Переломный момент.

      Уж не знаю, сколько прошло времени с тех пор. От нескольких месяцев до двух лет. Я никогда не отличалась точностью воспоминаний, когда разговор шел о таких длинных промежутках времени. Очень часто причиной этому становились скандалы, устраиваемые матерью, после которых я забывала большую часть дня. Воспоминания путались, а календарика никогда не было под рукой. Большую часть жизни я помню смутными обрывками, совершенно теряясь во временной линии. Пожалуй, эта особенность есть у меня даже сейчас. Так что из меня вышел бы плохой шпион. Впрочем, шпионом я никогда не была, так что ничего непоправимого с этим связанного не случилось. Хотя, я нашла себя в иной, соседней стезе: в деле шиноби. Подалась туда по собственной инициативе, дабы угнаться за своим ненаглядным кошмариком.       Это был один из сложнейших этапов моей жизни. Все потому, что мама была против.       Начну, пожалуй, с некоторого времени ранее. Мы общались с Гаарой очень долгое время, постоянно ссорились по пустякам, но все равно приходили на оговоренные ранее места. Там, где нас не видели ни соседские детишки, ни косые взгляды взрослых, ни моя мама, мнения которой я боялась поболее, чем баек о каннибализме друга. Особенные места. Я не буду говорить об их расположении, не хочу, чтобы тот, кто это читает, узнал о них. Это одна из моих маленьких тайн, которую я унесу с собой в могилу.       Надо сказать, в своем детстве он восхищал меня своими красивыми поступками и ответственностью, которую он проявлял, когда дело касалось меня. Специально для меня Гаара запрятал на нашем месте аптечку, которую он собрал из медикаментов, взятых у Яшамару и немного из того, что у него лежало дома. Даже забрал маленькую круглую коробочку с пахучей мазью. Она мне не нравилась, но была очень ценной, настолько, что его отец ругался, когда не обнаружил ее в аптечке, но "вора" так и не удосужился найти, махнув на это рукой. Эта штучка мгновенно облегчала боль, и несмотря на свой запах, действительно помогала заживлять раны.       Гааре ни бинты, ни мази не были нужны, его песок был готов защитить мальчишку даже от самых мелких повреждений. Помнится, я даже обиделась, когда узнала, что тот ни разу — ни разу! — не бился мизинчиком об тумбочку, испытывая при этом желание проклянуть весь мир. Самая настоящая несправедливость! Особенно, для пятилетнего ребенка. Но я его простила, когда узнала, что тот же Канкуро, с которым мы не очень поладили из-за вспыльчивых нравов и привычки сначала говорить, а потом думать, у обоих, делал это очень часто, словно отдуваясь тем самым за брата. Так что я была очень рада каждому его споткновению о любой предмет интерьера, даже если это был сам дом, а если быть точнее, его угол.       Но мы вернемся к красивым поступкам, — однажды он сделал кочку из песка, о которую Канкуро запнулся три раза подряд, в качестве подарка на день рождение, — ладно, это было немножко позже, не буду забегать вперед. На тот момент он даже не знал, что мы с ним знакомы, потому что старшие, оказывается, держали наши все более редкие встречи в секрете, а я просто не считала нужным о них рассказывать. К слову, с упертостью непроходимого барана, — ни в коем случае не давать читать мой дневник Канкуро! — ходил исключительно старший брат Гаары, потому что Темари забила на меня, наивно убежденной о греховности поедания детей и людей в принципе, еще на пятой встрече, рассчитанной на вправку мозговых извилин на место. Не помогло. Я упрямо придерживалась мнения: "Не волнует, что сказано, пока обглоданных костей не видно" и как-то повлиять на него было выше ее сил.       А вот Канкуро всячески пытался уверить меня в собственном кретинизме. Мы все еще с ним препираемся, пусть и не на эту тему, так что я считаю своим маленьким долгом уделить ему особенное место в своей рукописи, в качестве гордого подтверждения, что люди произошли от обезьян и вполне способны, в случае чего, деградировать обратно на прежние этапы эволюции.       Но, шутки в сторону, пора поговорить о достоинствах моего маленького кошмарика, прежде, чем я поделюсь самым черным этапом нашей жизни.       Гаара замечал мельчайшие неудобства. Он плохо понимал большинство из претензий, что я ему предъявляла, но часто делал мне подарки на основе замеченных им деталей. Я все еще храню тот шарф, который он, будучи совсем мальчишкой, подарил мне, узнав, что мне нечем прикрывать голову, шею или лицо от песка. Нет, конечно, была пара тряпок, достаточно длинных, чтобы обвязать их вокруг, но они были уж совсем позорными, а мама такого никогда не одобряла. Увидев мои смущенные колупания ножкой в песке и смущенные радостные благодарности, тот порывался подарить мне чуть ли не весь свой гардероб, но заливаясь краской, я отговорила его от этого. Я не привыкла получать подарки, в то время как кошмарик считал это чуть ли не единственным способом наладить коммуникацию. И я бы сдалась, если бы не знала, что скорее всего эту одежду постигнет та же участь, что и тарелки, пылящиеся под кроватью. Мама будет против.       К слову, мнения о моей матери тот был нелестного. Ничего плохого он о ней, конечно, не говорил — сразу бы в лицо получил, — но методы воспитания, после которых я приходила вся в побоях и без памяти, красновласик не одобрял. Как и того, что я каждый раз приходила в одной и той же тоненькой футболочке и коротких для меня штанишках, которые с каждым разом смотрелись на мне все нелепее.       Единственное, что я до сих пор не могу понять, так это претензий моей мамы насчет одежды. Она каждый раз упрекала меня в том, что плохо я выгляжу на людях и постоянно ее позорю, но при этом ничего не делала, чтобы это изменить. У меня было два комплекта одежды на все случаи жизни, один из которых полностью состоит из тряпок, сшитых вместе, и предназначен исключительно для уборки.       Гаара любил заботиться. Он ощущал себя нужным и важным, а еще, очень хотел такого же отношения к себе. И вот здесь я мало чем могла помочь. Он тянулся ко мне, как к единственной подруге и пытался сделать все, чтобы получить от меня внимание и любовь, но я не умела ее давать. Несмотря на свою холодную семью, на ненависть деревни, у него был Яшамару, который учил его взаимодействовать с людьми и помогать. Меня этому учить было некому.       Стоит признаться, я слишком сильно смущалась, даже когда речь заходила о простой благодарности. Любые проявления заботы с моей стороны были очень ненавязчивыми и неуверенными, а потом сразу же отрицались громкими выкриками: "вообще-то все было не так!", я с самым серьезным видом уверяла, что ему лишь кажется. Но Гаара все равно улыбался. Тепло и светло, даже сквозь толщу всех этих несуразных детских оправданий. Правда, понял он мою заботу не сразу, но я не могу его в этом винить.       Ведь я просто не была готова ему открыться. Мне казалось, что это проявления слабости, что таким образом я выставляю себя посмешищем. Тогда я не знала, что дарила ему одни из самых светлых мгновений в его детстве.       Но всему приходит конец. Я могу еще долго перечислять все то, что меня зацепило в нем, вплоть до смешной мордашки, когда тот хмурился, непонимающим взглядом уставившись на меня после очередного порыва чувств с моей стороны, которые навсегда оставались для него загадкой. Но история не только о моей любви к нему, но и, в первую очередь, о том, через что она прошла.       И однажды случилось страшное.       На тот момент мама совсем перестала появляться дома. Что днем, что ночью, теперь она не тревожила меня постоянными скандалами, хотя бы потому, что в принципе отсутствовала в моем поле зрения. Теперь та считала меня достаточно взрослой, чтобы я и ночью сидела одна.       "Раз уж ты все равно шастаешь ночами непонятно где, то и дома спокойно посидеть сможешь, не рассыплешься!"       Как-то сказала мне она, пытаясь оправдать свои постоянные уходы перед моей печальной мордашкой. О да, она чувствовала вину за это. Каким бы извергом вы не считали мою маму, в моей памяти она осталась обыкновенной женщиной, которая прекрасно понимала своего ребенка. Просто ее сердце было безудержно разбито, а потому она не могла давать те любовь и понимание, которые мне были так нужны, ведь однажды их выкинули, как бесполезный хлам.       Когда это случилось, я в очередной раз не могла уснуть. Как бы я не боялась своей мамы, спать без нее, в совершенно пустом доме было выше моих сил.       Я ворочалась на кровати, сжимая одеяло своими детскими пальчиками, пока тщетно пыталась заснуть. Картина, что вставала перед глазами, всегда уплывала из сознания, стоило мне открыть глаза. Я никогда не знала своих кошмаров.       Дверь открылась, чуть не слетев с петель от бешеного потока песка. Услышав грохот двери о стену, я резко подскочила на кровати, всего лишь за несколько мгновений добегая босыми ногами до прихожей. Пол неприятно холодил кожу, заставляя меня рефлекторно поежиться. На пороге, вглядевшись в темные очертания, я увидела маленькую нечеткую фигуру, вокруг которой устрашающе клубилось нечто. Лишь потом я поняла, что это был песок.       Несколько мгновений я неподвижно стояла, не зная, стоит ли мне бежать и звать на помощь или атаковать. Оказывать помощь незнакомцам, выламывающим дверь, в Скрытых Деревнях не учили, так что я даже не задумалась о более мирном решении проблемы.       Тогда, фигура подняла голову. И каково же было мое удивление, когда ко мне пришел мальчик с волосами цвета крови. Сияние луны осветило его со спины, но даже этого света хватало, чтобы все внутри разом перевернулось. Сердце упало в пятки, а все мысли разом выветрились из головы. Я была шокирована, увидев его в таком состоянии.       Нахмурившийся, еще более изможденный и бледный, чем обычно, он хмурился и тяжелым пустым взглядом смотрел на меня. В его бирюзовых глазах зияла страшная дыра, какой я у него не видела никогда. Бескрайняя ледяная пустота, которую вряд ли можно было заполнить. Он выглядел убитым и измученным, но даже в таком состоянии готовым навредить.       И я испугалась. Испугалась до дрожи в коленках. Старые воспоминания колохнулись в моей голове, причиняя огромную боль. Я не заметила, как закусила губу до крови, отчего та тонкой струйкой потекла по подбородку. Но мне было все равно. Я привыкла терпеть физическую боль.       Стоит напомнить, что у меня всегда были проблемы с памятью, но иногда, особо травматичные моменты накладывались друг на друга, и вместо того, чтобы забыть все подчистую, я вспоминала то, чего никогда не должна была вспоминать.       Сны. Мне всегда снился один и тот же силуэт. Высокий, темный, всегда без лица. Он мучил мою мать, заставляя ту ползать на коленях перед ним. Каждый раз, видя сон с его участием, я сидела в одном и том же углу, свернувшись калачиком возле ножки стола на кухне. Он тягал ее, хватал за волосы и заставлял молить прощения за ошибки, что она совершила. Этот мужчина был шиноби. Мама ничего не могла ему противопоставить. Обычная гражданская женщина всегда была бессильна перед кем-то владеющим чакрой.       Страх цеплял каждую клеточку моего тела. Заставлял задаваться вопросами "За что?" и "Почему она?", и я чувствовала себя смертельно виноватой, считала более правильным, как если бы я была на ее месте. Но ужас, облепивший меня с головы до ног, был настолько сильным, что я не могла пошевелить и пальцем. Самое печальное, что я забывала свои кошмары после пробуждения, но в моменте помнила каждую ночь, прожитую в лютом страхе, оттого безысходность душила меня, заставляя колотиться в неконтролируемой истерике.       Ледяная пропасть в глазах Гаары напомнила мне мою собственную пустоту, что стерлась из детской памяти. Заросла грубым шрамом, воспаляющимся заново в самый неподходящий момент. Осколками проникала прямо в мозг.       Когда это произошло я была совсем крохой. Под вечер я услышала тяжелый стук в дверь. Мама пошла открывать, наказав мне сидеть в зале и не рыпаться с места. Тогда, я в очередной раз по своему обыкновению что-то разбила, поэтому была наказана. Тихо шмыгая носом, я ждала ее возвращения.       Смутные голоса, крики, переходящие в мольбу и грубая мужская ругань. Вот, что я услышала, послушно сидя в комнате. В какой-то момент я не выдержала неведения и побежала на шум, стараясь быть тихой и не сильно топать босыми ногами. Мужчина, которого мама называла моим отцом, держал ее за шею, под ее тихие мольбы. Он говорил, что во всем этом виновата она. Что зря она родила меня и что я не могу быть его ребенком. От него несло алкоголем. Мужчина явно был не в своем уме, когда совершал это.       Вам может показаться, что это не такое страшное событие, чтобы оставить такую травму, но в тот момент все внутри меня перевернулось. Мама, чье слово для меня было важнее закона. Мама, которую я люблю больше жизни. Мама, которая является для меня всем миром... Сейчас страдает от рук человека, который ее бросил. В тот момент мне казалось, что она умрет, если я что-нибудь срочно не предприму. Она хваталась руками за все подряд, пытаясь хоть как-то противоборствовать хватке мужчины, но не могла сделать ровным счетом ничего. Ей нужна была моя помощь.       Это стало тяжелейшим ударом для ребенка столь нежного возраста. Даже если этот ребенок был полукровкой-шиноби.       Схватив со стола грязную тарелку, я бросила ее в страшного человека. Все случилось слишком быстро, так что я даже не поняла своих действий. Я лишь знала, что была готова налететь на того человека с кулаками, несмотря на трясущиеся коленки и наворачивающиеся на глаза слезы. Небывалая смелость накатила на меня, хоть и во внешнем виде она не выражалась.       Но этого оказалось мало. Меня очень быстро поставили на место, заставив заползти в самый дальний угол на кухне, возле ножки стола. Тогда я свернулась калачиком, не в силах выползти. Он издевался над мамой, не прекращая ругаться. И я считала, что это моя вина. Если бы я тогда не бросила тарелку, он бы не разозлился, а если вместо меня родился бы кто-нибудь другой, всего этого вовсе не случилось бы.       Тогда я почувствовала, что не должна была появляться на свет. Моя жизнь казалась мне ошибкой природы. Удушающее чувство вины, стыд и тревога не давали мне покоя, а страх сковывал каждую клеточку моего тела. Меня захлестнуло так, что я отходила еще несколько недель, не имея возможности ни спать, ни есть, пока не забыла этот случай вовсе.       Когда я смотрела в зеркало, то замечала, насколько сильно изменился мой взгляд. Это были глаза человека, испытавшего ужасающее отчаяние, ненавидящего себя за беспомощность и ошибки, и готового загрызть любого, кто хоть немного приблизится. Даже мама тогда не подходила ко мне из соображений безопасности. Когда ребенок выглядит так, что готов убить, к нему лучше не лезть. Когда ты чистокровная гражданская, а в нем течет кровь многовекового рода патологических убийц, способность умертвлять у которых заложена в генах, ты не приблизишься к нему.       В эти дни я ненавидела себя за свое существование. Ненавидела за то, что не могу помочь матери и наказать того человека. Синяки на ее теле заставляли меня мрачнеть на глазах и желать мужчине смерти, но ненависть к себе не проходила. За слабость и трусость. За то, что собственное тело меня подвело. Душевная рана, оставленная этим человеком, была столь глубока, что я пугалась собственных глаз.       И я испугалась, увидев такие же глаза у Гаары. В этот момент я четко понимала — это не желание напасть. Это страх. Бей или умри. Лучшая защита — нападение. И еще много других цитат, которые можно было бы сюда вставить. Загнанная в угол мышь, которая не верит даже себе, готовая выгрызть любому глаза, лишь бы не взвыть от собственных блох в голове.              В тот момент он смотрел на меня такими глазами. Озлобленными, пустыми и ненавидящими. Я испугалась не того, что он может сделать, а того, что с ним случилось, чтобы привести к такому состоянию. И своего прошлого. Я не хотела вспоминать то, что всколыхнул мой разум.       — Ты тоже меня ненавидишь? — тихо спросил тот, не сводя с меня взгляда. В этот момент я разревелась. Протянув к нему руки, я хотела обнять его, в поисках поддержки. Я хотела помочь ему, но еще больше я хотела помочь себе. Я не знала, что мне делать с полученной информацией, поэтому мне хотелось выть от боли, выдирая собственное сердце.              Песок мгновенно среагировал, схватив меня за руку и сжав ее. Я вскрикнула от боли, и тот также внезапно меня отпустил.       — Ты тоже меня ненавидишь? — голос Гаары сквозил неприкрытой угрозой.       — Я бою-ю-юсь... — слезно провыла я, вновь протягивая руки к нему, в надежде на объятия, которые выпрашивала всякий раз, когда мне становилось настолько плохо, что я не знала, что мне делать. Тогда он окинул меня нечитаемым взглядом, словно не понимал, что происходит. — Мама-а... — я села рядом с ним, накрыв голову руками и тихо плача. — Гаара, спаси меня!       И все же, в душе я оставалась совсем маленьким ребенком. Ребенком, который во всем полагался на маму и всегда прятался за ее юбкой, желая лишь ее одобрения. Забитой тихоней, которая с сильными впадала в истерику, а слабых гнала прочь палками.       Говорят, дети шиноби растут в разы быстрее обычных детей. Говорят, что дети из неблагополучных семей становятся осознанными в очень малом возрасте. Но меня все эти правила обошли стороной. Может быть, я была глупой дурочкой, а может просто не могла взять свою жизнь в руки, прячась за маминой юбкой.       — Спасти тебя? Ты понимаешь, у кого ты это просишь? — ядовито прошипел тот, пораженный моими словами. Песок вокруг него опасно взвился, вот только меня он больше не трогал. — Я... Я убил Яшамару! Меня все ненавидят! — теперь уже он находился в панике и не знал, что делать со своими чувствами. — Он тоже меня ненавидел! Всегда меня ненавидел! Ты тоже..!       Внезапно я прекратила плакать. Сама для себя я поняла, что мне уже ничего не поможет. Что я жалкая дуреха, которая никогда никому не помогала. Наверное в тот момент я настолько возненавидела себя, что сдалась.       — Я тоже плохая! — гаркнула я, не совсем осознавая, что творю. Тот аж замер, не ожидая от меня такой резкой перемены эмоций. До того, как он успел среагировать, я прижалась к нему всем своим маленьким тощим телом. Он был таким же маленьким и тощим, как и я. Песок не колыхнулся, несмотря на мои резкие действия. — Ты мне нужен. Ты же обещал меня любить. Ты же такой хороший...       — Я не хороший, — тот судорожно покачал головой, цепляясь за мою тоненькую футболочку, как если бы она была последним глотком воды в засуху. — Ты не слышала что-ли!? — впервые тот настолько повысил на меня голос. Из нас двоих Гаара всегда был тише и рациональнее. Чаще знал, что делать, в то время как я истерила и плакала. Хотя, гораздо позже он мне сказал, что именно забота о столь неразумном, но нуждающемся в нем ребенке, заставляла его становиться лучше и брать волю в кулак, когда этого делать катастрофически не хотелось, благодаря чему ему потом становилось легче взаимодействовать с детьми.       На самом же деле, ответственность за наши взаимоотношения была просто скинута на него. Сейчас я признаю это с толикой стыда, хотя он не жалуется.       — Ты мне нравишься... — я шумно шмыгнула носом, нерешительно теребя рукав своей футболки.       — Я убил Яшамару, как я могу тебе нравиться!? Как я вообще кому-то могу нравиться!? Меня ненавидела мама! Она погибла из-за меня!       — Нравишься! — он говорил что-то еще, но я пропускала его слова мимо ушей, твердя свое. При своей мягкости и податливости, я умудрялась быть крайне упрямым ребенком в некоторых аспектах. Я зажмурилась и сжала пальцы в кулачки. — Но это не значит, что тебе нужно нападать на меня песком! Мне больно! Тебе нельзя делать мне больно!       — Да что ты такое говоришь... — лед в глазах Гаары тронулся. Он был поражен моими словами, но смотрел на меня, как на умалишенную. — Ты правда ничего не понимаешь..? — теперь его взгляд был переполнен отчаянием и болью. Ледяная отстраненность пустоты треснула, словно слетевшая маска. Хмурый, он смотрел прямо на меня тем самым недоуменным взглядом, какой я терпеть не могла.       И не стала.       — Ты всегда относился ко мне хорошо! Ты всегда мне помогал! Ты слушал меня и играл со мной! Никто не играл со мной! Никто! А ты играл! Это ты ничего не понимаешь! — я укоризненно ткнула в него пальцем, когда яростно выкрикивала эти слова. Шок в глазах моего мальчика, — уже в то время он был моим, пусть и мало понимал в этом, как и я сама — быстро сменился обреченностью. Он схватился за голову и отшатнулся к стене.       — Этого мало. Я чудовище! — отчаянно съежившись, тот выглядел испуганным и забитым, вновь напоминая мне саму меня.       — Тогда я не верю, что чудовища в самом деле плохие! — меня затрясло от возмущения и безысходности, что переполняли меня с ног до головы. — Ты мне очень-очень нравишься! Не заставляй меня это говорить третий раз, я не хочу! Я... Я не слабая... Я честно не слабая! Ты этого не слышал! — и вновь на середине признания я пошла на попятную и заплакала.       — Я... — некоторое время он даже не мог подобрать слов. — Я действительно тебе нравлюсь, даже после того, что я сделал? — Гаара не мог поверить в мои слова, — да ты просто дура!       — А ты дурак! — тут же вскинулась я. — Я знаю, что я дура! Мама мне говорила! Я дура и глупая! Ты согласился дружить со мной такой, а теперь жалуешься! Лжец!       — Возможно... Возможно ты права, — он отвел потухший взгляд и осел на пол, прижал ноги к груди и положил на них голову. — Я обещал тебе дружить и защищать тебя... Я обещал... Но как я теперь это сделаю, после того, что сотворил?       У меня не было ответа на этот вопрос, поэтому я просто промолчала. Я уже выложила как на духу все, что думала и больше у меня аргументов не было.       — Когда песок тебя задел, было больно? — внезапно спросил тот, переведя на меня туманный взгляд.       — Больше так не делай, — жалобным тоном подтвердила я. Меня все еще потряхивало, но теперь мы оба сидели и плакали, каждый в своем углу прихожей у все еще открытой нараспашку двери из которой дул холодный пустынный ветер, какой бывает лишь ночью.       Я не помню того момента, когда он давал мне то обещание. Защищать. Но раз о нем зашла речь, значит оно было. Возможно, у мамы был тогда плохой день или я не придала значения этим словам, в своей голове придумав какую-то нелогичную противоречивую отмазку, следуя которой обещание никогда не сбудется.       — Эти синяки. Откуда они? — свет луны теперь падал прямо на меня, а потому очередные побои ярко выделялись на фоне бледноватой кожи. Конечно, в пустыне никакой речи не идет об аристократической белизне, но по сравнению со сверстниками я действительно была бледной.       Гаара впился в меня сосредоточенным взглядом, что-то придумав в своей голове. Тогда я не придавала этому никакого значения. Если честно, этот разговор я запомнила так хорошо лишь потому, что прокручивала его в своей голове сотни раз каждый день на протяжении очень долгого времени.       — Я плохо себя вела, — уклончиво ответила я, скуксившись по своему обыкновению, но засчет обстоятельств это выглядело жалко.       Могу лишь догадываться о причинах этого вопроса и дальнейшего разговора. Вероятно, тот хотел исполнить свое обещание. Гаара всегда был человеком слова, даже когда был маленьким. И не важно, будь то обещание расплаты или нечто иное.       — Опять? — слегка раздраженным тоном уточнил тот. Лишь сейчас я заметила странное пятно на его лбу. Точно разобрать не могла.       — Я неуклюжая. Я... наверное, я что-то разбила, — я пожала плечами. Мне часто попадало и просто так "для закрепления" или чтобы я вела себя тише. Иногда маме нужно было просто выпустить пар, так что та срывалась на мне. Я привыкла принимать все на свой счет, но совсем перестала задумываться о причинах наказаний. Мне просто нужно было извиниться, получить по заслугам и можно было жить дальше. Благодаря этой установке, в будущем, мне было сложнее с учителями. Я научилась терпеть, а не прислушиваться к чужим словам.       — Наверное? Ты даже не знаешь причину? — в голосе мальчика слышалось раздражение.       — Маме надо было.       — Почему ты позволяешь так с собой обращаться? Тебя бьют совершенно незаслуженно, а ты терпишь и всегда оправдываешься. Я ни разу тебя не видел без синяков и ссадин, а ведь ты никуда не выходишь из дома помимо наших встреч.       — Ну... У нее бывает плохое настроение. Все нормально.       — Ты никому не позволяешь с собой так обращаться, почему с ней все иначе? — в голосе в очередной раз слышалось непонимание. Мы были так похожи, но так мало понимали друг друга.       — Все потому, что я дура и глупая, маме виднее, потому и бьет. Это ради моего же блага.       — Это помогло? — и я замолчала. Не знала, что ответить. Очевидно, я продолжала косячить и раздражать маму, сколько бы она меня не била. Это лишь временно послабляло проблему, заставляя меня жить осторожнее и тише, но не являлось ее решением. Конечно, в то время я думала, что просто плохо стараюсь.       Я и сейчас иногда ловлю себя на мысли, что могла бы заботиться о свей маме, пока была возможность, а не просто не мешаться, как делала всегда.       — Хочешь... Она больше никогда не поднимет на тебя руку? — внезапно предложил Гаара. Тон его голоса стал угрожающе тихим, понизившись почти до шепота. В горле разом пересохло. Конечно, мне хотелось. Мне очень сильно хотелось, чтобы это прекратилось, но я никогда даже не задумывалась об этом. Теперь же, я не могла отказаться, не видя в его словах подвоха.       — Я не хочу, чтобы мама меня била. Мне больно. Все смеются над моими синяками, говорят, что я не умею даже ходить нормально, а я не могу рассказать, что я вовсе не такая неуклюжая, как обо мне говорят, — я шмыгнула носом, утирая не совсем чистыми руками заплаканное лицо. Я уже не ревела. — А как ты это сделаешь?       И все же, закономерные вопросы вставали сами собой. И ответы на них мне не понравились.       — Я могу убить ее. Раз уж я чудовище, то это не составит мне труда, — Гаара невесело усмехнулся. В этой усмешке было больше боли, чем в слезах многих людей. И тогда меня в очередной раз переклинило.       — Нет! Ты что! Это же моя мама! Она мне жизнь подарила, ростила, кормила! Она терпит меня, полную бездарность! Я родилась девочкой, а она все равно меня не выгнала! Да мама самый близкий мне человек, что бы она не сделала! — я была до глубины души оскорблена. Несмотря на все, я любила свою маму такой же слепой любовью, которой впоследствии любила и самого Гаару. В этом плане я всегда была недалекой. — Она мне столько всего дала!       — Это я дал тебе столько! — сорвался на крик мальчик, — А она тебя просто со свету сжить хочет! Я никогда не говорил этого, боялся тебя обидеть, но разве ты не видишь!? Она тебя не любит..! — эти слова стали спусковым крючком для непоправимого.       — А у тебя ее вообще нет!