Глава 2. Бодрая

Сердце шумит в ушах. Харрингтон что-то кричит вдогонку, хватаясь за шевелюру, но Билли не слышит, что именно. Инстинкты подсказывают, что нужно бежать, и бежать быстрее, пока учителя или кто-нибудь ещё не успел разглядеть. Отец его убьёт. Просто. Убьёт. Нахер. Харгроув шустро добирается до Камаро. В салоне, кажется, ещё холоднее, чем на улице и торпеда вот-вот покроется инеем, но Билли плевать. Ему сейчас жарко, как никогда. У главного входа всё больше народу. Ученики выходят, оглядываясь, ищут виновника преступления, как в какой-то игре, а учителя группируются в единый поисковый отряд. Конечно, его видели. Его дикую рожу с выпученными глазами, в шоке от собственных действий. Не могли, блять, не видеть. — Сука! Харгроув бьёт ладонями о руль не меньше трёх раз, когда дверь открывается с пассажирской стороны. — Билли! Ты охренел? — Макс давит крик изо всех сил. — Ты что творишь? — Сядь! Ключи вываливаются из бардачка вместе с мелкими бумажками и Билли хватается за них, как за спасательный круг. Педаль газа скулит под давлением, едва Макс успевает приземлиться. Скрип колёс, рёв мотора, пролетающий пейзаж, девчачий трёп — всё это пазлами складывает реальность, но в сознании Билли пульсирует только одно слово. Убьёт Нил умеет делать это разными способами с одинаковой эффективностью. Нужно было только увезти и привезти назад. Больше ничего. Увезти и привезти. Два чисто механических действия, понятных и несложных. Не орать, не напиваться, не разбивать школьное имущество, за которое придётся платить позором и кругленькой суммой. Билли не справился. Опять. Он давным-давно должен был привыкнуть к этому. Провинился — получил. Логика железная, нерушимая, родная. Нил начал испытывать её на Билли лет с десяти, после того, как его первая подопытная решила подать на развод и бесследно свалить за горизонт. Всё бы ничего, с этим можно жить, и жить вполне неплохо, если бы отец не становился злее с каждым годом. Раздражительнее. Чёрт знает почему, может какой-нибудь грёбанный кризис предпенсионного возраста, или типо того, вот только его всё чаще выводили из себя всякие мелочи. Месяц назад, когда Сьюзан готовила на ужин отбивные, Нил выхватил у неё молоток и был в шаге от того, чтобы сломать сыну палец за прогул уроков. Наверняка это была пустая угроза, наверняка, но брать отца на слабо Билли не хотелось по одной единственной причине: ему никогда не было слабо. Нет. К этому нельзя привыкнуть. Камаро проезжает на красный сигнал и резко заворачивает за угол. Нужно что-то придумать. Хоть что-нибудь. Бутылка... Бутылка соскользнула? Да, правильно. Билли махал руками, пытаясь что-нибудь доказать Харрингтону, а та вылетела прямиком в окно. С кем не бывает, сэр? А пил, чтобы согреться. Не хотелось сидеть в машине и тратить бензин... Билли снова врезал по рулю. Это не оправдания, это детский лепет. Во всяком случае, именно так ему скажут. — Останови уже, Билли! Учителя сто процентов уже звонят им домой. Трезвонят наперегонки, кто раньше доложит Харгроуву-старшему о том, какое безалаберное дерьмо он вырастил. Безмозглого дебошира, который не ладит ни с математикой, ни с людьми, ни с собственной башкой. Но уже поздно — Нил знает и без них. Знает, и регулярно напоминает об этом, а разбитое окно только в тысячный раз подтвердит его правоту, так что единственный подарок на Рождество, который светит Билли — это гипс. — Очнись уже! Он чувствует толчок. Потом ещё один, уже посильнее, словно была опасность уснуть за рулём. Билли бросает взгляд вправо: Макс, вся красная, чуть ли не выпрыгивает из сидения, одной рукой копаясь с ремнём безопасности, а второй колотя его время от времени. Нил мог бы с радостью научить её правильно держать удар. — Останови! — кричит Макс. — Билли, останови сейчас же! Прекрати! Он не успевает подумать об этом. Возразить, послать, заткнуть. Билли просто жмёт на тормоз со всей дури, так, что Камаро издаёт сдавленный писк, как последний вздох висельника, а он сам чудом не ломает череп об лобовое вместе с Макс. Она вскрикивает от неожиданности. Проводит ладонью по груди в том месте, где ремень придавил её, часто и поверхностно дышит, хватая ртом мёрзлый воздух. «Цела» — констатирует Билли. Он не знает, обрадовался бы больше, увидев её кишки на стекле, или нет, но мысль о том, что с ней всё нормально, оседает на сердце первой. Окей. Дальше Билли переводит взгляд на свои пальцы — почти белые, сжимающие руль до онемения, — и отдирает их. Он точно не знает, куда ехал. Едва ли смог бы обозначить весь путь и даже потраченное на него время. Известна была только одна величина — скорость, с которой школа Хоукинса удалялась в зеркале заднего вида. Темнота вдоль леса кажется бесконечной. Она поглощает дорогу целиком, заглатывает вместе с разметкой, деревьями и Камаро, что так отчаянно борется с ней светом фар. Здесь нет фонарей. Нет ничего и никого, так что можно не спешить сворачивать на обочину. Макс, наконец, поворачивается. Глаза блестят пламенем, а слова застревают в глотке на ходу. Но они и не нужны. Непонимание. Растерянность. Отвращение. Они с Билли прожигают друг друга взглядом, оставляя уродливые ожоги, наверное, не меньше минуты, а затем Макс хватается за ручку двери, распахивает и выметается из машины. Билли только и видит, как рыжие волосы развиваются от ветра, пока паршивка широкими шагами идёт к лесополосе. Он медлит совсем немного. — Довольна? — орёт вслед Билли, тоже вылезая. — Ты, блять, довольна, сопля? Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю! Крик догоняет Макс, удерживает за джемпер железной хваткой и, в итоге, останавливает. Она стоит и кусает губы, по старой-доброй привычке раздумывая над тем, какую из мыслей можно озвучить, чтобы не оказаться закопанной в этой глуши. Разумно. Просто пиздец, как разумно. — Отвечай! Макс вскидывает руками. — Я не собираюсь разбиваться о какое-нибудь сраное дерево! Билли, ты... От тебя же несёт! Да где ты вообще взял выпивку? — Подсказать адресок? — фыркает он. — Просто вернись и прижми зад обратно к креслу. — Нет! Тебе нельзя за руль! — Да ла-адно, — тянет Билли. — Почему-то раньше ты не съёбывала из-за этого из тачки, а спокойно сидела, поджав хвост! — А ты раньше окна в школе не бил! У тебя что сегодня, обострение? — Макс морщится, будто видит перед собой кучу дерьма, и добавляет: — С меня довольно! Я больше не сяду в машину к психу! Ни за что! Всё. Это звучит, как конец разговора, но Макс и не догадывается, что это конец и для неё. Она умолкает, стараясь отдышаться. Набрать силы для новой порции предъяв, колкостей и обвинений. Билли не даёт ей много времени. Он быстро оказывается рядом, одним своим видом заставляя Макс отступать к лесу. Засранка пятится, перешагивает через кочки и ветви, спотыкается, но вскоре встречает спиной еловый ствол. Побег закончен. Её решимость — тоже. Билли видит это, когда встаёт прямо перед ней, почти впритык, и стискивает ладонью чужое плечо. — Да что ты делаешь? — шёпот Макс растворяется в воздухе вместе с паром. — Отпусти. Билли не отвечает. Большой палец скользит по девчачьей ключице, задевая ворот джемпера, отодвигая его. Кожа и правда гладкая. Гладкая и горячая, и синяки на ней будут смотреться прекрасно. Распускаться по телу, как синие цветы. Билли представляет это, когда надавливает сильнее, а у Макс появляется складка между бровей. Желание передвинуть руку чуть выше, на горло, было нестерпимым, но он ещё держится. Пока. — Ты отвратительно себя ведёшь, Максин, ты в курсе? — голос уже не срывается на крик, не излучает той ядерной злобы, что взрывается внутри крохотным минным полем. Билли говорит это ровно. Как факт. — Слишком много выёбываешься. Ходишь по чужим домам, подвалам... да по всей этой чёртовой дыре. Хамишь. Тычешь средним пальцем, стоит мне отвернуться, думаешь, я не вижу? Или, может, что это нормально? Подожди, как уж там... Адекватно? Знаешь, меня всё это уже достало. Она хватает его за запястье, пытаясь оттолкнуть от себя, но делает только хуже. Билли подходит ближе. Нагибается, скалясь, будто только что загнал жертву в угол и теперь хочет сожрать. У Макс больше нет возможности двигаться. Нет пространства, кислорода. Билли нависает, заполняя собой всю чёртову вселенную, и сердце стучит так, что вот-вот сломает рёбра. Он часто так делал. В смысле, если Макс борзела через край, и вдолбить истину по-другому не получалось. Билли просто держал её, пока у засранки не развивалась клаустрофобия и способность мыслить в верном направлении. Ему нравилось, как гас огонь в её зрачках. Мгновенно сменялся на панику, словно у неё перед носом махали топором, а взгляд рыскал по его лицу, проверяя, как далеко Билли сможет зайти на этот раз. Может, Макс и набралась храбрости за эти пару недель, но кое-что останется на подкорке навсегда, потому что ещё с детства было буквально вшито в самую сердцевину. Билли не знает, кого она в нём видела в такие моменты, — Теда Банди, не меньше, — но её беззащитность грела душу. Это было честно. Откровенно. Ну, и забавно, конечно же. Макс будто сжималась в размерах, как комок снега в тёплых руках, продолжая бороться из последних сил. Между их носами практически не остаётся расстояния и Макс начинает вертеть головой. — Отстань от меня! Её духи уже выветрились. Билли чувствует лишь холод, колющий нос иглами изнутри, и сладкий запах пунша. Смотрит, как рыжие волосы путаются, цепляясь о кору, рвутся, совсем как о расчёску пару часов назад. Блёстки на веках теперь немного размазаны, словно паршивка временами забывала о своём подобии макияжа и тёрла глаза. Их частицы поблёскивают на скулах и висках. Главное, помада на месте. — Что на тебя нашло там? — спрашивает Макс, прекратив слабые попытки вырваться. — Вы со Стивом опять подрались? Я видела его! Что на тебя нашло О, этот вопрос из разряда вечных. Билли на автомате прокрутил воспоминание. Блики, рыжие волосы, песни. Макс танцует с Синклером. Тот тянется к ней, а Билли тянется за бутылкой, похоже, стремясь попасть прямиком в чёрный затылок. Ответ не появился, и воспоминание пришлось повторить. Потом ещё и ещё. Перемотка становилась быстрее, а терпения Харгроува всё меньше, потому что он до сих пор понятия не имел, что на него нашло. — Вот, что бывает, когда годами живёшь с мелкой дрянью за стеной, — невесело усмехается Билли. Сойдёт за объяснение. Для всех. В конце концов, это ведь правда. Очевидная и поверхностная, какие бы отклонения не шли в комплекте. Билли должен следить за ней. Приглядывать. Отгонять всё, что считает лишним, грязным, неподходящим. Это его хренов долг, хотят они или нет, так что придётся смириться с этим. — Мне больно! — шипит Макс. — Боже, Билли, не будь таким говнюком! Раньше она бы не сказала так. Не осмелилась. За спиной осыпала бы проклятьями до тех пор, пока словарный запас не иссяк, но не тогда, когда Билли скоро доползет до критической отметки, а вокруг нет ни одного свидетеля. Недальновидно. Глупо. Макс нехило деградировала за последнее время, всё больше притупляя инстинкт самосохранения. Она продолжает извиваться, зажатая между братцем и деревом, будто это должно помочь выскользнуть, а Билли только сильнее сжимает её плечо. Хочется сломать его. Хочется уничтожить её целиком, несколько раз приложив головой о древесину со всей силы, а не чувствовать её тяжёлое дыхание на себе. Не водить пальцем по шее, не опускать взгляд на чужие губы, когда они так близко к твоим собственным. — Слушай... Эй! — он заглядывает в глаза, которые Макс так старательно прячет. — Стой уже, блять, спокойно! Ты должна уяснить, что мир — отстой, и в нём существуют правила. Их много, но конкретно в твоём стервозном мире правила устанавливаю я. Несложно, так ведь? Макс молчит, и у Билли уже появляется надежда, что она вникает в его слова, но... — Жаль, я тогда промахнулась, — выплёвывает она. — Битой. Лежал бы сейчас в урологическом, и не портил мне жизнь. — Жаль, я ещё тогда не прикончил твоих задротов, — парирует он. — Всё ещё стремишься в шлюхи? Ты почти у цели, поздравляю. Макс замирает. По её телу словно проносится заряд тока, снизу-вверх, и она снова дёргается, то ли в попытке освободиться, то ли стараясь куда-нибудь врезать Харгроуву. Безуспешно. — Так это из-за Лукаса, да? Теперь Билли кажется, что этот ток передался ему. Электричество за секунду распаляет пожар, что сжигает органы до мясной жижи. Надо бы снять все железные предметы на всякий случай. — Я устал повторять одно и тоже, — его голос стал ниже. — И это не со мной что-то не так, это с тобой что-то не так, раз ты, сучка, нихера не понимаешь! — Мы просто танцевали! Всего один раз, и ты совершенно не... Из-за его кожи, да? — Макс чуть приоткрывает рот, будто небеса только что послали ей озарение, и кивает сама себе. — Ты что, расист? Блять. Это что, шутка? Такой теории ещё не было. Билли прикрывает глаза и глубоко вдыхает через нос. Зажмуривается. Даже пытается опять попробовать начать счёт, но в этот раз не доходит даже до трёх. Искрящийся фитиль внутри, наконец, догорает до основания. — Да какая, нахуй, кожа! — взрывается Билли. Он отталкивает Макс. Так, что та с испугу хватается за ствол для опоры, а с ветвей падает немного снега. — Я не хочу просто стоять и глазеть как ты обжимаешься с ним или с кем бы то ни было, ясно? Не хочу! Прозвучало как-то не так. Как-то неправильно. «Не хочу» «С кем бы то ни было» Он застывает, переваривая сказанное. Они оба. Секунды пролетают мимо абсолютно бесследно. Ночь густеет, лес поскрипывает от ветра, что носится между стволов. Билли молится, чтобы какое-нибудь дерево упало прямо на них. Мозг не успевает за языком. Это не новость. Это, блять, обычное состояние для такого придурка, особенно в пьяном виде, но Макс всё равно округляет глаза, словно он признался, что вышивает крестиком по вечерам. — Меня тошнит от этого ещё больше, чем от тебя, — исправляется Билли, слегка всплёскивая руками. Ощущать тепло под одной из них было куда приятнее. Эта поправка не приносит пользы. А возможно, её вообще никогда не существовало, потому что не меняется ровным счётом ничего. Макс, похоже, приклеилась к коре смолой. Или примёрзла. Как бы там ни было, она не продолжает огрызаться, а отводит взгляд на землю и напрягает челюсти. Билли даже не понимает, хороший это знак или плохой. Момент, когда у сводной сестрёнки заканчивались моральные силы для споров, всегда означал, что Харгроув выиграл. Макс становилась податливой. Сговорчивой. Такой, какой и должна была быть с самого начала. Она уходила, смахивая слёзы с остатками дерзости, и вывешивала невидимый белый флаг в своей комнате. Либо, в особо поганый день, продолжала ненавидеть его и желать поскорее сдохнуть под колёсами грузовика, но уже молча. Вот и всё. Так заканчивалось большинство склок: Билли был прав, а до Макс это доходило с сильным запозданием. Сегодня был не тот случай. Вряд ли они вообще к чему-то пришли, кроме того факта, что Билли проебался по всем фронтам. Неожиданно. В первую очередь, для себя. Дыхание постепенно приходит в норму, и Билли отходит подальше. Отворачивается, утыкается взглядом в Камаро, что продолжает одиноко рычать на дороге. Лобовое теперь покрыто тонким белым слоем, как пирожное под сахарной пудрой, свет от фар подсвечивает мелкие хлопья. Хочется курить. Уже губы, сука, сводит, и Билли лезет в карман за сигаретами. В темноте появляется оранжевый огонёк, а затем и дым. Нужно убрать всё это. Отравить никотином, тем ядом, которым пугают детей на плакатах о здоровом образе жизни. Дым доходит до лёгких, течет по венам, заполняет собой всё тело полностью. Он мог бы заполнить и весь чёртов Хоукинс, чтобы здешние деревенщины попросту задохнулись, перестали существовать и мозолить Билли глаза. Наверное, он многого хочет. Чересчур. Если подумать, достаточно было бы заставить исчезнуть и ту мелкую занозу в заднице, что сейчас стоит где-то позади. Так было бы проще. Намного. — Билли... Макс говорит это на выдохе, таким тоном, будто звучание его имени причиняет физическую боль. Режет, оставляя кровавые раны, а потом ковыряется в них лезвием. Это тормозит её. Заставляет топтаться, шмыгать носом с еле слышным «блин», и, наверняка, подбирать подходящие слова для того, чтобы послать нахер Билли с его больными фантазиями. Конечно, как же ещё. Макс трётся рядом с парнями не для того, чтобы позлить его ревнивое величество, а потому что у них, в отличии от Харгроува, ещё осталось немного здравого смысла. Билли Харгроув в своём уме просто не может стоять и смотреть на то, как снежинки облепляют рыжие ресницы. Любоваться этим. Как и движениями под музыку, взмахами битой, плетением долбанных косичек. Как и ей целиком, потому что Макс не должна вызывать ничего, кроме желания переехать от неё в другой штат. Теперь же это было похоже на вирус. Хронический, преследовавший Харгроува не один месяц. Раньше его можно было заглушить пивом, сигаретами, салфетками с номерами и отпечатками губ, но, видимо, не теперь. Он здорово обострился на фоне декабрьских морозов. Пророс, запуская уродливые щупальца в каждую клетку, пока не добрался до самого центра его психованной души, и не перевернул её вверх дном. — Билли, я... Фраза снова обрывается, рвётся, как натянутая нить. Давай же, Макс. Соберись. Скажи, что в твоей жизни не было ничего хуже долбанутого сводного брата, который портил её каждый день. Лез в неё, бесцеремонно и нагло, со своими запретами, мерзкими шутками и бесконечным криком. Скажи, что ненавидишь. Что не просто больше не сядешь в Камаро, а будешь обходить её за километр, как и ту проклятую комнату дома, где всегда орёт рок. Скажи уже, мать твою. Может, тогда всё вновь вернётся на круги своя. Но Макс молчит. Билли всё же решает дать возможность озвучить всё это прямо в глаза. Это весь запас джентльменства, на которое он способен сейчас, пускай пользуется. Главное, вовремя и достаточно убедительно состроить пофигистичное выражение, обозвать ебанутой, и сесть в машину — уже всё равно, с Макс или нет. Едва Билли снова видит перед собой рыжие волосы, засранка перестаёт мяться. Она кусает губы, нервно усмехается, и уже открывает рот, когда Билли резко поднимает ладонь в воздух, пресекая любые слова на самом корню. Макс как всегда не слушается. — Я ведь хотела... — Тихо! — отрезает Билли вполголоса. Он не смотрит на неё. Только на то, что находится позади. Нет, это рычит не Камаро. Деревья. Они движутся. Не так, как от очередного порыва ветра, или от взлетающей птицы. Они трещат, гнутся, будто по лесу пробирается зверь, и Харгроув щурится, пытаясь разглядеть, кто именно. Скорее всего, это бредёт обычный алкогольный мираж, но Билли не припомнил, чтобы тот когда-либо появлялся так явно. И таких размеров. В Индиане ведь нет медведей, так? Он подзывает Макс жестом. Та начинает хмуриться и, по обыкновению, тупить, но до неё всё-таки доходит. Это не медведь. Что-то другое. В темноте ни черта не видно, но зверь, вроде бы, смахивает на волка, разве что уж слишком худого. Даже костлявого. Он крадётся в метрах пятнадцати, похоже, пока не замечая потенциальную добычу. Встаёт на задние лапы, и будто принюхивается с громким хриплым сопением. Бульканьем. У Билли выскальзывает сигарета от этого звука. Макс медленно идёт вперёд, шаг за шагом, словно по тонкому канату над пропастью. Он стреляет в неё взглядом, оценивая, сколько ещё ей понадобится времени на то, чтобы дойти до него без лишнего шума. К счастью, уже не так много, чего не скажешь про путь до Камаро. Билли протягивает ладонь. Макс хватается без колебаний. А существо поворачивает к ним голову. Голову без лица. У этой твари даже не было глаз, но она всё равно видела, чувствовала, ощущала тот страх, что молнией поразил тело. Дальше дело пошло быстрее. Существо бежит вперёд. С рвением отталкивается лапами, из-под которых летят куски снега с землёй, и издаёт клокочущий рык. Блеск серой кожи в лунном свете — последнее, что видел Билли, перед тем, как рвануть к Камаро. Расстояние до неё будто растёт с каждым мигом, увеличивается, как в грёбанном ночном кошмаре. Снег нарочно превратился в гололёд, и Билли едва не свалился пару раз, спотыкаясь о корни деревьев и заодно утягивая за собой Макс под крышку гроба. Она не отпускает его. Держит с такой силой, словно тварь годами охотилась персонально за ней, и Билли был тем единственным, кто способен её спасти. Либо, его просто можно скормить первым. Макс живо ныряет на своё место, пока Билли с разбега перепрыгивает прямо через капот, опираясь на него одной рукой. Рычание нарастает. — Газуй! Скорее! Он вдавливает педаль в пол. Шины издают дикий скрежет об асфальт, словно стираясь до самых дисков, руль выворачивается до упора, из-за чего Макс цепляется за торпеду, чтобы не разбиться к чертям. Камаро разворачивается. Её мотает по дороге, но спустя несколько секунд Билли всё же удаётся её выровнять. — Что это за херня? Что это, Макс? — слова вырываются сами собой, без перебоя и пауз. Она не успевает ответить: сверху раздаётся глухой стук металла и прокатывается по салону, инстинктивно заставляя пригнуться. Зверь на крыше. — Билли, сбрось его! Они слышит шаги. Тварь, похоже, невероятно тяжёлая, потому как железо прогибается под её весом. По стеклу начинает стекать слизь. Бесцветная, вязкая, она оставляет за собой след. Билли не знает, слюни ли это, или какая-то другая телесная жидкость от радости предстоящего ужина, но от одного вида хочется блевануть. Он снова выкручивает руль. Потом ещё и ещё. Камаро кидает из стороны в сторону, резко и лихо, и Билли мысленно благодарит себя за то, что не поменял резину на зимнюю. Он замечает лапу в отражении бокового зеркала. На ней нет шерсти. Есть только когти, — длинные, сука, когти, — которые впиваются в бока крыши, протыкая её и оставляя несколько маленьких дыр. Кончик хвоста, как у ящерицы, тоже периодически мелькает там, когда Камаро заносит на поворотах. Зверь ползёт дальше. Железо скрипит под ним, а руль уже сложнее поворачивается из-за потных ладоней. Макс лезет в бардачок. Открывает его со второго раза, перебирает хлам дрожащими пальцами, выкидывая половину на пол. — Где твой нож? Нож. Складной. Его Билли хранил на случай, если нужно будет припугнуть кого-нибудь, но на деле им приходилось разве что пиво открывать. — Я не знаю! Может, дома или в кожанке, или в другом неведомом месте. Это не важно, с учётом того, что их вот-вот растерзает хреново чудище, и им нечем ответить ему. Нет оружия. Ничего, кроме кулаков и щётки, которой сметают снег с тачек. Макс захлопывает бардачок и, немного подумав, суёт руку уже в карман Билли. — Да что ты... Он не заканчивает фразу, не отталкивает её, не задаёт вопросов. Мог бы, конечно, но Билли сейчас немного занят. Макс роется там достаточно долго, держась за водительское сиденье и за самого Билли, и в конце концов вытаскивает зажигалку. — Серьёзно? — выплёвывает он. — Ты, блять, серьёзно? Зверь прыгает на капот. Почти уже соскальзывает с него, скребётся лапами, оставляя полосы на гладкой поверхности, но всё-таки держит равновесие и забирается обратно. Он прямо перед ними. Макс и Билли замирают. Одновременно, будто эта уродская рептилия обладает гипнозом. Она с интересом смотрит на них, изучая, а потом бьёт по лобовому лапой. Прямо по середине. От первого раза по стеклу расходится множество трещин, до краёв, как паутина. После второго появляется отверстие. Небольшое, но достаточное, чтобы тварь начала тянуться к ним костлявыми пальцами. — Давай на заднее! — кричит Билли. Но Макс всё делает по-своему. Она щёлкает по зажигалке и рывком приставляет крохотное пламя к лапе. Зверь рычит. Нет, он орёт от боли, раскрывая пасть на полную, частями, подобно какому-то цветку. Зубы. Мелкие, острые. Все лепестки усыпаны ими от начала и до конца, соединяясь друг с другом нитями слизи. Билли не может оторвать взгляд от этого зрелища. Он забывает про нож, про бешеную скорость, с которой Камаро не ездила ещё никогда в жизни, про всё, нахуй, на свете. Такого не бывает. Таких не бывает. Тварь выдергивает обожженную лапу, сжимает её. Огонь едва коснулся кожи, но та почему-то плавится и бурлит до самого сгиба. Куски плоти стекают вниз. Это злит его. Зверь начинает стучать по стеклу уже мордой. — Пристегнись! Сейчас же! Билли жмёт на тормоз.