сменяясь первыми робкими лужами, а по утрам всё чаще слышалась капель. Дни становились длиннее, и даже серое лондонское небо иногда пропускало солнце.

***

      Конкурс рисунка назначили на субботу.       Скорпиус готовился к нему целую неделю, но при этом умудрялся скрывать, что именно рисует. На все вопросы он отвечал загадочным «увидите» и прятал альбом за спину. Гермиона не настаивала. Драко тоже — он вообще в последнее время научился не задавать лишних вопросов, доверяя сыну и его внезапно проявившейся взрослой серьёзности.       В субботу утром они втроём отправились в школу. Скорпиус нёс свой рисунок в тубусе, прижимая его к груди так бережно, будто внутри была не бумага, а хрупкая реликвия. Гермиона держала его за руку, Драко шёл рядом, иногда поглядывая на них краем глаза и улыбался как идиот.       Крукшанкс остался дома. Он смотрел на них с подоконника с таким видом, будто провожал на войну, и даже не попытался увязаться следом — что было верным признаком того, что он признал поражение и смирился с новым порядком вещей.       В холле школы уже было шумно. Дети сновали между стендами, родители толпились у кофе-автоматов, учителя пытались навести порядок. Скорпиуса встретил Тедди, который приехал из Хогвартса специально на выходные, и они сразу же ушли в сторону выставочного зала, оставив взрослых одних.       — Он волнуется, — заметил Драко, провожая их взглядом.       — Это потому, что он самый лучший, — ответила Гермиона, и в её голосе не было сомнений.       Они прошли в зал, где уже развесили детские работы. Акварель, гуашь, карандаш, даже несколько колдографий — всё это пестрело на стенах, создавая удивительный, немного хаотичный, но очень живой калейдоскоп детского воображения.       Рисунок Скорпиуса висел в самом конце, на почётном месте.       Гермиона подошла и замерла.       Это было море. Ночное, тёмно-синее, с серебряными дорожками от луны, которая висела высоко в небе, огромная и почти настоящая. Волны мягко накатывали на берег, оставляя на песке белую пену, и в этом плеске угадывался тот самый ритм, который успокаивает и завораживает одновременно.       А над водой, в звёздном небе, горели созвездия. Их было так много, что казалось, будто кто-то рассыпал горсть драгоценных камней по чёрному бархату. И в этом небе, среди звёзд, Гермиона увидела её.       Асторию.       Не портрет, не чёткое лицо — только силуэт, едва уловимый, сотканный из света и памяти. Она стояла на облаке, укутанном в лунное сияние, и смотрела вниз — на море, на берег, на маленькую фигурку мальчика, который сидел на песке и рисовал палочкой на влажном песке.       А рядом с мальчиком, на берегу, стояла другая женщина. Тоже не портрет, только намёк: кудрявые волосы, развевающиеся на ветру, и рука, лежащая на плече ребёнка.       Гермиона не могла отвести взгляд. Она узнала себя в этом серебристом силуэте, узнала Скорпиуса, узнала Асторию. И поняла, что мальчик нарисовал не просто море и звёзды. Он нарисовал обеих своих мам — ту, что на небе, и ту, что на земле. Он соединил их в одном рисунке, как две половины своего сердца.       — Он сказал, что хотел показать, как вы встречаетесь, — раздался за спиной тихий голос Драко.       Гермиона обернулась. Он стоял рядом, глядя на рисунок с тем самым выражением, которое она так хорошо знала — гордость, смешанная с лёгкой грустью и бесконечной любовью.       — Когда? — спросила она.       — Вчера вечером. Я спросил, почему он так долго рисует одно и то же. А он ответил: «Я не могу их нарисовать по отдельности, пап. Они обе меня любят. И я хочу, чтобы они это знали».       У Гермионы перехватило дыхание. Она смотрела на рисунок, на звёзды, на море, на две серебристые фигуры, и чувствовала, как по щекам текут слёзы — тёплые, светлые, совсем не горькие.       Драко обнял её за плечи, притянул к себе.       — Ты плачешь, — заметил он.       — Это слёзы счастья, — ответила она, вытирая щёки тыльной стороной ладони. — Они не считаются.       Он ничего не сказал, только поцеловал её в висок и прижал крепче. А потом в зал вбежал Скорпиус — раскрасневшийся, взволнованный, с глазами, полными надежды.       — Ну как? Вам нравится? — выпалил он, не дожидаясь вопроса.       Гермиона опустилась перед ним на корточки и посмотрела прямо в глаза. Взяла его за плечи, чуть сжала — так, чтобы он почувствовал, как она серьезна.       — Это самый лучший рисунок, который я когда-либо видела, — сказала она. — И я буду беречь его всю жизнь.       Скорпиус бросился ей на шею, обнял, уткнулся носом в плечо. Она чувствовала, как он дрожит — то ли от волнения, то ли от счастья, то ли от того, что все эти дни ждал этого момента и боялся, что его не поймут.       — Мама, — прошептал он. — А ты теперь всегда будешь с нами?       — Всегда, — ответила она. — Обещаю.       Драко стоял рядом, смотрел на них и чувствовал, как мир наконец становится на свои места. Не идеально, не безоблачно, но правильно. Так, как и должно быть.

***

      Вечером они втроём сидели на кухне. Скорпиус уже почти спал, привалившись к Гермионе, голова его тяжелела с каждой минутой, а веки слипались, но он всё ещё пытался держаться, чтобы не пропустить ничего важного. Крукшанкс устроился у него на коленях и довольно урчал.       Драко разливал чай по чашкам. На столе стояла тарелка с печеньем, которое Гермиона испекла утром, и Скорпиус успел стащить три штуки, пока никто не видел.       — Знаешь, — сказал Драко, садясь напротив, — мне кажется, она действительно нас видела. Астория. Сегодня, на конкурсе.       Гермиона посмотрела на него. В его глазах не было боли — только светлая, тихая грусть, которая уже не ранит, а просто есть, как часть его, как память.       — Я тоже так думаю.       За окном темнело, зажигались первые звёзды, и одна из них, чуть ярче, чуть теплее, горела особенно ровно. Скорпиус поднял голову, посмотрел на небо и прошептал что-то одними губами — неразборчивое, совсем тихое. Гермиона не стала спрашивать, кому он посылает этот привет.       — Скорп назвал меня мамой, — тихо сказала она. — Не «мама Мия», а просто мамой.       — Я слышал.       — Он впервые.       — Я знаю.       Она улыбнулась, провела рукой по волосам мальчика, который уже окончательно заснул, положив голову ей на колени. Кот приоткрыл один глаз, посмотрел на Драко и снова закрыл — с видом того, кто всё давно понял и только ждал, пока остальные догонят.       — Я счастлива, Драко, — сказала Гермиона. — По-настоящему.       Он взял её руку, поцеловал пальцы. Не торопясь, нежно, как будто это был самый важный жест в их жизни.       — Я тоже.       За окном падал снег. Последний в этом году. А в доме было тепло, и в этом тепле они сидели втроём — те, кто остался, и те, кто нашёл друг друга. И звёзды за окном горели так ярко, будто кто-то очень далёкий и очень любящий смотрел на них и улыбался.