6. Амарант

2005 год

      — Эта чёртова ведьма — моя не прекращаемая головная боль. Спорить с ней всё равно что спорить с ребёнком. Грейнджер нужно, чтобы последнее слово всегда было за ней! — бросил Драко, снимая с себя фартук резким движением.       — И ты дал ей последнее слово, — отметил Шон и присел на скамейку, потирая шею в районе лимфоузлов.       — Я бы не выдержал видеть её каждый день в этом кафе на протяжении десятилетий, — ощетинился Драко, переодевая рубашку на серый свитшот.       — А я бы выдержал, она вполне симпатичная, — хмыкнул Шон, сложив руки в замок. Драко на это вскинул бровь, расстёгивая ремень на брюках. — Что? — Шон закатил глаза. — С Рейчел у меня ничего нет, кроме секса!       — И скажи ещё, что виноват в этом не ты, — губы Драко дёрнулись в улыбке, и Шон встал, пошарив в брюках.       — Удачи на свидании, — он похлопал Малфоя по плечу, внезапно проведя своей ладонью до его, вкладывая в руку что-то квадратное. — Не целуйся на первом свидании, а если и целуешься, то, — он повысил тон до тона противной учительницы и улыбнулся, продолжая манерно: — целуйся безопасно.       — Да, мамочка, — ответил Драко, и над его головой почти материализовался нимб, хотя внутри разгоралось негодование. — Ты думаешь, мне нужно объяснять это в двадцать пять?       — Не знаю, были ли у вас уроки полового воспитания в вашей католической школе, старик, — Шон снова улыбнулся. Драко закатил глаза и подтолкнул его к выходу. Перед тем как закрыть за собой дверь, тот заговорщицки прошептал в щель между дверью и стеной: — Если ты соберёшься вести её домой — напиши смс, я приберусь!       Драко оставил это без ответа, захлопнув железный шкафчик с такой силой, что по небольшому помещению раздалось эхо. Отдалённо послышался смешок Шона.       Драко отпросился у администратора на несколько часов раньше, а та обворожительно улыбнулась и ответила добрыми словами, подразумевающими флирт.       Грейнджер уже ждала: ходила из стороны в сторону около лавочки, не позволяя себе присесть. А она, как оказалось, не изменяла себе: длинная юбка по щиколотки, чёрные лоферы, нежно-голубой свитер и волосы, аккуратно собранные в пучок. От ветра пара прядей выбилась, обрамив лицо, изменившееся за годы: цвет кожи наконец приобрёл здоровый вид — появился румянец на щеках. В фигуре угадывалось, что Грейнджер набрала вес и перестала выглядеть как скелет, которого нелепо украсили одеждой. У неё даже изменились форма бровей и, кажется, цвет глаз стал более тёмным, глубоким.       — Привет, — Драко подошёл к ней, и только после этого Грейнджер отвлеклась от пересчёта брусчатки. В его голосе не было никаких эмоций — просто приветствие, какое говорили коллегам и неблизким друзьям.       — О да, привет, — Гермиона постаралась прийти в себя и покачала головой, сразу объясняясь: — Была глубоко в своих мыслях, не заметила.       Ей удалось рассмотреть Малфоя дольше, чем в другие разы. Его фигура, раньше тонкая и стройная, теперь была накачанной и рельефной. Серый свитшот обтягивал бицепсы, словно демонстрировал каждый мускул, а чёрные прямые брюки идеально сидели на широких икрах и бёдрах, подчёркивая атлетически сложенную фигуру.       Драко стоял так, что освещался мягким естественным светом. Лицо его оставалось таким же худым, с острыми чертами, но они скрадывались лёгкой светлой щетиной. Высокие скулы, прямой нос тоже неизменны. У Драко были по-прежнему глубокие голубые глаза, похожие на гладь замершего озера, и светлые, почти белые ресницы. Теперь в пронзительных глазах считывалось уже не отчаяние, а спокойствие, а он сам выглядел не просто красиво, а внушительно. В образе этом больше не было мальчишеской небрежности — только мужественная собранность.       Гермиона увидела не только знакомые черты, но и нечто новое, успокаивающее.       — Мы можем сходить поужинать, — предложил Малфой, пока она разглядывала его татуировки, боясь встретиться с холодными голубыми глазами снова. — Пройтись пешком или доехать на машине.       Он показал ключи от красного жука, которого когда-то выкупил у Шона.       — Длительные прогулки для меня проблематичны, — Гермиона не заметила, как положила ладонь на бедро, всё-таки сдаваясь и поднимая голову, чтобы встретиться взглядами. — Я была бы не против поехать на машине.       А он тоже смотрел в её глаза, словно не мог насытиться этим небольшим украденным моментом.       — …Да, давай на машине, — Малфой словно пришёл в себя и пошёл вперёд широкими шагами. Гермионе, чтобы успеть за ним, пришлось семенить следом.       На парковке Малфой открыл для неё дверь автомобиля, и Гермиона, слегка приподняв юбку, неуклюже села на переднее сидение. Он закрыл дверь и на секунду задержался, прежде чем сесть за руль.       Всё было под контролем.       Оказывается, аромат её духов мог стать удавкой на шее. В салоне автомобиля бежать от запаха ванили и апельсинов некуда — только глубоко дышать, впитывая аромат.       Первые семь минут они молчали; Гермиона то смотрела в окно, то украдкой на его лицо. Щетина действительно смягчала острые черты лица, которые изменились так сильно, что она физически ощущала дискомфорт от понимания, что, возможно, это не тот Драко Малфой, который заканчивал седьмой курс.       Малфой включил радио лёгким движением руки, и Гермиона снова почувствовала, как ей неуютно. Ладони сильно взмокли, как и спина.       Он заговорил первым; его низкий голос переплетался с песней «Sail away», которую, кажется, Гермиона заслушала до той степени, что могла спеть сразу, разбуди её посреди ночи.       — Рассказывай, Грейнджер, — тон словно и не менялся, в отличие от внезапно повзрослевших черт лица.       — С самого начала? — зачем-то уточнила Гермиона.       — С окончания школы, — в ответ уточнил Малфой, плавно поворачивая руль.       Гермиона покосилась на его руки. На предплечье струились татуировки, красиво переплетаясь с венами. Дракон с распахнутыми крыльями обвивался вокруг руки плотным кольцом, скрывая уродливую, покрасневшую с годами метку.       — Я работаю целителем, — начала Гермиона и хотела продолжить, но Малфой так громко хмыкнул, что она ощутила укол раздражения. — Что?       — Ты могла бы занять какой-нибудь хороший пост в министерстве.       — Так распорядилась судьба, — ответила Гермиона и опустила голову, смотря на колени. — Министерство подразумевает много встреч, совещаний, передвижений, а мне это стало недоступно.       — И какую область ты выбрала? — Малфой, кажется, выглядел заинтересованным, но Гермиона не видела глаз: он в автомобиле надел солнцезащитные очки, несмотря на пасмурный день.       — Целительство разума, — продолжила она, снова вытирая влажные от волнения ладони об юбку, — совмещаю маггловские и магические методы, некоторые лекарства взращивают положительную динамику.       — Ты бы могла заняться Шоном? Этот придурок вечно забывает кошелёк, — уголок губ Малфоя дёрнулся, и это была улыбка.       — Шон? — Гермиона повернула голову к нему, используя, кажется, лучшую женскую тактику — прикинуться дурочкой.       Машина остановилась на светофоре, и Малфой повернул голову в её сторону, приспустив очки на кончик носа. Тогда Гермиона поняла, с каким крахом провалилась, встретившись с холодными голубыми глазами.       — Грейнджер, тебе это не идёт, — его губы снова тронула холодная улыбка, — строить из себя дуру.       — Я всё равно не смогу провести для него сессию — он маггл!       — Придержи коней, Грейнджер. У него девушка — ведьма из Мексики, и, по её словам, — Малфой потёр щетину, — у них всё идёт к свадьбе.       — О, — Гермиона улыбнулась одними уголками губ. — А у тебя?       — Если ты ждёшь услышать, что я хранил целибат, то нет, — он выждал паузу, изучая её лицо. — Но сейчас, Грейнджер, у меня никого нет.       — У меня тоже, — вдруг решила добавить Гермиона.       — Я рад, — сразу ответил Малфой и замер, понимая, что сказал. — Боже, Грейнджер, — сразу начал объясняться он, паркуя авто и оглядываясь назад. — Я не это имел в виду.       — Боже? — у неё дёрнулись губы в мягкой улыбке.       — Я, по-твоему, недостаточно влился в маггловскую жизнь? — машина остановилась, и Малфой вынул ключи. Радио резко замолкло, и повисла неловкая тишина.       Он вышел первым и подошёл к двери, чтобы открыть её для Гермионы.       Левая рука потянулась к её ладони, действуя не сообща с мозгом. Грейнджер, по видимости, несколько секунд отдала переживаниям, но вложила свою бледную ладонь в его.       Малфой помог ей встать и закрыл дверь, разрывая всякий контакт с телом Грейнджер.       Почему-то от этого короткого, вполне допустимого для приятелей прикосновения ему стало внезапно плохо — появилась беспочвенная, как казалось, злость и обида.       — Я привёз нас к ресторану средиземноморской и итальянской кухни, — объяснил он, идя так же медленно, как и она, чтобы Грейнджер не напрягалась.       — Я не против такого, — кивнула она. — Может, теперь ты расскажешь о себе?       Губы Малфоя снова растянулись в холодной усмешке.       — Я недослушал про тебя, — на самом деле Драко абсолютно не хотел ничего говорить о себе и старался как можно дольше оттягивать момент тяжёлых признаний.       — Моя жизнь — скучная рутина, Малфой, — внезапно её настроение сменилось, и он услышал в голосе Грейнджер разочарование. — Я просыпаюсь, завтракаю кукурузными хлопьями и запечённой морковью, работаю, после ужинаю где-нибудь, потому что не могу готовить дома, сплю и повторяю всё снова.       — Моя рутина не интереснее твоей, — отметил Драко, открывая перед Грейнджер дверь.       Ресторан «Barbounia» был шумным и ярким, словно мозаика из разных культур. Аромат специй, смешанный с запахом свежего базилика и сыра, витал в воздухе, создавая соблазнительный коктейль. Гермиона, окинув взглядом заведение, почти улыбнулась — это место напоминало ей о путешествиях, о новых вкусах и запахах, о возможности открыть что-то новое и в себе.       Их усадили за столик, и Гермиона потянулась ладонью к меню, сталкиваясь с рукой Драко.       — Я ощущаю себя как в малобюджетном ситкоме, — пробормотала она, придвигая к себе другое меню, лежавшее слева.       — Есть похожее чувство, — холодно ответил Малфой, раскрывая меню.       Несколько минут они молча выбирали еду, но, когда Гермиона сделала выбор, подняла голову.       Малфой словно почувствовал, как на него смотрят, и поднял голову в ответ. Его глаза выражали совсем не то, что в Хогвартсе, — уверенность и стальное спокойствие. Драко хмыкнул, когда Гермиона почти спряталась за меню, выпрямив спину.       Их взгляды часто встречались, и в них читались невысказанные слова, волнение от встречи и ощущение того, что их жизни снова переплелись, словно две нити, что когда-то были разорваны.       Малфой разговорился только после двух бокалов белого вина. Он покачивал его из стороны в сторону, так жадно рассматривая Грейнджер, словно видел в первый раз.       — Денег у меня, конечно, не было.       Гермиона молча внимала с грустным лицом.       — …Я впервые попробовал маггловские наркотики, они неплохо так вдарили в голову.       — …Этот изопод вызвал скорую.       С каждой минутой Гермиона чувствовала, как к горлу подходит кислота и последствия её трусости.       — Он заставил меня ходить в зал, и, кажется, я снова ожил.       Малфой рассказывал это без эмоций, словно читал лекцию, иногда делал крупные глотки вина.       — …Я набил татуировку «смотри», а этот придурок — «смотрю» на том же месте.       — …Это оказалось не больнее, чем получать метку.       Она не выдержала и прикрыла глаза ладонью, смотря в тарелку, а Малфой продолжал говорить.       — …Всё наладилось. Я был в Лос-Анджелесе, пробовал там сёрфинг.       А Гермиона была ещё оторвана от мира, его голос смешивался с шумом.       — …Выкупил машину.       — …Сходили на матч по крикету и футболу, оказывается, это не хуже квиддича.       Сердце колотилось даже в горле. Гермиона нашла в себе силы взглянуть на Малфоя и поджала губы.       — Ты говоришь так специально, чтобы мне стало стыдно, Малфой?       — Отчасти, — бросил он.       — Я уже пожинаю последствия своего выбора! — вспылила она, и Малфой заметил, как приподнялись её брови.       — А я — своего. Ты же сама сказала, что всегда есть выбор.       — Чёрт возьми, мне было восемнадцать! — её рот изогнулся от злости и разочарования. — Как бы ты поступил?       — Но ты же понимаешь, что это не оправдания, а просто причины.       — Извини, — вдруг успокоилась Гермиона, но сказала это озлобленно, на грани истерики. — Извини, Малфой, что я испугалась общества, которое буквально хотело от тебя избавиться.       — Я уже не держу зла, — хотя его тон выражал злость и обиду, он противоречил словам.       — По тебе не видно, ты словно позвал меня, чтобы сделать больнее!       — Может, так и есть.       — Взросло, — Гермиона нервно усмехнулась.       — Мне двадцать пять, и я тоже умею злиться, — ответил Малфой, поставив пустой бокал на стол. — И ты тоже умеешь злиться, Грейнджер. Война слепила из меня и тебя непонятно что. Я пытался вернуться к прежнему себе, но не смог.       — Извини, что я пыталась тебе помочь, — пьяно усмехнулась Гермиона.       — Не надо было бросать это на полпути.       — Извини! — она вскинула ладони и с напором повторила: — Чёрт возьми, извини! За этот вечер я недостаточно произнесла извинений для тебя? Я, как и ты, проживаю эту жизнь впервые и не знаю, как правильно поступать!       У него не было ответа. Драко ошибался, думая, что незлопамятный, — каждое слово Грейнджер вырезалось у него в грудной клетке, и ему хотелось, чтобы она поняла, насколько это больно.       Разговор был сложным; Гермиона видела, как у него подрагивают руки и бровь, но продолжала держать себя в руках, чтобы не дать глазам стать влажными от слёз. Драко это видел и иногда, делая вид, что потирает глаза, вытирал, может, и свои слёзы злости и обиды. Никто не говорил, что будет легко. Восстановить связь, хотя бы отдалённо похожую на ту, что была, тяжело и дорого в плане времени, которого, кажется, всегда не хватало.       На двоих они распили две бутылки вина и стали довольно пьяными. Гермиона что-то пробормотала про чувства и заметила, как Драко сначала побледнел, но тут же вернул себе ожесточённый и холодный вид.       Малфой снова открыл для неё дверь авто через два часа и, когда она опустилась на сидение, закурил, плотно сжимая сигарету между губ.       Глотку обжигал дым, голову — алкоголь.       Городская суета не утихала даже после захода солнца.       С неба лился мягкий свет фонарей, который отражался в мокрых от недавнего дождя асфальтовых лужах. В воздухе витал сладковатый аромат выхлопных газов, смешанный с запахом жареной рыбы из уличных киосков и свежим духом Темзы.       На улицах проплывал нескончаемый поток людей, спешащих по своим делам. Шум машин сливался с громкими разговорами и смехом прохожих, создавая своеобразный городской симфонический оркестр.       Музыка из кафе и баров разливалась по улицам, приглашая прохожих на вечеринки и танцы. В оживлённых кварталах каждое окошко было освещено ярким светом, говоря о том, что жизнь в этих домах кипит и не умолкает ни на минуту.       После двух заклинаний Малфой ощутил себя трезвым, в состоянии, чтобы сесть за руль. Когда он докурил, то сел в авто и завёл красного жука.       — Где ты живёшь?       — Эбби-Роуд, девятнадцать, — и Грейнджер показала рукой направление.       Автомобиль тронулся, и они поехали молча, проезжая яркие улицы Лондона. Гермиона прижалась щекой к холодному стеклу и прикрыла глаза, ощущая приятные вибрации в машине.       Музыка не играла, слышен был только шум колёс других машин, голоса людей из баров.       Гермиона находилась словно в трансе до того момента, пока не услышала звук рвущейся бумаги. Тогда она поняла, что они стоят около её дома.       Малфой что-то написал на листке бумаги, вырванном из ежедневника, и вложил ей в руку.       — Не думаю, что совой будет общаться удобно, — его голос спокойный, низкий.       — Номер? — спросила Гермиона, замечая, как он жадно рассматривает её лицо.       — Угадала, Грейнджер. Пока.       Гермиона замялась, но открыла дверь и, не обернувшись, ответила на его прощание, скрываясь за поворотом.

***

      Наутро Драко чувствовал себя разбитым, несмотря на то, что хмель из головы уже выветрился. Голова стала тяжёлой, так, что каждое движение отдавалось тянущей болью в районе лба.       Драко проснулся из-за громкой музыки и ужасных звуков на первом этаже дома.       Этими звуками было пение Шона, который завывал в такт «The show must go on» в своей ужасной манере.       Он активно взбивал бледно-жёлтую жидкость в глубокой тарелке, иногда используя венчик в качестве микрофона.       Драко не стал делать тише, он просто неслышно подошёл к Шону и громко прокричал слова песни около головы приятеля.       Венчик моментально от испуга выпал из рук Шона.       — Я думал, ты спишь!       — Я не думаю, что при шуме в девяносто децибел можно спать, — Драко хмыкнул и подал ему венчик. — Блины?       — Да, решил тебя побаловать, — и Шон с важным видом покрутил венчиком на уровне своего плеча.       — Оставь посуду, я её помою, — Драко похлопал друга по плечу и вышел из кухни.       Он, вопреки ожиданиям, стал страстным поклонником маггловской рок-музыки. Ему нравилась грубая энергия, прямолинейность и неподдельная эмоциональность. Драко любил громкие гитарные риффы, пронзительный вокал и непредсказуемые переходы между тихими и громкими частями песни.       Шон привил ему хороший вкус своим плейлистом.       Вечерами в их доме звучали Green Day, My Chemical Romance и, конечно, классика — Nirvana, The Rolling Stones, Led Zeppelin.       Соседи иногда жаловались на громкую музыку, но Шон доставал из своей комнаты распечатанную версию закона о тишине и показывал каждый раз, когда мистер Бинс, противный лысый мужчина с большим животом, стучал им в дверь.       После завтрака Драко обменялся с Грейнджер парой сообщений, пока Шон смотрел ему через плечо, чтобы разглядеть переписку, но та закончилась на словах: «Извини, у меня сейчас будет сессия».       Дом Грейнджеров стоял на краю небольшого уютного села в пригороде, словно большой, добродушный великан, охраняющий покой своих жителей.       Он был построен из красного кирпича, с высокой каменной трубой, из которой в холодные дни вырывался густой дым. Крыша, покрытая тёмно-коричневой черепицей, украшена небольшими мансардными окошками, словно глазами, заглядывающими в дальний лес.       Вокруг располагался большой ухоженный сад, в котором цвели яркие цветы, шумели деревья, а на клумбах пышно распустились розы. Мать старалась ухаживать за садом, тратила на это всё своё время, пока стоматология функционировала самостоятельно.       Когда Гермиона аккуратно открыла калитку, то застала её сидящей на корточках перед большим кустом белых роз. Отец курил трубку, сидя в кресле-качалке около входа в дом.       — Мам? Привет, — осторожно сказала Гермиона.       — О, — мать подняла голову и аккуратно отряхнула руки, — привет, Гермиона.       Их объятия были холодными и бездушными, совсем не такими, как до войны: руки матери такие же нежные, но давно отстранённые, как и её внезапно постаревшее, но красивое лицо. Отец помахал рукой, и на этом всё.       — Как он себя чувствует?       — Немного лучше, это лекарство помогает увеличивать интервал между приступами, — шёпотом произнесла мать и положила руку на плечо Гермионы. — Я приготовила пирог.       — Славно, — постаралась ответить мягко Гермиона, натянуто улыбнувшись.       Отец продолжал с хмурым видом покачиваться туда-сюда и читать вчерашнюю газету. Он внезапно постарел; Гермиона помнила его совсем не таким. На подбородке отца была уже не коричневая борода, а почти седая, на лице появились явные морщины, залёгшие под глазами и около рта.       Это Гермиона сотворила с ним.       Отец не ответил на приветствие, когда Гермиона подошла ближе, просто кивнул и продолжил читать газету, делая вид, что увлечён настолько, что не замечает дочь.       — Я могу посмотреть диаграмму твоего мозга?       Сухой кивок, и Гермиона аккуратно вывела заклинание. У отца была поражена одна шестая мозга, но этого хватило, чтобы он начал ставить ботинки в холодильник и добавлять в чай перец.       Это произошло, когда она сняла с них обливиэйт. Если с матерью не произошло кардинальных изменений, то отец, наверное, получил за них обоих. У него началась ранняя деменция, усугубленная проблемами с памятью.       Медленно, но статично одна шестая поражения мозга превращалась в две шестых, а после — в три. Гермиона прилагала все усилия, чтобы увеличить время между рецидивами, но отец — ранее весёлый мужчина, любящий теннис, — менялся с каждым днём всё сильнее. От него мало осталось прежнего: никакой лукавой улыбки в адрес смышлёной дочери, стейка на гриле вечером и игры в настольный теннис. Абсолютно ничего, отец стал часто читать по рекомендации Гермионы и играть в маджонг, стимулируя память.       — У них нет лиц, — вдруг шёпотом произнёс он, когда Гермиона потянулась к сумке за новыми зельями.       — Что?.. — она начала озираться по сторонам, пока не заметила, как на другом участке играли две девочки в песочнице. Одна выкапывала ямку, а другая строила замок из влажного песка.       — У них нет лиц, — повторил отец отрывисто, и Гермиона покачала головой.       — У них есть лица, — мягко ответила Гермиона, чувствуя себя неуютно.       — Не перечь мне! — вспыхнул он и схватил Гермиону за кисть. — Ты думаешь, я не знаю?       — Что? — она пугливо продолжила озираться по сторонам в поиске помощи, пока сердце стучало даже в горле.       — Что ты с ними заодно! — выкрикнул отец и резко отпустил кисть Гермионы.       — Уильям, милый, — начала ворковать мать, вышедшая из дома с полотенцем в руках. — Это же… Гермиона — твоя дочь.       — Ты забыла? У нас нет детей, Джин, — холодно сказал отец, медленно поднимаясь из кресла-качалки. — Дай ей пирог с собой, и пусть проваливает.       Гермиона сделала осторожный шаг назад и положила на траву упакованные тёмно-зелёные зелья.       — Я пойду, зелья принимать каждое утро перед едой, — отрезала она и быстрым, насколько это возможно, шагом удалилась.       Зелье памяти, усовершенствованное ей и портретом Снейпа, позволяло снизить динамику рецидивов на семь процентов. Этого было достаточно, в мире не существовало таблетки от всех болезней.       Злость застилала глаза белой пеленой, вторя случайным слезам.       Гермиона открыла калитку, когда мать подбежала, пытаясь остановить уходящую дочь.       — Не нужно, не нужно, — как мантру повторяла она, держась рукой за деревянный забор. — Я сама виновата, извини.       — Гермиона, — грустно сказала мать, положив ладонь на плечо дочери. — Я позвоню тебе, когда он придёт в себя.       — Спасибо, — сдавленно ответила Гермиона. — Задавай ему больше вопросов, чтобы стимулировать память.       — Хорошо, — почти шёпотом ответила мать и медленно провела от плеча Гермионы до кисти. — Береги себя.       — Спасибо, — ответила Гермиона и ушла, почти сразу трансгрессируя, когда оказалась одна.       Мать проследила за спиной дочери, отмеряя каждый её неровный шаг. Мысли беспорядочно метались, словно опавшие листья от ветра.       Гермиона хотела их защитить, но при этом лишила Джин и Уилла всего. Джин потеряла не только прошлый дом, часть воспоминаний и деньги, но и мужа. Она молилась, чтобы вернуться к прошлой жизни без страха и переживаний, но ничего не менялось.       И Джин сама себе сознавалась, что была бы рада, если бы дочь родилась обычной девочкой, а не ведьмой. Их жизнь была бы легче.       — Уилли, не подскажешь, когда последний раз шёл дождь? — невзначай спросила Джин за чашкой чая в саду.       — О дорогая, дождь шёл, когда родилась наша малышка Гермиона, — легко ответил Уилл.