Часть 13 Уроки лицемерия

      — Прекрасный вечер, — сказала Анни, подходя к прилавку, как будто вырастая из тени. — У тебя всё идёт... неожиданно хорошо.       Даша подняла взгляд. Анни улыбалась, но глаза оставались холодными.       — Спасибо, — ответила Даша вежливо. — Я и правда не ожидала, что всем понравится.       — О, это потому, что Эдвард тебе помогает, — вмешалась Настя, медленно проводя пальцем по краю прилавка, словно изучая его, но на самом деле наблюдая за Дашей. — Он у нас всегда такой... добрый. Особенно к тем, кто сам не справляется. Эдвард слишком благороден. Даже если ему тяжело быть «наравне» со всеми, он всё равно делает усилие ради того, чтобы никто не чувствовал себя обделённым его вниманием. — Она сделала лёгкую паузу, приподняв бровь, словно проверяя реакцию. — Вот, например, вчера вечером, — продолжила Настя тихо, почти вполголоса, — он сказал нам, что раз вы попросили помочь, он не может отказаться. И только поэтому не смог участвовать с нами, хотя мы договорились ещё полгода назад.       Настя улыбнулась чуть насмешливо, её глаза сверкнули: мягко, но с отчётливым намёком.       Даша почувствовала, как что-то внутри сжалось. Жар прилил к щекам. Каждое слово Насти резало её острой болью, будто мелкие иголки впивались в грудь. Она понимала, что девочка не говорит прямо, но суть была ясна: ей пытаются внушить, что успех — не её заслуга, а всего лишь «жалость» со стороны Эдварда.       Как это возможно? Он ведь сам говорил ей вчера, что ему интересно дружить с ней. Сам пригласил на ярмарку, хотел, чтобы они вместе участвовали. Зачем тогда пригласил, если договорился с Анни и Настей? Странно... Хотя в глубине души она подозревала что-то такое. А теперь... теперь Настя словно подтвердила неприятную правду, которой Даша боялась: возможно, Эдвард на самом деле не считает её достойной. Пригласил только из жалости.       Она сжала пальцы в кулак, но держалась прямо, глядя на Настю, хотя в сердце пульсировала обида. Ей хотелось взорваться, крикнуть, что она не «маленькая и слабая», что её усилия настоящие и значат больше, чем кажется. Но слова застряли где-то глубоко, и Даша лишь натянуто улыбнулась, пытаясь скрыть боль.       — Это правда, он добрый, — ответила она, стараясь держаться непринуждённо, чтобы голос не дрожал. — И никогда не ставит себя выше других.       — Конечно, — протянула Анни холодно. — Брат у меня такой — всегда всех жалеет. Ну и правильно, будущий правитель должен уметь сочувствовать и помогать простым людям. Только вот некоторые этим пользуются. Стараются стать близкими друзьями, чтобы за его счёт хоть что-то получить.       Намёк был очевидным и снова больно ударил по сердцу. Кровь бросилась ей в голову, дыхание сбилось. Даша вздрогнула и поняла, что бледнеет. Ярость вспыхнула в ней. Неясно только, на кого она была направлена, зато сразу поняла, на кого намекали девочки. Это было больно и унизительно, отравляло всю радость от успеха. Они ведь дали понять, кому она обязана такой удачей. Анни и Настя смотрели в упор, явно готовясь насладиться слезами Даши и её обидой.       Но она решила не доставлять им такой радости. Оцепенение длилось ровно несколько секунд, и, наконец, взяв себя в руки, Даша смело подняла на них взгляд и натянуто улыбнулась.       — Простым? — переспросила Даша, и в голосе зазвенел металл. — Знаете, вчера вечером он сам пришёл к нам домой. Уговаривал маму помочь. Мы ведь не хотели участвовать, Эдвард убедил. Мы вместе готовили угощение. Он украшал глазурью пряники, сам, своими руками. Вот эти пряники, — она кивнула на банку с сердечками. — Хотите попробовать? Их все хвалят.       И Даша широким жестом махнула в сторону прилавка, приглашая девочек отведать её угощение. Она видела, как на лицах Анни и Насти на миг отразилось искреннее замешательство: такого отпора от «малявки» они точно не ждали. Ни обиды, ни смущения, напротив, её улыбка и лёгкость в движениях только подчеркнули, кто здесь сильнее. Девочки скептически приподняли брови, губы чуть скривились и, не делая ни шага в сторону угощения, они почти хором бросили:       — Спасибо. Мы такое не едим. Анни посмотрела холодно и вместе с Настей уже собралась красиво удалиться.       — Жаль, — ответила Даша. — Очень жаль.       — Что здесь происходит? — неожиданно прозвучал тихий властный голос без всякого раздражения, но в тоне сквозила та уверенность, что не позволяла проигнорировать вопрос.       Девочки обернулись. Анни первой заговорила, мгновенно сменив насмешку на любезность:       — Эдвард, наконец-то мы тебя нашли! Представь, мы так хотели выразить тебе своё восхищение, а ты всё время где-то исчезаешь...       Эдвард слегка улыбнулся, но не ответил на льстивые слова. Его взгляд скользнул от сияющих лиц сестры и её подруги к бледной, смущённой Даше. Он задержался на ней чуть дольше, и этого одного взгляда хватило, чтобы он понял, что здесь только что произошло.       — Дорогие дамы, — произнёс он неторопливо, выдержав короткую паузу, — всякое угощение заслуживает уважения, хотя бы за труд, вложенный в него. Согласитесь, невежливо отворачиваться от того, что вам предлагают с добрыми намерениями.       Он чуть склонил голову в сторону Даши, словно отмечая её старание, и добавил:       — Я благодарен каждому, кто не жалеет сил, чтобы украсить этот день.       Анни нахмурилась, но тут же изобразила улыбку.       — Ну конечно... — начала она, но брат мягко прервал её, чуть подняв ладонь:       — Надеюсь, вы проявите ту же любезность и великодушие, что и подобает вашему положению. Вежливость ещё никогда не умаляла достоинства, напротив, она его возвышает.       Настя торопливо склонила голову, пробормотав нечто вроде извинения, и отступила в сторону. Анни, сжав губы, выдержала прямой взгляд брата, потом резко отвернулась и процедила:       — Извини.       Даша замерла. Эти слова не звучали искренне, в них чувствовалось холодное презрение, будто яд, прикрытый тонкой оболочкой вежливости. Ей хотелось развернуться и убежать. Спрятаться, исчезнуть, но рядом стоял Эдвард, и это заставляло держать спину прямо.       — Вот и прекрасно, — сказал Эдвард, как будто подводя итог разговору. Он слегка кивнул, словно ставя точку, и только тогда напряжение отступило. — Теперь, полагаю, ничто не помешает нам продолжить наслаждаться праздником.       Эдвард мягко коснулся руки Даши, ободряя её. Для окружающих это движение могло показаться незаметным, но для Даши было словно щитом, за которым можно спрятаться. В груди что-то оттаивало, и вместе с тем оставалась горечь: ведь совсем недавно она слышала их слова, и они резали сильнее, чем любые извинения.       Девочки, ни сказав больше ни слова, отошли. Обе отлично поняли: в присутствии Эдварда попытаться унизить Дашу больше не позволено.       Эдвард остался с Дашей, слегка склонившись к ней, не показывая ни раздражения, ни предпочтения.       — Всё обошлось? — спросил он тихо, в голосе звучала сдержанная, но тёплая забота.       Даша колебалась. Сказать правду — значит признаться, что ей больно. Скрыть — значит позволить этим словам остаться внутри, не дать себе пережить эту боль, отпустить её. Она всё же прошептала:       — Они... сказали, что я тебе не нужна. И что ты общаешься со мной из жалости, — её голос дрожал, как бы она ни пыталась это скрыть.       В этот момент ей показалось, что она открывает самое уязвимое в себе. Делится с ним самым сокровенным. И если он тоже поднимет её на смех, она это не выдержит.       Эдвард улыбнулся едва заметно, аккуратно убрав прядь волос с её лица.       — Не обращай внимания. Иногда люди говорят то, чего не думают. Важно, чтобы ты сама знала, чего стоишь и как поступаешь. И если тебе нужна помощь, поддержка или просто компания, знай, что я рядом. — Даша удивлённо взглянула на него, казалось, что он говорит искренне, без притворства. — Их слова не имеют значения, — продолжал Эдвард спокойно, но твёрдо. — Запомни, что ты для меня важна сама по себе, а не в сравнении с кем-то ещё. Мне интереснее общаться с тобой, чем с другими. Дружба тем и ценна, что её нельзя навязать или разрушить чужими словами.       Даша почувствовала, как напряжение понемногу отпускает. Сердце всё ещё болело от унижения, но теперь к боли примешивалось что-то новое — доверие, робкая уверенность, что, возможно, он всё же говорит искренне.       — Я... понимаю, — тихо сказала она.       — Вот и хорошо, — мягко согласился Эдвард. — Просто помни: люди могут быть разными, но дружба — это то, что мы сами выбираем.

***

      Эдвард и Аннабелла свернули в сторону боковой аллеи, где ветви деревьев сплетались плотнее, и гирлянды уже не дотягивались до дорожки. В воздухе пахло яблоками и начавшим остывать сиропом. Анни шла, не глядя на него, но мальчик чувствовал, что она злилась.       — Ты ведь обещал, — проговорила она, наконец, ровно, почти ледяным голосом. — Что будешь с нами. С Настей. Всё же было готово. Мы репетировали. С тобой.       Эдвард немного замедлил шаг. Он не мог сказать, что забыл. Просто в какой-то момент... стало неважно.       Он сжал пальцы, будто удерживая себя от резкого жеста.       — Я знаю. И я виноват, — ответил он негромко. — Но я... не мог иначе.       — Прости? — переспросила она, теперь уже повернувшись. — Это всё?       Эдвард выдержал её взгляд. На лице застыла привычная сдержанность, но уголки губ дрогнули, как у человека, которого прижали к стене.       — Я не планировал. Просто вышло так, — сказал он чуть тише, чем хотел.       — Так? — Она презрительно приподняла бровь. — Ты случайно оказался весь вечер рядом с ними?       Она произнесла это без яда, но с подчёркнутой холодностью. Именно эта вежливая язвительность всегда была у Анни под рукой, как изящный веер для нужного акцента.       Эдвард задержал дыхание. Потом резко отвёл взгляд в сторону деревьев, будто оттуда можно было выхватить спасительные слова.       — Да. Я был с ними, — произнёс он после долгой паузы. Голос звучал ровно, но в пальцах ощущалась боль от того, как сильно он их сжал. — Потому что... Даша и Нина были здесь одни. Им трудно. А я... я не смог пройти мимо. Не смог оставить их в стороне. Я их пожалел. А вы бы и сами справились.       Он осёкся. Слишком много сказал. Но отступать уже было поздно.       Анни чуть прищурилась, и в её глазах мелькнул холодный блеск.       — Ты ведь понимаешь, Эдвард, — тихо проговорила она, — ты не можешь позволить себе поступать как все. У тебя нет на это права.       Он едва заметно усмехнулся, хотя в груди кольнуло.       Обычным. Всё чаще именно этого ему хотелось, хотя бы на один вечер: не быть центром внимания, не следить за каждым словом, не оправдывать чужих ожиданий. Просто быть собой.       «Ты не можешь позволить себе быть обычным». Он знал, что сестра права. С самого детства его учили: каждый шаг, каждый взгляд — это не просто жест, а игра на публику, способ показать себя с правильной стороны, обязанность. Дворянин не принадлежит самому себе, он принадлежит семье, имени, титулу.       Тогда почему всё вышло именно так? Почему он оставил сестру и подругу, с которыми должен был быть рядом? С которыми они заранее договорились и репетировали вместе. Почему присоединился к тем, кого здесь считали чужими?       Он пытался найти объяснение, успокоить себя, ведь Даша была одна, ей было трудно; так поступил бы всякий порядочный человек. Но внутри жила неприятная правда: дело было не только в сострадании. Он тянулся к ней сам. К ней, такой неподходящей по статусу, с кем неправильно было дружить. Тем не менее, ему было легко рядом с ней, удивительно просто. Не нужно было подбирать слова, постоянно контролировать поведение и помнить обо всех невидимых правилах. Она не ждала от него ничего, кроме его самого.       Это пугало. Пугало именно потому, что объяснить нельзя. Дворянин должен знать, что делает и зачем. А он не знал. Всё, что у него оставалось — смутное ощущение, что после череды фальшивых улыбок и пустых разговоров о нарядах с другими знакомыми девочками, только рядом с ней ему интересно и легко. Без маски и притворства. Можно просто быть собой.       Он отвёл взгляд, но не заметил, что именно в этот момент, за деревьями, в тени, стояла девочка. Она не двигалась. Только слушала. И её глаза были расширены от шока.

***

      Даша не двигалась. Только слушала.       Каждое слово резало её, как осколки стекла.       Ещё полчаса назад он уверял её, что дружит не из жалости, а потому, что видит в ней равную. Что ему с ней интересно. Говорил серьёзно, глядя прямо в глаза. И так искренне, что она поверила.       А теперь... он говорил с сестрой, и голос его звучал иначе. Словно оправдывался. Даже издалека Даша увидела, как лёгкая тень скользнула по его лицу. Он показался ей... высокомерным? Презрительным? Как будто он смотрел снисходительно, когда говорил и думал о ней. Как о чём-то лишнем, ненужном, не требующем внимания. И Даша вдруг почувствовала, будто это чужой человек. В груди болезненно сжалось, дыхание перехватило.       Значит, в лицо одно, за спиной другое?       Значит, он такой же, как остальные. Улыбается, чтобы не обидеть, успокаивает добрыми словами, а на самом деле стыдится?       Сердце болезненно дрогнуло, пальцы сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Хотелось выскочить на аллею, закричать, заставить его объясниться. Спросить, почему он говорит ей одно, а сестре другое.       Но ноги словно приросли к земле. Она застыла, и только обида жгла сильнее, чем если бы он сказал всё это прямо ей.       Эдвард — лицемер.       И хуже всего было то, что часть её всё равно хотела верить ему, тому прежнему. Тому, который так спокойно и ласково говорил с ней, улыбаясь своими ярко-синими честными глазами.