Глава 12: Без права требовать

      Отношения Кендес и её матери никогда не были простыми. Их нельзя было однозначно назвать холодными. Линда любила свою дочь, эта любовь была неоспоримым фактом. Но это была любовь на определённом расстоянии, прошедшая через призму многолетнего непонимания. Линда видела в Кендес гиперболизирующую, истеричную девчонку, которая постоянно ныла насчёт «несуществующих» проделок младших братьев. Со временем это переросло в привычку не принимать всерьёз тревоги дочери и отмахиваться от них с лёгкой улыбкой.       — Ох уж моя выдумщица, — думала Линда, не догадываясь, что под этой драмой копилась реальная боль от одиночества и ощущения, что тебя не слышат.       Беременность дочери стала землетрясением, которое обнажило все трещины в фундаменте их отношений. Первой реакцией Линды был шок, граничащий с неверием. Затем её охватил гнев, направленный не столько на саму ситуацию (хотя и на неё тоже), сколько на безалаберность, которая, как ей казалось, и привела к этому.       «Как можно не знать? Как можно не помнить?»       В практичном мире матери не было места таким мистическим явлениям. Это выглядело как непростительная халатность.       Гнев утих, уступив место усталой поддержке. Линда не отвернулась от дочери. Она помогала ей с Ричи, хотя между ними возникла хрупкая, невидимая стена из невысказанных упрёков и жгучего стыда. Линда отступила на шаг, наблюдая, как дочь несла свой крест, и время от времени ей подавала воду на этом пути.       Она любила Кендес, но разучилась обнимать без оговорок, поддерживать без молчаливого осуждения в глазах. Она дала Кендес всё, что должен дать родитель в такой ситуации, кроме одного — места, где можно было бы расплакаться, не боясь увидеть разочарование в её взгляде. Их любовь превратилась в долг и привычку. Тёплым, но далёким светом в окне чужого дома.

***

      В день Рождества в доме Флинн-Флетчеров пахло вкусной едой, хвоей от ёлки в углу гостиной, усыпанной мишурой и старыми игрушками. Гирлянды размеренно мерцали, отражаясь в тёмных окнах, за которыми кружил пушистый снег. За ужином царила тёплая гармония. Финес и Ферб, приехавшие на время каникул из общежития колледжа, наперебой рассказывали о своих достижениях, а остальные с гордостью слушали.       — Что нового, Кендес? — поинтересовался Финес. — Чем планируешь заниматься на каникулах?       — Я решила уволиться. На каникулах планирую продать свою машину. Объявление уже размещено, теперь жду покупателей.       — О боже… Что случилось, милая? — родители ужаснулись почти в унисон.       Ей вовсе не хотелось расстраивать семью, особенно в праздничный день, потому она ответила без подробностей:       — Возник конфликт интересов между мной и начальником.       — Оу… Ты, должно быть, очень расстроена. Мы с Фербом можем как-то помочь?       — Не волнуйся. Всё нормально, — выдохнула она, едва прикасаясь к еде.       — Кендес, тебе нужна помощь с продажей? — мистер Флетчер.       — Спасибо, пап. Не нужно, — улыбнулась Кендес.       «Потому что есть человек, который вызвался мне помочь!»       Линда разлила в стаканы безалкогольный глинтвейн. Ричард, сидя между дедушкой и дядей Фербом, с важным видом уплетал картофельное пюре и мясо, время от времени поглядывая на свёртки под ёлкой. Мальчик получил конструктор от двух дядей, который они купили на свою стипендию. А от дедушки и бабушки книгу о динозаврах и коробку цветных карандашей с альбомом. Его восторгу не было предела. Он тут же разложил принадлежности на полу и принялся рисовать.       Когда посуда была убрана, а взрослые разбрелись по дому с чашками чая, Ричард подошёл к Кендес, держа в руках листок бумаги.       — Мамочка! Смотри, что я нарисовал, — сын бережно передал рисунок, словно в его руках была семейная реликвия.       На листке было нарисовано трое: Кендес, Хайнц и Ричард. Все они держались за руки, где мальчик стоял посередине. Солнце светило над ними, а внизу корявым, но старательным почерком было выведено в две строки: «Мама, я и дядя Хайнц. С Рождеством!»       У неё в горле встал ком. Она бережно провела пальцем по шершавой бумаге.       — Очень красиво. Ты молодец!       — А когда мы его подарим дяде Хайнцу? — с надеждой спросил мальчик, глядя на неё снизу вверх своими синими и большими глазками. — Я скучаю по нему.       — Скоро, котёнок. Обещаю, на этих каникулах обязательно увидимся.       Ричард довольно кивнул, забрал рисунок и положил в свой рюкзачок. Кендес осталась сидеть на диване, сжимая в руках тёплую чашку. Обещание было дано. И теперь ей нужно было придумать подарок Хайнцу. Но что же можно подарить человеку, который изобретает целые миры у себя в лаборатории? Она думала об этом, глядя на мигающие гирлянды, и в голове не было ни одной подходящей идеи.

***

      Объявление о продаже старого хэтчбека, вывешенное за неделю до Рождества, привлекло внимание нескольких человек. На следующий день Кендес договорилась о встрече с одним из потенциальных покупателей и написала об этом Дуфеншмирцу. Однако продать машину оказалось гораздо труднее, чем она ожидала. Особенно учитывая возраст автомобиля и его технические проблемы.       Первый покупатель оказался просто любопытным, второй начал торговаться до неприличия, а третий и вовсе не приехал. Отчаяние начало подкрадываться к Кендес снова. Оплата счетов не ждала. Но Хайнц, как оказалось, обладал удивительным упрямством. Он помог найти новых покупателей, договаривался о встречах, неизменно сопровождал Кендес и вёл переговоры.       На восьмой раз сделка состоялась. Они управились за три дня. Деньги, пусть и чуть меньше ожидаемой суммы, были вручены в конверте. После того как довольный покупатель уехал на купленном хэтчбеке, Кендес села в машину к Хайнцу. Снег медленно оседал на лобовое стекло, и фонари за окном размывались в жёлтые пятна, похожие на расплавленное золото.       — Спасибо тебе за то, что не бросил меня разбираться с этим одной. И всё же, почему вызвался помочь? Я могла попросить отчима. Он бы не отказал.       Хайнц пожал плечами, делая вид, что рассматривал невидимую точку на приборной панели.       — Я просто… обещал Ванессе быть хорошим.       — Быть хорошим и заниматься альтруизмом всё-таки разные вещи, — тихо усмехнулась девушка.       Познав вкус взрослой жизни, Кендес поняла одну важную истину: никто в этой жизни ничего не делает бескорыстно. Особенно меркантильные мужчины, побывавшие у неё на пути. Поэтому логика Хайнца ей была непонятна.       Почему он не просил ничего взамен?       Кендес больше не злилась от его временного молчания, потому что это же Хайнц Дуфеншмирц! Не Мэттью, не Ллойд и не те, кого она встречала раньше. Рядом с ней сидел травмированный человек, немного скованный прошлым. И если преследовал какой-то интерес, то он не был низменным.       — Неважно, — слишком быстро отозвался он, кашлянул и уже тише добавил: — И, если я правильно понял… твои родители не особо вовлечены. Поэтому… кхм… Вот он я.       Она повернулась к нему. В полумраке салона его профиль выглядел резким, а лёгкая горбинка на носу отбрасывала тень на щёку, придавая лицу задумчивый вид.       — Хайнц, если я живу отдельно, это не значит, что им стало всё равно на меня.       Его брови сошлись на переносице, он явно озадачился.       — Но почему тогда тебе не к кому было обратиться, когда нужно было забрать сына из детского сада?       Кендес помедлила с ответом.       — Мама и так очень помогла мне в начале… нового этапа моей жизни. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Она не обязана нянчиться с моим ребёнком каждый раз, когда мне тяжело. У неё есть своя жизнь и право на отдых.       Хайнц резко выдохнул и повернулся к ней. В его глазах заплясали тревожные искорки.       — Н-но… Ты же её родная дочь! Вряд ли ты дёргала маму по пустякам.       Кендес хотела ответить, но Хайнц взволнованно перебил её. Его голос прозвучал сбивчиво, потому что отчаянно пытался доказать болезненную истину:       — Даже я, человек, от которого отказались родители, знаю, что это неправильно. Так не должно быть, понимаешь?       В машине снова повисла тишина. Кендес долго смотрела на лицо, искажённое печалью. И вдруг она поняла: он говорил не только о её матери, но и о себе. О маленьком мальчике, которого бросили, оставив один на один с суровым миром. Которому не к кому было обратиться.       — Иногда любить, — тихо сказала она, — это не значит требовать. Порой это значит не обременять тех, кого любишь.       Хайнц смотрел на неё, и в нём бушевала настоящая буря. Непонимание боролось с робким желанием поверить. Поверить, что можно быть любимым, не привязывая к себе. Что можно отпускать, не теряя. Эта мысль была настолько непривычной, что он не мог её принять. Но она засела в сознании, подобно занозе.       — Странная логика, — пробормотал он, заводя двигатель.       Автомобиль плавно тронулся, разрезая снежную круговерть, и направился к дому семьи Кендес. Туда, где её все ждали. Оставшийся путь был в тишине. Их молчание излучало водоворот из невысказанных мыслей и вопросов. Когда машина остановилась у крыльца, Кендес отстегнула ремень безопасности и посмотрела на мужские руки, лежащие на руле. Его длинные пальцы постукивали по кожаному материалу, пытаясь успокоить нервы.       — Хайнц, — тихо позвала она.       Он повернулся к ней. В его взгляде всё ещё читалась взволнованность от их разговора. Кендес в порыве благодарности наклонилась к нему, подаваясь внутреннему импульсу, прежде чем успела передумать. Её губы коснулись гладкой щеки не дольше, чем на несколько секунд.       — Спасибо, что ты рядом, — прошептала она ему прямо в ухо.       Затем Кендес отстранилась, открыла дверь и почти выбежала на улицу. Она двигалась так быстро, словно боялась его реакции.       Неужели, снова поддавшись чувствам, она снова всё испортила?       Дуфеншмирц даже не успел ничего сказать. Не оглядываясь, Кендес поднялась по ступенькам и скрылась за дверью дома. Хайнц смотрел куда-то пустоту. Щека горела, как обожжённая. Он медленно поднял руку, коснулся места кончиками пальцев, где девушка оставила след своей души. Потом уголки его губ дрогнули и поднялись вверх, образуя на лице смущённую и искреннюю улыбку. Он глубоко вздохнул и отправился домой, увозя с собой тёплый трепет в душе, который напомнил ему, как же это приятно.       Получается, его интерес был в том, чтобы погреться у её костра? Это ли заставляло на миг ощущать себя живым? А может, эта иллюзия поглощала изнутри бушующем вихрем?       Хайнц привык греться издалека. Он подходил к чужому костру, протягивал ладони и радовался тому, что тепло вообще есть. Затем вовремя отходил. Не подбрасывал дров и не рассчитывал на большее. Это было безопасно.       Но теперь он поймал себя на мысли, что ему недостаточно просто стоять рядом. Уже недостаточно чувствовать тепло, не рискуя принести свои брёвна, чтобы согревать в ответ. Больно быть гостем у чужого очага, убеждая себя, что так даже лучше. Потому что впервые за долгое время холод внутри становился ещё ощутимее.