Глава 46. Линии сердца

      Апрель в Родопах встретил их зеленью, которой никто не ожидал. В Лондоне ещё было серо и сыро, а здесь, в горах, трава уже пробивалась на склонах, а подснежники сменялись первыми одуванчиками. Дорога от Софии заняла часа три, и всё это время Скорпиус не отрывался от окна, считал коров, овец и почему-то особенно радовался каждому встречному гусю.       — Ты уверен, что она меня не съест? — спросил Драко, когда машина свернула на просёлочную дорогу, а впереди показалась крыша дома, крытая тёмной черепицей.       — Аппетит у неё отменный, — невозмутимо ответила Гермиона, — но ты вряд ли поместишься в печь.       Скорпиус хихикнул. Крукшанкс, сидевший в переноске между ними, дёрнул ухом и снова закрыл глаза. Он уже был здесь однажды и, кажется, одобрил это место.       Бабушка Лида ждала их у калитки. В руках — полотенце, на голове — платок, повязанный по-деревенски, на ногах — резиновые сапоги, хотя на улице было сухо. Она окинула Драко долгим взглядом, потом перевела глаза на Гермиону, потом снова на Драко.       — Здравствуй, змей, — сказала она наконец. — Заходи. Спрашивать всё равно ничего не буду, сама всё вижу.       Драко открыл рот, чтобы ответить, но передумал. Вместо этого он молча поклонился и шагнул на территорию, которая, как он подозревал, станет для него полем боя.       Баня топилась с утра. Живко, домовой, уже успел наносить воды и напарить веники, а теперь сидел на лавке в предбаннике и философствовал на тему того, что «гость в дом — радость в дом, а если гость со своим котом, то радости в два раза больше».       — Ты бы помолчал, — проворчала бабушка, но без злости. — Помог бы лучше огонь поддержать.       — Огонь сам себя поддерживает, если он правильный, — ответил Живко и остался сидеть.       Павел и Мария приехали к обеду. Павел был похож на Виктора — та же ширина в плечах, та же тяжёлая походка, тот же прищур, когда он всматривался в человека. Но улыбался он мягче, и в голосе было больше спокойствия. Мария привезла домашний хлеб, баницу и трёхлитровую банку маринованных перцев, которые, по её словам, «открываются только под мужские слёзы».       — Проверять будешь? — спросил Драко, когда Павел усадил его напротив себя за столом во дворе.       — А смысл? — Павел пожал плечами. — Ты приехал. Уже хорошо.       — Это всё? — не поверил Драко.       — Нет. Завтра встаём в четыре и идём сажать картошку. Посмотрим, как ты после этого заговоришь.       Гермиона, услышав это, прыснула в чай и сделала вид, что ничего не случилось.       Огород у бабушки Лиды был не для слабонервных. Десять грядок картошки, восемь — моркови, кусты смородины и крыжовника, теплица с помидорами и огурцами и неизменная тыква, которая каждый год норовила захватить полдвора. Драко, который за свою жизнь не держал в руках ничего тяжелее палочки и метлы, к концу первого часа посадки выглядел так, будто только что прошёл через ритуал замыкания круга.       — Держи лопату правильно, — посоветовал Павел, которому всё было нипочём.       — Я и держу правильно.       — Слушай, это не змея, она не укусит.       — Это лопата, она не кусается.       — Пока не кусается, — философски заметил Живко, который сидел на заборе и наблюдал за процессом. — А если рассердится, то сам увидишь.       Мария работала в теплице, Гермиона полола грядки с морковью, а Скорпиус носился по двору с местными кошками, которых оказалось не меньше пяти. Крукшанкс взирал на это безобразие с крыльца и иногда снисходительно приоткрывал один глаз.       К обеду Драко высадил ровно семь ведёр картошки и заработал одобрительный кивок Павла.       — Не так плохо, как я думал.       — Спасибо, что ли?       — Пожалуйста, зятёк. Жить будешь.       Вечером была баня. Настоящая, деревенская, с жаром, от которого закладывает уши, и с вениками, которые запарили ещё утром. Драко парился с Павлом и, кажется, впервые в жизни понял, что значит слово «отдыхать».       — Ты чего такой белый? — спросил Павел, поддавая пару.       — Я Малфой. Мы всегда такие.       — Ну, после бани будешь как нормальные люди.       Павел оказался прав. К тому моменту, когда они вышли на крыльцо остывать, Драко был красным, как помидор, и абсолютно счастливым. Гермиона, закутанная в халат, сидела на лавке и улыбалась, глядя на него.       — Ты сейчас как вареный рак, — пошутила она.       — Я как заново родился.       — Рада это слышать.       Бабушка Лида подарила полотенце на второй день. Не в магазине купленное, а своё, домотканое, с вышитыми петухами по краям и рунами, которые Драко узнал сразу — они были из тех же, что на платке Блэквуд, но теперь не перевёрнутые, а правильные.       — Это на счастье, — сказала бабушка, вручая ему свёрток. — И на здоровья. И для того, чтобы в доме было тепло.       — Спасибо, бабушка Лида, — ответил Драко, и это слово вышло у него так естественно, будто он говорил его всю жизнь.       Бабушка кивнула, улыбнулась и ушла кормить кур.       А на прощанье она обняла Гермиону и прошептала что-то на болгарском — такое, от чего та покраснела и уткнулась носом в её плечо. Драко не стал спрашивать, что именно она сказала. Он догадывался.

***

      Бретань встретила их ветром и солью.       Дом Нарциссы и Северуса стоял на утёсе, и море отсюда было видно до самого горизонта. Скорпиус, который не видел его больше года, побежал к обрыву, и Драко пришлось ловить его за капюшон куртки.       — Ты куда?       — Там вода! Много воды!       — Это море, сын.       — Оно так вкусно пахнет!       — Ты как в первый раз.       — Мне так нравится.       Нарцисса ждала их на крыльце. Она поцеловала сына в обе щёки, обняла Гермиону и, взяв Скорпиуса за руку, повела в дом, где на столе уже стоял ужин. Пахло свежим хлебом, травами и чем-то таким домашним, что у Драко сжалось сердце.       Северус вышел из кабинета только к супу. Он кивнул Драко, посмотрел на Гермиону чуть дольше обычного и сказал:       — Выглядишь лучше, чем в прошлый раз.       — Спасибо, профессор.       — Я не профессор уже много лет.       — Привычка.       Он усмехнулся — едва заметно, но Гермиона заметила.       Вечером они вышли на берег. Море было тёмным, почти чёрным, но в воде светился планктон, и каждый шаг оставлял за собой голубоватый след, который тут же исчезал, растворяясь в волнах. Скорпиус бегал по кромке прибоя, пытался поймать светящиеся искры руками и каждый раз удивлялся, когда они таяли на ладонях.       — Как в космосе, — прошептала Гермиона, глядя на свои ноги.       — Ты хотела поплавать среди звёзд, — сказал Драко. — Помнишь?       — Это была мечта. Не план.       — Мечты сбываются.       Он снял рубашку, стянул джинсы и шагнул в воду. Она смотрела на него, не веря своим глазам.       — Ты серьёзно?       — Серьёзнее некуда.       — Вода холодная!       — Ты будешь жаловаться или залезешь?       Она с визгом вбежала в воду. Холод обжёг, но через минуту стало всё равно, потому что планктон светился вокруг них тысячами искр, и казалось, что они плывут по Млечному Пути.       — Здесь неглубоко, — сказал он. — И дно песчаное. Я проверял утром.       — Ты планировал?       — А ты сомневалась?       А потом, на берегу, он вытащил из кармана джинсов маленькую коробочку. Гермиона смотрела на неё, и вода, холодная вода вдруг стала тёплой.       — Я не буду говорить, что ты изменила мою жизнь, — уверенно начал он. — Потому что ты не изменила. Ты сделала её намного лучше.       — Драко…       — Я люблю тебя.       Он открыл коробку. Кольцо было простым — серебряным, с маленьким камнем, который переливался то синим, то зелёным, как море в разную погоду.       — Выходи за меня.       Она смотрела на него, на кольцо, на звёзды под ногами, на звёзды над головой. И плакала. Опять. Но это снова были слёзы счастья, а они, как известно, не считаются.       — Выйду, — сказала она. — Конечно же, выйду.       Он надел кольцо ей на палец, и звёзды в небе вспыхнули ярче, будто аплодируя. Чуть поодаль Скорпиус прыгал и кричал «они поженятся!», а Крукшанкс, которого он тащил на руках, смотрел на это безобразие с кошачьим достоинством.       Нарцисса и Северус стояли на крыльце. Нарцисса вытирала глаза уголком платка, Северус молча смотрел на море.       — Хорошая пара, — сказал он наконец.       — Лучшая, — ответила Нарцисса.       Утром Нарцисса подарила Гермионе браслет. Серебряный, тонкой работы, с гравировкой, которая шла по всей длине — переплетающиеся линии, звёзды и руны, те самые, что были на полотенце бабушки Лиды.       — Это из рода Блэков, — сказала она. — Его надевают женщины, которые входят в семью не по крови, а по сердцу.       — Я не знаю, что сказать…       — Ничего не говори. Просто носи.       Гермиона надела браслет, и он вдруг стал тёплым, будто живым. Крукшанкс, дремавший на подоконнике, приоткрыл один глаз, посмотрел на неё и снова закрыл — с видом «я не просто так за ней все эти годы присматривал».       Перед отъездом Северус позвал Драко в кабинет.       — Сядь, — сказал он, указывая на стул.       Драко сел. Северус стоял у окна, спиной к нему, и смотрел на море.       — Я не умею говорить такие вещи, — начал он. — Но ты должен знать.       — Что?       — Я горжусь тобой. Не тем, кем ты был. Не тем, кем ты стал. А тем, как ты это сделал.       Драко молчал, боясь, что голос его выдаст.       — Твоя мать тоже, — добавил Северус. — Она просто не говорит. Считает, что ты и так знаешь.       — Я очень это ценю.       — А теперь — иди. И не мешай мне работать.       Драко встал, но в дверях задержался.       — Крёстный?       — Что ещё?       — Спасибо тебе. За всё.       Северус не обернулся, но кивнул. И этого было достаточно.

***

      Свадьбу сыграли в Болгарии, в доме бабушки Лиды.       Не было белых платьев и фаты, не было гостей на сотню человек, не было оркестра и пятиэтажного торта. Было солнце, зелень, деревянный стол под старой яблоней и те, кто был нужен. Гарри с Джинни, Рон с Лавандой, Тонкс с Ремусом, Сириус с Амелией, Андромеда с Тедом и, конечно, Скорпиус, который всю дорогу таскал за собой Крукшанкса и клялся, что он ни за что не потеряет кольца.       Платье на Гермионе было простым — льняным, цвета топлёного молока, с вышивкой по подолу, которую бабушка Лида делала целую неделю. Драко был в тёмно-синем костюме, без галстука, с распахнутым воротом рубашки.       Они стояли под старой яблоней, которая в этом году расцвела так, будто знала, для чего её посадили много лет назад. Лепестки падали на плечи, на землю, на подушку с кольцами, которую Скорпиус держал с такой серьёзностью, что никто не решался улыбнуться.       Бабушка Лида благословила их по древнему деревенскому обычаю и сказала всего несколько слов. Что любовь не спрашивает разрешения. Что дом там, где тебя ждут. Что счастье не ищут — его узнают, когда оно уже здесь.       Потом она кивнула Гермионе.       — Твоя очередь, дочка.       Гермиона посмотрела на Драко. На его чуть растрёпанные ветром волосы, на новые морщинки у глаз, которых не было ещё год назад, на его изящные, тёплые руки, которые он протянул ей, даже не заметив этого.       — Я не буду обещать, что всегда буду права, — сказала она. — Потому что это было бы враньём. И не буду обещать, что всегда буду терпеливой, потому что ты знаешь — не буду.       Драко усмехнулся. Рон, стоявший в первом ряду, что-то прошептал Лаванде, но та шикнула на него.       — Я обещаю, что буду с тобой честной. Даже когда правда будет неудобной. Даже когда мне самой будет больно. Я обещаю, что не перестану удивляться тому, как ты умудряешься терять носки в пустой квартире, и тому, как ты смотришь на Скорпиуса, когда думаешь, что никто не видит.       Голос её дрогнул, но она справилась.       — Я обещаю помнить, что ты не обязан был становиться тем, кем стал. Но ты стал. И я буду благодарна за это каждый день.       Она замолчала, и Драко, который смотрел на неё во все глаза, медленно выдохнул.       — Я не умею говорить красиво, — сказал он. — Ты это знаешь. Я могу написать отчёт на двадцать страниц, могу прочитать лекцию о рунах, могу спорить с тобой до хрипоты о том, чья очередь мыть посуду.       — Твоя, между прочим, — вставила Гермиона.       — Сегодня точно нет.       Все снова засмеялись, и даже бабушка Лида улыбнулась.       — Я обещаю, что всегда буду возвращаться. Не потому, что мне больше некуда идти, а потому что вы со Скорпиусом меня ждёте. Я обещаю, что не перестану удивляться тому, как ты умудряешься заваривать чай такой крепости, что ложка стоит, и тому, как ты разговариваешь с Крукшанксом, когда думаешь, что я сплю.       Он взял её руки в свои.       — Я обещаю, что буду помнить: ты не обязана была ждать. Но ты ждала. И я буду благодарен за это каждый день.       Бабушка Лида кивнула, взяла их сплетённые руки и перевязала их вышитым полотенцем — тем самым, которое подарила Драко.       — На жизнь. На радость. На любовь.       Скорпиус, которому надоело стоять на месте, громко спросил:       — А теперь они поцелуются?       — Именно так, внучек, — подтвердила бабушка.       И они поцеловались. Под яблоней, под лепестками, под одобрительный гул гостей и счастливый визг Скорпиуса.       А вечером, когда все разошлись спать, они ещё долго сидели на крыльце и смотрели на звёзды. Гермиона гладила браслет на запястье, Драко держал её за руку.       — Знаешь, — сказал он, — я не думал, что это будет так.       — Как?       — Правильно.       Она прижалась к его плечу.       — Я тоже.