28. «я хочу быть сильной»

      Сай и Ино выложились на полную — на сцене актового зала словно появилась сицилийская Мессина. По высоким колоннам из папье-маше, окрашенным так, что походили на сделанные из старого камня, вились искусственные плющ и виноград. На заднике сцены красовалась нарисованная панорама Средиземноморья с озаренными теплым солнцем домами и лазурным морем вдали. На переднем плане стояли вазоны с яркими цветами. Здесь был даже фонтан, из которого лились настоящие струйки воды.       Темари осмотрела себя в зеркало: красное платье из струящегося шелка переливалось на свету, будто созданное из драгоценных рубинов. Длинные рукава свободно ниспадали, закрывая даже пальцы. Вырез на платье, украшенный золотистой вышивкой, открывал шею и ключицы. Ее волосы Ино лично заплела в сложную косу, оставив несколько прядей завиваться в мягкие волны, обрамляя скулы, и лично же сделала макияж: аристократический цвет кожи фарфорового оттенка, черная подводка и тушь на глазах для выразительности, подчеркнутые карандашом брови и розовая помада.       В образе все было в порядке, а слова… она помнила слова? Темари то казалось, что помнит, то — что забыла все до последнего слога. Что, если она облажается, забудет реплику и всех подведет? На репетициях Ино говорила, что в таких случаях нужно просто импровизировать, но Темари сомневалась, сумеет ли так легко сымпровизировать. А может, и сумела бы… Она же работала над этим. Три недели она старательно репетировала и после уроков в школе, и дома. Читала пьесу неисчислимое количество раз. Пыталась понять Беатриче как можно лучше, вжиться в нее, стать ею на сцене — это было важно, Темари привыкла делать все идеально, за что бы ни взялась.       За тяжелым бархатным занавесом слышались шаги, голоса — зал наполнялся людьми, которые пришли посмотреть на их спектакль. Среди них были и Раса с Мей, и Баки, и Канкуро с Нацуме, и родители Шикамару, и родители Ино с Чоуджи — все родственники ее одноклассников.       И она была в первой же сцене.       Не только она; рядом Чоуджи повторял свои реплики, нервно поглаживая приклеенную к подбородку седую бороду, Хината то краснела, то бледнела, теребя кружевной платок, а Коджи, которому предстояло быть гонцом, сжимал свиток в пальцах так, что побелели костяшки.       — Пять секунд до начала! — громко шепнула Ино из-за кулис. Темари выпрямилась. Все шагнули на свои места. Сцену озарил яркий луч света и занавес поднялся.       — Я вижу из этого письма, что герцог Арагонский прибудет сегодня вечером к нам в Мессину! — гордо и с некоторым облегчением проговорил Чоуджи. Коджи в роли гонца был не слишком убедителен, говорил скорее механически — на репетициях он справлялся лучше, сейчас, видимо, не мог расслабиться, зная, что выступает перед множеством людей.       Перед множеством людей… Темари сдержала желание бросить взгляд в зал. Если бы она посмотрела, если бы увидела знакомых — кого угодно — она бы начала стесняться. Нет, подумала Темари, она не на сцене. Она не в Токио, она в Мессине. Никто не наблюдает за ней, кроме Леонато, Геро и гонца, и она сама сейчас — Беатриче.       Лишь бы не пропустить свою реплику… Когда Чоуджи скажет, что лучше плакать от радости, чем радоваться слезам… тогда Беатриче впервые продемонстрирует, что Бенедикт ей небезразличен, иначе с чего бы спрашивала о нем? И спросить нужно не сразу же после того, как Чоуджи закончит говорить, и не перебить его…       Выдержав пару секунд, Темари с легким пренебрежением и ноткой ленивого интереса спросила:       — А скажите, пожалуйста, синьор Фехтовальщик вернулся с войны или нет?       Ей ответили, и после этого все пошло так, как надо. Темари перестала волноваться, она помнила все слова, свои и чужие, она говорила с презрением, маскируя волнение и радость, она насмехалась над Бенедиктом, осыпая его множеством ядовитых слов, но при этом ей совершенно точно не было все равно.       Особенно когда появился Шикамару.       По залу пронеслись восхищенные шепотки девушек: кроме Шикамару-Бенедикта, на сцену вошли Саске-дон Педро и Неджи-Клавдио, по которым сохла почти вся женская половина школы. Саске ступал с таким достоинством, словно вправду был принцем арагонским, и его черный камзол с серебристой отделкой очень ему шел. Неджи был в светло-голубом мундире, длинные волосы собраны в косу. Шино тоже удивил — Темари понятия не имела, как Ино заставила его снять очки, с которыми он не расставался, и оказалось, что у него красивые глаза. Впрочем, рот и нос все еще скрывал высокий воротник.       Киба, как Бальтазар, слуга дона Педро, выделялся меньше, но и он выглядел симпатичным в простом оливковом костюме — но на него Темари взглянула лишь мельком. Даже по принцу и его брату едва скользнула взглядом — интересовал ее совсем другой.       Для Шикамару Ино выбрала элегантный темно-зеленый камзол. Волосы он собрал в низкий хвост, что Темари считала очень красивым. Их глаза встретились, и на сцене словно почувствовались электрические разряды.       Следующие девяносто минут пролетели, как сон — Темари потерялась в том, кем была на самом деле, собой или Беатриче. Кем был Шикамару — собой или Бенедиктом. Кем были они все, пока шло представление.       — Все вздор! Так вы не любите меня? — его голос звучал устало и раздраженно, и все же в нем промелькнули нотки боли. Бенедикт был уверен, что Беатриче влюблена в него, и подслушанный им разговор подтверждал его догадку, сама же Беатриче — опровергала.       — Нет — разве что как друга… в благодарность… — Темари говорила нехотя, сомневаясь и стараясь это скрыть.       — Брось! Поклянись: ты любишь Бенедикта, — пробасил Чоуджи-Леонато с мягкой отеческой укоризной. Клавдио-Неджи и Геро-Хината вмешались, приведя в доказательство написанный Бенедиктом сонет в честь Беатриче, и ее письмо Беатриче, где она писала о любви к нему.       — Ладно, — протянул Шикамару, за недовольством пряча радость, — я беру тебя; но, клянусь дневным светом, беру тебя только из сострадания.       — Я не решаюсь вам отказать, — вздернула носик Темари, — но, клянусь светом солнца, я уступаю только усиленным убеждениям, чтобы спасти вашу жизнь; ведь вы, говорят, дошли до чахотки.       Когда Ино решила включить в сцену этот момент, они спорили только для вида. В глазах Шикамару блеснуло что-то темное.       — Стой! Рот тебе зажму я!       И, шагнув к ней, он ее поцеловал. По-настоящему, не просто прикоснулся губами к губам, и Темари ответила, забыв обо всем — о зале, о тех, кто был с ними на сцене, даже о том, кем была сама. То ли она целовала Шикамару, то ли Беатриче — Бенедикта.       А потом занавес опустился и зал взорвался шквалом аплодисментов.       Только оторвавшись от губ Шикамару, Темари вспомнила, что в зале был Раса, но подумала, что, в крайнем случае, может объяснить это актерской игрой.

***

      Принимая букет алых роз от Даймару, она цвела от счастья не хуже тех самых роз. Шикамару отвел взгляд, чувствуя, что сердится; он не сомневался, что Темари любит его, но все-таки… все-таки Даймару мог бы уяснить, что ему ничего не светит. У него могли быть шансы, если бы Темари не нашла соулмейта, но он знал, что Темари его нашла, и все равно лез со своими цветами… и непонятно, то ли просто купил розы, потому что их дарят чаще всего, то ли хотел таким образом признаться в любви еще раз — из-за увлечения Ино Шикамару с детства знал ханакотоба и европейский язык цветов так же хорошо, как родной японский.       Даймару и так дважды проиграл, напомнил он себе — и Темари его отвергла, и в спектакле он не поучаствовал, потому что пьесу пришлось сократить, чтобы она уместилась в девяносто минут, и роль Даймару вычеркнули. И все равно…       От мыслей о радостной улыбке Темари, адресованной другому, Шикамару отвлек звонок. Нехотя он вынул телефон, но от имени на экране будто ледяной водой окатило — «детектив Шимура». После того, как они дали показания в участке, обменялись с ним номерами, чтобы, если появится необходимость, поделиться новой информацией, значит, необходимость появилась.       — Алло?       — Нара-сан? Появились новые обстоятельства по делу Югито Нии, и нам необходимо, чтобы вы с Сабаку-сан подъехали в участок. Сейчас же, если это возможно.       Сейчас? Шикамару посмотрел на свои часы — почти восемь вечера. Но детектив не стал бы вызывать их зря, значит…       — Хорошо, — сказал он. — Скоро будем.

***

      Поздним вечером полицейский участок выглядел еще более серым и безликим, сливаясь с темнотой. Лишь несколько окон на верхних этажах светились тускло-желтоватым светом.       Баки безупречно правильно припарковал свою темно-зеленую Toyota Crown у обочины улицы, метрах в двадцати от входа в участок. Когда Шикамару сказал Темари, что их вызывают, она тут же набрала его номер, несмотря на то, что здесь же, в школе, был ее отец — от него они попросту ускользнули, как и от Мей, и от Канкуро с Нацуме — тем почему-то детектив не звонил, как и Баки, из чего Шикамару заключил, что произошло нечто, касающееся только их с Темари, и он боялся, что это связано с Хиданом — и частично надеялся, что Хидана поймали и им нужно его опознать.       В главном холле участка было пусто и так тихо, что звук их шагов гулко отдавался от натертого до блеска пола. Звон телефона, раздавшийся где-то в глубине коридоров, прозвучал неожиданно резко, так, что Темари вздрогнула и Шикамару взял ее за руку. За стойкой сидел офицер Хаятэ, уткнувшись в экран компьютера, но, услышав их шаги, поднял голову, и, вежливо поздоровавшись, проводил их к детективу Шимуре, на этот раз не в допросную, а прямо в его кабинет. Мебели здесь было больше, чем в допросной, но помещение все равно мало от нее отличалось. Бумаги на столе лежали огромными аккуратными стопками. Единственное окно выходило на стену соседнего здания.       Присутствие Баки было не обязательно, и он остался ждать в холле. Темари и Шикамару сели на предложенные им стулья. Детектив Шимура кашлянул, прочищая горло.       — Позвольте мне перейти сразу к делу. Это касается Хокумон Таюи, которая была вашей одноклассницей, я прав?       — Да, — нервно сказала Темари. — Мы учились в одном классе на первом году старшей школы.       — Она покончила с собой в апреле, — продолжил Шимура. — Сбросилась с крыши одного из заброшенных зданий в промышленной зоне, недалеко от школы. Ее тело было найдено примерно в семь утра прохожим, который совершал утреннюю пробежку. Оно лежало на асфальте внутреннего двора, прямо под стеной здания, в небольшом закутке, который плохо просматривался извне. Удар пришелся на голову и грудь. Вокруг было немного крови.       Темари вздрогнула. Шикамару пожалел, что не может приказать детективу заткнуться.       — Таюя не оставила предсмертной записки. Мы пришли к выводу, что это обычное самоубийство, но вчера ее родители, приводя в порядок ее вещи, нашли в ее тетрадях рисунки — она рисовала красное облако. Тот самый знак, который был обнаружен на теле Нии Югито. Кроме того, она рисовала другой знак — треугольник внутри круга.       Теперь вздрогнул Шикамару — треугольник внутри круга?..       — Знак Джашина! — выпалил он. Шимура и Темари уставились на него с одинаковым удивлением. Коротко чертыхнувшись из-за заедающей молнии на сумке, Шикамару вынул ту самую недавно найденную брошюру и протянул ее детективу. Тот вцепился в улику, как коршун в пойманную жертву, перелистывая страницы и пристально всматриваясь в каждую.       — Где вы это взяли, Нара-сан?       — Нашел на дороге, когда подходил к школе. Кажется, — Шикамару задумался, — это было тогда, когда я шел мимо старой мусорки на Кагебоши-дори, возле школьных ворот. Ветер швырнул это прямо мне под ноги.       Детектив напрягся и снова напомнил ему пса, почуявшего добычу.       — Вы помните, когда это было? До или после того, как обнаружили тело Нии Югито?       — После. Я полистал эту брошюру, — решился Шикамару, — и наткнулся на строчку «Умрет кто-то в день, когда на небе запылают алые облака». И вспомнил, что когда нашли тело, перед этим закат был очень-очень красным.       — Что вы знаете о Джашине? — Шимура поднял на них пристальный взгляд.       — Ничего, — пробормотала Темари. Шикамару сказал:       — Только то, что прочитал в брошюре. Он бог смерти и разрушения, а его последователи считают мир прогнившим, фальшивым и полным лицемерия, и хотят вернуть его к изначальному состоянию, как там говорилось… «чистого небытия». И, судя по всему, они приносят человеческие жертвы… либо это просто их цель. Либо Нии Югито стала жертвой.       — Что, если Таюя тоже? — вырвалось у Темари. — Что, если она не покончила с собой?..       — На данный момент мы не исключаем такой вариант, — признал детектив. — На первый взгляд тогда все указывало на самоубийство, но теперь… Скажите, никто из ваших знакомых в последнее время не стал вести себя странно? Например, иначе одеваться или говорить о каких-то вещах, которые раньше были ему не свойственны?       Шикамару и Темари переглянулись.       — Вроде бы… нет, — сказала она. — Я думала, что Таюя покончила с собой, потому что принимала наркотики. Все так думали… она предлагала мне экстази… — ее голос дрогнул. Шикамару ужасно захотелось ее обнять.       — Когда она предлагала вам экстази? — снова напрягся детектив. — Это происходило часто? Вы знаете кого-то еще в вашей школе, кто употребляет или распространяет наркотики?       Темари уже открыла рот, чтобы ответить, но…       «Таюя умерла из-за тебя», — прозвучал в ее голове голос Кидомару. Сломанный, опустошенный голос, как будто тогда он сам умер внутри — может, он любил Таюю? Или был ее соулмейтом? Или то и другое?       «Таюя умерла из-за тебя».       Кабинет детектива словно сузился. Темари показалось, что она падает в ледяную воду, и видит все тоже из-под воды — размытым, нереальным. Голос детектива звучал, как белый шум.       «Таюя умерла из-за тебя».       По телу прошла волна дрожи, ее затрясло, как в лихорадке и каждую клеточку тела пронзил невыносимый ужас: может, это правда из-за нее… а если ее убьют следующей… а если тогда, когда Хидан на нее напал, он хотел не просто изнасиловать ее, а убить, и, если бы не Шикамару, ее тоже нашли бы мертвой со знаком алого облака на теле…       — Темари! — голос Шикамару прорезался через шум в ушах. Он крепко сжал ее руку, не больно, но ощутимо, и обратился к Шимуре, — Детектив, можно нам выйти на минуту?       Опять ее защищают… опять за нее заступаются… сколько можно?       — Все в порядке, — отчеканила она, вырвав ладонь из руки Шикамару, возможно, слишком резко. — Больше в нашей школе я не знаю никого, кто связан с наркотиками.       — Хорошо, Сабаку-сан, думаю, на сегодня достаточно, — мягче проговорил Шимура. — Спасибо вам обоим за сведения, это очень помогло. Если вы не против, эта брошюра останется у нас, а вы можете идти, но, пожалуйста, оставайтесь на связи, и если заметите что-то необычное или подозрительное, немедленно сообщите мне.

***

      Как только они вышли из участка, Шикамару крепко обнял Темари, прижав к себе и покачивая в объятиях. Мгновение думал, что она вырвется, но она лишь прижалась крепче, обхватила его руками за плечи, сжимая пальцы на ткани куртки. И как он мог ее — такую — отпустить сейчас? Только что это была насмешливая и язвительная сицилийка, блистающая на сцене, и вдруг она снова стала потерянной девочкой, и держалась за него, как за якорь в бушующем море.       Как надо говорить… что советовала Ино… «Я здесь»? Прозвучит так по-идиотски, что она может даже успокоиться. «Я понимаю, что тебе…» — да ни черта он не понимает, что она чувствует, страшно ей, грустно или она злится… Какая же проблемная женщина…       — Я в порядке, — сказала Темари ему в шею то же самое, что детективу. — Пойдем, — но с места не сдвинулась.       Баки курил у своей машины, делая вид, что совершенно на них не смотрит. Шикамару чуть отстранился, взяв ее лицо в ладони и обрадовался, что в глазах не было той жуткой пустоты.       — Пойдем выпьем кофе? — спросил он. — Здесь должно быть какое-то кафе. Где продаются сладкие каштаны.       — Кафе? — удивленно моргнула Темари. — Тебя разве не ждут дома?       — Нет, — соврал Шикамару. — А тебя?       — Подождут, — отмахнулась она, и совершенно обычным голосом окликнула Баки, — Здесь есть кафе?       — А как же! — заулыбался он, метко выбрасывая сигарету в урну и шутливо-услужливо распахивая дверь автомобиля. — Прошу садиться, химе-сама!