31. «я хочу убежать»

      Солнце озаряло кладбище ясным и еще теплым светом, на небе было всего одно облако, и то раздувал ветерок, а воздух, прохладный и чистый, пах свежестью и благовониями. Где-то далеко, на городских магистралях, кипела жизнь, но здесь гул машин был едва слышен и сливался с шепотом ветра в соснах и пением птиц. У надгробий росли вечнозеленые кустарники, за многими могилами возвышались сотоба, кое-где старые камни поросли мхом.       Темари не чувствовала здесь ни страха, ни особой скорби; она не помнила мать, даже не знала дедушку, и посещала кладбище лишь чтобы выразить уважение, потому, что так было принято. Отчасти ей нравилось это место, полное покоя и умиротворения, и Канкуро тоже не выглядел печальным. Раса недовольно поджимал губы, и Темари подумала, что он точно всего лишь выполняет долг, и, будь его воля, провел бы это время с Мей, а не убирал могилу умершей жены, которая его предала.       Камень, под которым покоился прах Каруры, был чистым, но они все равно принялись за работу: Раса поливал надгробие водой, Канкуро протирал щеткой, а Темари, опустившись на колени, выдергивала сорняки из земли у основания памятника — и вдруг почувствовала на себе чей-то взгляд. Подняв глаза, посмотрела на дальние ряды надгробий — за широким стволом старой сосны мелькнули рыжие волосы.       Нет, это не мог быть тот самый, сказала себе Темари — разве мало на свете рыжих?.. Она заставила себя думать о другом, сосредоточившись на сорняках. Потом, закончив с уборкой, они поставили в вазу белые хризантемы, и Раса зажег благовония, и сладковатый дым тонкой струйкой поплыл к небу.       Сложив ладони и склонив голову, Темари закрыла глаза, и, как всегда, когда так делала, попыталась представить Каруру, вспомнить ее, хотя бы обрывочно, хотя она и не могла помнить по-настоящему — но не выходило даже представить. Все, что она видела — тот мелькнувший перед глазами рыжий блик.       — Мы пойдем к дедушке, — сказал Раса, прерывая молчание. — Ты с нами?       — Еще немного побуду здесь.       Дедушка умер еще до рождения Темари, и вряд ли обиделся бы, если бы она пришла к нему позже отца и брата. Раса не стал настаивать, и, убедившись, что подношения на могиле лежат аккуратно, вместе с Канкуро зашагал по хрустящей гравием дорожке.       Темари снова сложила руки в молитвенном жесте, но не говорила с Карурой и не думала о ней — пристально сканировала все вокруг, уверенная, что за ней снова следят — но где тот, кто следит, не знала.       — Здравствуй, — раздалось над ухом. Темари дернулась всем телом, чудом не закричав, вскинула голову — рядом с ней стоял тот самый мужчина из торгового центра. Из мэйд-кафе. Из Акацуки. Почему-то он показался ей смутно знакомым — не потому, что она видела его год назад.       — Я закричу, — предупредила его Темари.       Он по-птичьи склонил голову набок.       — Не нужно. Я всего лишь хочу отдать дань уважения, если позволишь.       Темари шагнула в сторону. Мужчина опустился на одно колено у могилы, оставив рядом с подношениями цветок адениума, бережно, почти любовно погладил кончиками пальцев лепестки, с нежностью глядя на высеченное в граните имя Каруры, и тогда Темари подумала — что, если он и был тем самым, с кем она изменила Расе? Он был рыжим, и Гаара был рыжим… Тогда зачем он за ней следит?       А если он все еще влюбленный в Каруру безумный сталкер, и проецирует свои чувства на Темари, которая выросла очень похожей на мать?.. По спине у нее пробежал холодок.              — Здесь так красиво, — проговорил мужчина, взглянув на нее снизу вверх и не спеша подниматься на ноги. — Совершенное искусство вечности. Вечная красота…       — У-угу, — кивнула Темари. — Я… я пойду?       — Иди, — как будто разрешил он, и Темари, развернувшись, зашагала туда, куда ушли отец с Канкуро, почему-то ожидая, что ей в спину что-то бросят или схватят, но не бросили и не схватили, и, когда она раскладывала охаги на могиле дедушки, больше не замечала рыжины даже боковым зрением.       Но ее это не успокоило.

***

      Пообещав, что защитит Темари, Шикамару совершенно не был уверен, что сможет, но, как только вернулся домой, проводив ее, сразу же начал делать то, что умел лучше всего — мыслить, и, пролистав все статьи о Нии Югито, какие только нашел, пришел к выводу, что лучше всего будет поговорить с ее парнем лично. Конечно, тот мог отказаться обсуждать такие вещи со старшеклассником, но стоило попробовать, и, проведя за компьютером еще час, Шикамару нашел адрес Хана, порывшись в частных базах данных — он жил в Мэгуро, недалеко от Сэтагая, меньше получаса езды на поезде.       Оставалось надеяться, что это поможет.       Медленно клонящееся к закату солнце озаряло тихие тенистые улицы. Дом Хана оказался двухэтажным особняком с искусно отделанным фасадом и большими окнами. На небольшом крыльце стояли три вазона с хризантемами. Рядом с входной дверью стоял велосипед. В окне второго этажа виднелся слабый, рассеянный свет — видимо, экран телевизора или компьютера. Почтовый ящик не был переполнен, но и пустым не был — обычное количество газет и счетов. Изнутри дома не доносилось ни звука, ничего, кроме стрекота цикад в саду.       Решившись, Шикамару нажал кнопку домофона и сказал:       — Здравствуйте. Я хотел бы поговорить о Югито Нии. Это очень важно.       Какое-то время ему не открывали, и он начал думать, что не откроют совсем или что Хана нет дома — велосипед мог принадлежать Югито, а светящийся в окне экран могли забыть или намеренно оставить включенным, но тут дверь открылась и на пороге показался очень высокий человек со слегка взъерошенными темными волосами, и удивленно приподнял брови — вероятно, ожидал увидеть сотрудника полиции или хотя бы кого-то более взрослого (хотя Шикамару был уверен, что выглядит старше своих лет).       — Простите, вы…       — Нара Шикамару, — представился он.       — Вы от детектива Шимуры?       — Можно сказать и так. Я могу пройти? — настаивать не хотелось, но и во дворе говорить было не лучшей идеей. Хан тоже это понял, и отступил назад, пропуская Шикамару в дом.       — Хотите чая?       Отказываться он не стал — чай мог настроить Хана на благодушный лад, и прошел следом за хозяином дома на кухню. Большие окна выходили во внутренний двор, на стенах висели фотографии — на одной девушка, которую Шикамару запомнил мертвой, весело смеялась, держа на руках пушистого рыжего кота. На столе стояла кружка с изображением кошки, на дне которой остались следы заварки. К холодильнику были прикреплены магнитами записки, на одной из них значилось «люблю тебя» и пририсовано сердечко.       Здесь все еще жила Югито, и Шикамару стало очень жаль Хана. Если тот был соулмейтом погибшей, участь его ждала гораздо худшая, чем скорбь.       Взяв кружку ароматного чая, Шикамару сел за стол, но не торопился пить. Хан, буквально обрушившись на стул напротив, сделал большой глоток.       — Так о чем вы хотели поговорить, Нара-сан?       — Пожалуйста, — сказал он, — расскажите мне о том дне, когда Югито… — слово «погибла» Шикамару произнести не решился, но Хан договорил сам:       — Когда ее убили, так? Зачем вам это знать? Вы не похожи на полицейского или журналиста.       — Видите ли… — лицо у Хана было доброе и открытое, и Шикамару подумал — что будет, если он скажет правду? — Видите ли, на мою девушку тоже напали Акацуки. Это произошло год назад. Она выжила… как и Нии-сан.       Хан еле заметно вздрогнул.       — Думаете, они придут за ней?       — Почти уверен. И еще почти уверен, что они действуют по одинаковой схеме, потому и спрашиваю вас. Вы не обязаны отвечать мне, но я буду очень признателен, если ответите. Возможно, вы спасете этим две жизни.       Хан печально опустил глаза.       — Ладно, — сказал он. — Мне уже все равно… а вам, может, повезет больше. Если это пригодится, я расскажу все. Хотя и рассказывать особо нечего — просто Югито ушла, не сказав, куда идет, а потом ее… нашли. Я думал, у нее какие-то дела на работе, у нее не было привычки отчитываться, куда она идет… И я не волновался, пока не… — он провел ладонью по лицу. — Простите. В общем, я не знал, куда и почему она ушла, а потом решил убрать ее вещи в шкаф и из ее кофты выпало письмо. Я уже отдал его следователю, как улику, но помню, что там было написано — от нее требовали, чтобы она пришла к старой автобусной остановке на Кото-дори. Она всего в сотне метров от перекрестка с Минами-Кавахара… Если она не придет, в письме угрожали ее бабушке. Бабушка Югито в доме престарелых, забрать ее оттуда нельзя по ряду причин, и я думаю, поэтому Югито и пошла туда. Полиции сообщать ей тоже запретили… она могла бы сказать хотя бы мне, — его лицо исказилось болью. — Наверное, понадеялась на свои навыки карате… или думала, что успеет вызвать полицию…       Шикамару сложил руки в позе, которую Ино шутливо называла «позой мыслителя». Если Акацуки действовали так с Югито, значит, могут повторить тот же сценарий и с Темари, и, если так… вероятно, будут угрожать Гааре, который находится в больнице, вдали от дома… знают они об этом или нет, у Темари сильнейшая привязанность к брату, и она может даже ничего не сказать ему, Шикамару, понадеявшись на себя, как Югито…       — Мне очень жаль, — сказал он Хану, снова взяв чашку и на этот раз сделав глоток. — Правда, очень жаль. Большое спасибо вам, что рассказали, вы действительно очень помогли. Я пойду, больше не буду вам мешать.       — Да что мне мешать, — криво усмехнулся Хан. — Мне полгода осталось или меньше, но по ощущениям — я уже там, где она, — он кивнул на фото улыбающейся Югито. — Это очень больно. Очень. Непередаваемо. Постарайся не потерять свою родственную душу, парень.       — Обязательно, — пообещал Шикамару и ему, и себе. Что еще сказать этому несчастному человеку, он не знал, и поспешил выйти из дома.       Первое, что ему бросилось в глаза — закат, пылающий на горизонте ярко-алыми пятнами крови.

***

      Чтобы отвлечься от мыслей и тревоги, Темари решила приготовить для Шикамару не просто обычное классическое бенто, а что-то оригинальное, и начала с риса. Очень удачно кухню никто не занимал — Раса и Мей ушли то ли в кино, то ли в ресторан, то ли в ресторан и в кино, Темари в это не вникала, и она могла делать дома, что угодно.       Сначала она аккуратно протерла полоски сушеной комбу, стараясь одновременно удалить с них белый налет и не смыть полностью, а потом положила в кастрюлю с рисом и залила туда нужное количество воды — таким образом, рис варился в бульоне из комбу, приобретая морской аромат и глубокий вкус. Пока рис готовился, Темари разделала скумбрию и смешала в сковороде светлую мисо-пасту, саке, мирин, немного сахара и воды — получился густой ароматный соус. Когда он закипел, Темари опустила в него кусочки скумбрии, чтобы те тушились на медленном огне.       Комбу она тоже решила потушить — нарезала, обжарила на кунжутном масле, добавила соевый соус, мирин, щепотку сахара и тушила до тех пор, пока водоросль не стала мягкой и не впитала в себя всю сладковато-соленую смесь.       Все готовые блюда Темари сложила в бенто-бокс; рис получился рассыпчатым, с едва уловимым привкусом моря, как она и хотела, и скумбрия выглядела очень аппетитно — темная кожица контрастировала с белым мясом. К комбу Темари добавила несколько ломтиков маринованного имбиря, и, поставив бенто в холодильник, решила наконец заняться учебой — опять-таки, чтобы занять мысли чем-то другим.       Когда она открыла сумку и начала вынимать учебники, вдруг нащупала что-то странное — это мог быть листок бумаги или закладка, но Темари была уверена, что не оставляла между книгами ни то, ни другое.       Медленно она вытащила из сумки конверт — без обратного адреса, без марки, без имени, просто запечатанный. Перевернув его, Темари тихо ахнула — на бумаге был изображен треугольник в круге, знакомый ей символ Джашина.