25. «я хочу спрятаться»

      Просто так прийти к Гааре они не могли. Медсестра с именем «Хоки Шиджима» на бейдже вежливо поклонилась и сообщила, что вместе им входить к нему нежелательно — только по очереди, длительность каждого визита не должна превышать пятнадцати минут, все встречи будут проходить в присутствии персонала, в специально отведенной комнате для посещений, к тому же, нельзя приносить ему никаких личных вещей, даже еду и напитки. Будто он был не больным, а заключенным в тюрьме строгого режима.       — Иди ты первая, — сказал Канкуро. — И не смотри на меня так сердито, я не пытаюсь увиливать, — на полтона тише добавил он. — Но мы оба знаем, что тебя Гаара хочет увидеть больше.       С этим Темари спорить не стала. Медсестра открыла перед ней дверь, пропуская в просторную и почти пустую комнату. Ничего, кроме нескольких простых деревянных стульев и низкого столика с закругленными краями. Никаких книжных полок, цветов, картин на стенах, даже окон, и, хотя так было нужно (Раса сказал им, что Гаара порезался осколками разбитой кружки), Темари стало жутко от этой пустоты. Гаара сидел на стуле в знакомой позе — с ногами, обнимая колени, и смотрел будто в никуда.       Медсестра осталась с ними, уселась чуть подальше, в углу, делая вид, что не слушает и занята своими бумагами, но Темари знала — она следит. Впрочем, ей было все равно.       — Привет, — сказала она, сев на стул рядом.       Медленно Гаара поднял на нее глаза. Сфокусировал взгляд, моргнул — на лице отразилось узнавание.       — Темари, — тихо сказал он. Без капли эмоций, но он узнал ее, узнал, узнал! Хотя медсестра предупреждала, что его реакции после приема седативных препаратов будут притупленными, и, возможно, он вообще не станет с ней разговаривать — а он ее узнал!       — Я очень рада тебя видеть, — сказала Темари. — И я очень сильно за тебя испугалась. Почему ты… — она замялась, глянув на медсестру. Та едва заметно кивнула, и Темари договорила, — Почему ты это сделал?       — Что? — Гаара хлопнул глазами.       — Это, — Темари указала на повязку у него на руке; широкий рукав больничной пижамы сполз ниже, открыв запястье. Гаара посмотрел на руку так, словно впервые видел.       — Это…       — Пожалуйста, не делай так больше, — взмолилась она. — Это очень опасно, и если бы с тобой что-то… случилось… Я не знаю, как жила бы дальше.       — Ты бы по мне скучала? — едва уловимо, но в его голосе прозвучали эмоции.       — Я бы очень сильно по тебе скучала. Очень-очень сильно.       Помолчав, Гаара спросил:       — Я тебе нужен?       Темари чуть не расплакалась, но усилием воли взяла себя в руки.       — Да, ты мне нужен. Я скучаю по тебе каждый день, — лгунья, подумала она, какая же ты лгунья, ты о нем забывала, ты развлекалась и отдыхала, много думала о нем на каникулах?       — Я хотел… почувствовать… что-то, — медленно произнес Гаара. — Что-то… хотя бы боль. Я не хотел… умирать. Я бы не стал резать глубоко.       «Я бы не прыгнула», — услышала Темари свой собственный голос. Это было так знакомо… почти знакомо. Не хотелось, но мысль «что, если бы?» не давала покоя; возможно, с Гаарой было так же.       — Не надо так больше, — повторила она. — Если ты снова так сделаешь…       Когда-то, когда они были детьми, Гаара вдруг начал ломать ее кукол. Потом кукол чинил Канкуро, но все равно они были уже не такими новыми, и Темари обижалась, и, когда Гаара в очередной раз отломил ручку ее Барби, она заявила «если ты снова так сделаешь, я буду плакать». Тогда Гаара извинился и больше не притрагивался к ее куклам без разрешения.       — …если ты снова так сделаешь, я буду плакать, — сказала Темари.       Глаза Гаары чуть расширились.       — Я не буду, — прошелестел он. — Больше не буду.       — Расскажи мне, чем ты обычно занимаешься? — попросила Темари, искренне надеясь, что об этом можно говорить — она все время не знала, о чем следует упоминать, а о чем — нет, и будто ходила по минному полю.       — Рисую, — подумав, сказал Гаара. — Читаю… иногда собираю пазлы.       — Я слышала, ты рисуешь песком.       — Да, — его лицо слегка просветлело. — Мне нравится песок. Им очень круто рисовать. Тебе бы тоже понравилось, я уверен.       — А что ты читаешь? — спросила Темари.       — Чаще всего разные энциклопедии. Про животных, про космос… Здесь не так много интересных книг.       — Помнишь, мы все время искали Полярную звезду? — Темари заулыбалась. — И ты всегда показывал мне, где она.       — Да, — или ей показалось, или уголки губ Гаары приподнялись в еле заметной улыбке. — Ты путала ее с Вегой.       Вспомнив, когда она в последний раз видела Вегу, Темари почувствовала, что краснеет. Даже сейчас, даже здесь Шикамару лез в ее мысли.       — Ты знаешь о звездах больше меня, — сказала она. — Теперь, наверное, еще больше.       — Здесь я вижу их только в книгах, — Гаара снова стал печальным. — Ложиться надо рано.       — Когда ты полностью выздоровеешь, то вернешься домой, и мы будем много-много гулять, — пообещала Темари. — Но только когда ты полностью выздоровеешь, поэтому ты должен слушаться врачей и медсестер, принимать лекарства, хорошо кушать и больше никогда-никогда не делать себе больно. Пообещай мне, что постараешься? — рискнув, она протянула ему мизинец. Гаара чуть помедлил, но протянул свой, сцепив с ней пальцы. Клятву, которая звучала достаточно жутко, Темари не произнесла, только покачала их руки три раза, скрепляя обещание.

***

      В больницу их отвез не Раса, а Баки — тот самый «почти как дядя». На Шикамару он смотрел с подозрением, но ничего ему не сказал — то ли не хотел говорить при Темари, то ли решил, что это не его дело. Для серьезных мужских разговоров время точно было неподходящим, и, высадив их из машины, Баки буркнул, что ему нужно еще кое-куда съездить, но он вернется как раз, когда будет пора их забрать, и уехал.       Курить было нельзя даже во дворе больницы, и если бы желания Шикамару отражались на руке Темари, она обязательно бы увидела, что он хочет затянуться сигаретой. Вместо этого он сидел на скамейке под раскидистым кленом и выбивал пальцами ритм по бедру. Солнце заливало все вокруг ярким светом, и день обещал быть жарким. Несколько перистых облаков в ясном небе напоминали мазки кисти.       — Хочешь жвачку? — спросила Нацуме. С ней Шикамару познакомился пару минут назад, до того знал только, что она — девушка и соулмейт Канкуро, но вела она себя так, будто уже стала его другом. В общем-то, он не был против, и протянутую жвачку взял. Нацуме закинула в рот свою.       — Так меньше хочется курить, — сказала она.       — Ты куришь? — удивился Шикамару.       — Нет, но ты же — да? И тебе хочется, а здесь нельзя.       Шикамару моргнул.       — Ты что, Шерлок Холмс?       — Я видела, что ты вчера курил, — терпеливо объяснила Нацуме. — А сейчас ты в стрессовой обстановке, и явно нервничаешь, и не нужно быть Шерлоком, чтобы понять, что у тебя, кроме, собственно, стресса, еще и никотиновый голод. Я вот с удовольствием съела бы чего-то сладкого, но забыла дома свой зефир.       — Здесь есть автоматы, — сказал Шикамару.       — Я хочу именно зефира, а такого, который мне нравится, там нет, — печально сообщила Нацуме. — Но они не будут там долго и скоро мы уедем.       — Угу, — он подпер щеку рукой. Мятная жвачка освежала и отвлекала от мыслей про сигареты, а еще больше отвлекали мысли о Темари — что, если ей станет хуже, когда она увидится с Гаарой? После вчерашнего она не показалась Шикамару грустной — взволнованной, напряженной, сердитой, но не грустной. На руке ни разу не было надписей вроде «я хочу умереть», но, кто знает, как повлияет на нее встреча с братом?       Когда Темари и Канкуро вернулись, он быстро встал, подходя к ней, заглянул в глаза, с опаской выискивая там следы безнадежности или отчаяния, и не нашел. Темари была все еще грустной, злой, уставшей, но он не увидел ни следа той пустоты, что так сильно напугала, когда она поссорилась с отцом и пришла к нему перед их первым свиданием, которое тогда будто и свиданием не было.       — Ты в порядке? — Шикамару чувствовал себя попугаем: повторял это за вчера и сегодня уже не раз.       — Да. Идем, — и она решительно зашагала к автомобилю Баки, который как раз подъехал к парковке.

***

      Был час пик, и, чтобы не стоять в пробке, Баки повез их через менее застроенные районы на окраине Токио. Асфальт здесь был старый, потрескавшийся, с редкими, словно наспех наложенными заплатками. По обочинам тянулись заборы из гофрированного железа; на них мелькали поблекшие от времени рекламными баннерами, на которых едва читались почти стершиеся иероглифы. Пару раз Темари увидела одиноких дзидзо.       Она сразу же прижалась лбом к стеклу — разговаривать не хотелось ни с кем, даже с Шикамару. Баки включил музыку, и заиграла песня Боба Марли — Sun is shining, веселая, подходящая этому летнему дню, но даже солнечное регги не радовало, хотя обычно Темари его любила. Даже если Гааре стало немного лучше, даже если он не будет больше себе вредить (в чем она сомневалась), даже если его лечат… а может, она ошибается и лечение не помогает? Но он разговаривал с ней нормально, не бредил, все понимал… тогда почему вчера он хотел ощутить боль, чтобы что-то чувствовать? Или это было нормально при его болезни даже вместе с приемом лекарств? А если нет?..       Чтобы отвлечься от нахлынувшей тревоги, Темари начала отвлекаться, вспоминая пять вещей, которые она видит… полированные до блеска синие панели проехавшей мимо машины… дерево… темный асфальт под колесами… телефон в руке Нацуме, отразившийся в зеркале заднего вида… чья-то яркая сиреневая футболка в кустах у покосившегося забора.       — Баки, останови машину! — вырвалось у Темари. Служащий в Силах Самообороны и привыкший выполнять приказы без вопросов Баки тут же резко нажал на тормоз.       — Что такое? — спросил он хором с Канкуро и Шикамару.       Не отвечая, Темари дрожащими руками расстегнула ремень безопасности, открыла дверь и вышла из машины.       Это был, наверное, кто-то пьяный, уговаривала она себя. Кто-то пьяный, или кому-то стало плохо… мало ли, что с человеком могло случиться… ну и что, что в газетах писали, что нападения на людей возобновились, и это уже не только похищения… Темари было не до газет, и гулять по ночам в ближайшее время она не собиралась, и ей было все равно, и это, вообще, может, был никакой не человек, а кукла, может, кто-то выбросил куклу, и все…       У нее были длинные светлые волосы, когда-то чистые, и, возможно, шелковистые на ощупь, но сейчас спутанные и испачканные в грязи. На лице — синяки и ссадины. Футболка была задрана, открывая живот, джинсы и белье стянуты до колен. Широко распахнутые темные глаза смотрели в пустоту.       Она не была пьяной, и ей не было плохо.       Ей уже было все равно.       — Темари, не смотри!       Баки схватил ее за плечи, развернул, оттащил в сторону и передал в руки Шикамару. Канкуро встал рядом, но Нацуме подбежала к трупу, осматривая его, и Канкуро, чертыхнувшись сквозь зубы, оставил сестру, побежав к своей неугомонной девушке. Темари обхватила себя руками за плечи — это было слишком… слишком. Слишком сюрреалистично. Слишком абсурдно. Слишком неправильно. Так не могло быть. Так не должно было быть.       — Улица Кото-дори, пересечение с Минами-Кавахара, — доносился до нее голос вызывающего полицию Баки. — Здесь женщина… тело женщины… нет, я ее не знаю… Возможно, ее изнасиловали… она в кустах у заброшенного склада, рядом с забором, прямо у обочины…       Темари уткнулась носом в плечо Шикамару.