Часть 14 Огонь непокорности

      Анни лежала на кровати неподвижно, с мрачным, отрешённым взглядом. Слабый ветерок колебал занавеску, и зыбкий свет лампы выхватывал из полумрака лишь её профиль — усталый, задумчивый, с бледной складкой у губ.       Когда дверь мягко приоткрылась, она не шевельнулась.       — Ты всё ещё здесь? — нерешительно спросила Настя, входя. — Целый вечер не выходишь… Я уж подумала, ты нездорова.       Она подошла ближе, улыбнулась с лёгкой натянутой любезностью:       — Но ведь всё уже позади, правда? Мы же одержали маленькую победу. Теперь Даша больше не доставит беспокойства.       Анни медленно обернулась.       — Я беспокоюсь не о ней, — сказала она тихо. — Я беспокоюсь об Эдварде.       — О брате? — удивилась Настя. — Но что может быть не так?       Анни приподнялась, опёршись на локоть. Её голос оставался спокойным, но в нём проскользнула тревога.       — Он слишком не похож на нас. Мы все дети традиций, воспитанные в покорности порядку, в уважении к правилам и законам предков. А в нём… что-то иное. — Она на миг замолчала, словно подбирая слова. — Иногда мне кажется, что под этой безупречной вежливостью скрывается что-то опасное.       — Опасное? — настороженно повторила Настя.       Анни отвела взгляд, задумчиво провела пальцем по складке покрывала.       — Да. Горячность, гордость… и это странное стремление к власти. Эдвард слишком умён, чтобы просто подчиняться, и слишком горд, чтобы делить успех. Всё, что он делает, он делает безупречно, но я чувствую, что не ради долга. Ради силы. — Она помолчала, потом тихо добавила: — Ты же видела, как он всегда старается нас поправить, учит, как надо, будто невзначай, но так, что мы всё равно слушаемся. Он словно проверяет, насколько далеко может зайти.       Настя слабо улыбнулась, будто пытаясь разрядить обстановку.       — Ты преувеличиваешь. Эдвард всего лишь ребёнок. Как и мы…       — Именно поэтому мне и страшно, — едва слышно ответила Анни. — Он растёт, и с каждым годом в нём становится всё больше этого… внутреннего огня, тайного бунтарства. Я вижу, как он сдерживает себя, потому что знает, что должен. Но если когда-нибудь перестанет, если потеряет равновесие, никто не сможет его остановить. В нём есть это высокомерие, уверенность, что он умнее, сильнее, выше других. И порой я ловлю себя на мысли, что Эдвард уже сейчас мечтает управлять всем — страной, людьми… нами. Ему всего одиннадцать, а иногда я вижу в нём взрослого человека, который привык принимать решения.       Настя не сразу ответила. Она нахмурилась, глядя в сторону окна.       — Но ведь он добрый, Анни. Я уверена, он никогда не причинит зла.       Анни посмотрела на неё долгим взглядом — задумчивым, почти жалостливым.       — Добро и зло, милая Настя, — прошептала она, — зависят не от намерений, а от того, кто держит власть в руках.       — Может быть, — тихо сказала Настя. — Но ведь не всё от него зависит. Многое — от тех, кто рядом, и от того, как он принимает их отношение.       — За это можно быть спокойными, — произнесла Анни, глядя перед собой. — Ни в нашей семье, ни в окружении нет никого, кто мог бы повлиять на Эдварда дурно, тебе это известно не хуже моего, ты сама яркий пример тех, какие люди и вращаются в нашем кругу, что плохого может быть от этого? Тем более, ты так стараешься помочь ему своим примером, всегда рядом и показываешь всем поведением, что ты идеальный вариант для создания его будущей семьи. Ты сама знаешь, что я поддерживаю тебя в этом плане.       Настя улыбнулась, принимая поддержку подруги, но при этом подумала, что хорошая и милая Анни в глубине души так ничего и не поняла. Да, она права в том плане, что Эдварда с детства окружают только достойные люди, в обществе которых нельзя научиться ничему неподобающему. И то, что она, Настя, просто идеальная пара для будущего правителя. Это видит не только она, это очевидно всем, включая его и её семьи.       Вот только не самому Эдварду, он всё так же ведёт себя, будто не подозревая о семейных планах на них. Обращается с Настей вежливо, приветливо, но и только, дальше этого чисто формального общения, продиктованного по большей частью воспитанием и необходимостью по правилам, сближение не идёт.       Иногда, а с недавних пор у Насти всё чаще возникали мысли, что и эти контакты с ней происходят не потому, что их желает сам Эдвард, а потому только, что вежливость и воспитание велят вести себя так абсолютно со всеми людьми, независимо от личного к ним отношения. И если бы всё зависело только от него, он, наверное, вовсе прекратил бы любое общение с Настей, даже такое, как сейчас. Но он делает это потому, что должен.       Ведь Настя видела, каким бывал Эдвард, когда разговаривал с кем-то не вынужденно, а по своему желанию, просто потому, что ему приятно общество конкретного человека, даже если этого не понимает сам. Вспомнив сейчас этого человека, Настя неприязненно поморщилась. Даша. Эта малолетняя девчонка из нищего семейства, которую, если бы не научная карьера родителей, ни за что не пустили бы в такой дом, как у Оболенских, максимум в качестве прислуги.       И что примечательно, эта сама Даша не сделала ничего, абсолютно ничего, чтобы заслужить высокое расположение Эдварда, его дружбу и… даже любовь. Да, чистую и искреннюю любовь, на какую способны лишь дети, не познавшие ещё коварства взрослых и не научившиеся, благодаря ему притворяться и интриговать. Вот что действительно обидно.       Ведь она, Настя, с первого дня знакомства, с того дня, как узнала, что они с Эдвардом будут обручены, всеми силами начала стараться делать всё, что могла, дабы стать для него самой лучшей. Буквально из кожи вон лезла, чтобы доказать ему, что она самая подходящая, идеал во всех сферах, и никого лучше ему не найти, пусть даже не пробует.       А сейчас выходило так, что появилась какая-то девица со стороны, возникшая буквально из ниоткуда, и в одно касание получила всё то, к чему Настя шла годами. Уже не говоря о том, что эта Даша не приложила и десятой доли тех усилий, что Настя, дабы завоевать Эдварда. Нет, она просто появилась и всё. Выдернула буквально из-под носа и теперь получила всё. Именно это, точнее, весьма не иллюзорная возможность этого, сильнее всего тревожили сердце Насти, вгрызаясь в него ядовитой змеей.       И разве Анни не видит этого, если может рассуждать лишь об особенностях характера Эдварда и изменениях в нём. Похоже, что нет, раз так и не подняла эту тему в беседе с Настей. Она взглянула на сестру своего возлюбленного, чтобы сказать об этом, но внезапно передумала, увидев её лицо.       Анни медленно откинулась на подушки. Занавеска дрогнула от ветра, и свет лампы скользнул по её лицу, оставив глаза в полумраке — тревожные, ясные, слишком взрослые для юной девушки.

***

      После ухода Насти Анни ещё долго не могла уснуть. Лежала на спине, глядя в потолок, где под мягким светом ночника плясали тени. В ушах всё звучал собственный голос — слишком тревожный, слишком взрослый.       Но чем больше она думала, тем сильнее убеждалась: тревога не беспочвенна.       Всё чаще она замечала, как Эдвард общается с теми, кто не из их круга. С простыми девочками — Ниной и Дашей. С ними он был другим: не сдержанным наследником, не будущим правителем, а живым, открытым, почти… свободным.       Анни невольно сжимала губы, вспоминая, как он смеялся с ними, позволял себе говорить просто, без привычных оборотов, как будто рядом не было ни рангов, ни условностей.       Это было странно и тревожно. Он, воспитанный на холодной вежливости и бесконечных уроках этикета, вдруг будто искал утешение среди тех, кто не знал, что такое долг и титул.       «Он нарочно делает это, — думала Анни. — Проверяет границы. Смотрит, как далеко можно отойти от того, что ему позволено».       Она перевернулась на бок, прижала ладонь к щеке.       Может, это и было тем самым бунтом, о котором она сегодня говорила Насте, не показным, подростковым, а тихим, внутренним. И чем старше становился Эдвард, тем явственнее этот огонь проступал сквозь внешнее спокойствие.       Анни закрыла глаза, но уснуть так и не смогла.       Эдвард действительно другой. Слишком самостоятельный, слишком уверенный в том, что сам знает, как правильно. Иногда девушка ловила себя на том, что разговаривает с ним не как с младшим братом, а как со взрослым мужчиной, который не спрашивает совета — он уже всё решил.       В нём не было осторожности, свойственной их роду. Той, с которой предки принимали решения — после долгих обсуждений, советов, взвешиваний. Эдвард никогда не ждал одобрения. Он действовал.       Анни крепче прижала ладони к лицу.       Что если однажды он решит, что и власть, и принятие судьбоносных для страны решений — это тоже не то, что нужно обсуждать с другими? Что, если ему покажется, что он лучше знает, как поступить?       Ведь уже сейчас, в одиннадцать лет, Эдвард ставит всех на место, учит, как нужно говорить, как держаться, как думать. А потом просто смотрит на них сверху вниз, будто уже управляет всеми.       Сердце забилось чаще.       — Господи… — прошептала Анни, не замечая, как её губы дрогнули. — Неужели он станет таким?..       Она снова и снова вспоминала и перебирала в голове истории о древних предках, мудрых правителях, которые всегда советовались с семьёй и помощниками, принимая решения сообща. Их уважали не за силу, а за рассудительность, за верность роду и долгу. Но если Эдвард и правда унаследовал не их спокойствие, а… ту внутреннюю гордыню, которая делает из человека… диктатора?..       Мысль кольнула её так сильно, что Анни вскочила, словно от ледяного порыва ветра. Она подошла к окну, распахнула занавеску и увидела своё отражение в стекле: бледное лицо, испуганные глаза.       Она открыла окно, впуская свежий прохладный воздух.       «Нет, — подумала девушка, — Эдвард не злой. Просто… иной. Но что, если этот «иной» однажды перестанет быть под контролем?»       Ветер колыхнул шторы, и Анни, вздрогнув, снова закрыла окно. В груди стоял ком, будто она знала — это не страх. Это предчувствие.

***

      Даша лежала на кровати, глядя в потолок. Тусклый свет настольной лампы мягко рассеивался по комнате, освещая стопку книг, раскрытую тетрадь и свисающий край одеяла. Она не плакала, глаза были сухими, и от этого становилось только больнее.       — Ты опять всё думаешь? — спросила Нина, появившись в дверях. На ней была пижама в мелкий цветочек, волосы распущены. Она подошла и села рядом, скрестив ноги. — Ты уже целый вечер молчишь.       — Нет, — ответила Даша автоматически, но голос прозвучал слишком тихо, чтобы поверить.       — Это из-за Эдварда, да? — Нина чуть наклонила голову, изучая её лицо.       Даша вздохнула, закрыла глаза.       — Просто… он же вчера говорил, что ему интересно со мной. Что я умная, что он уважает меня. И сегодня… повторил эти слова. А позже… — она прикусила губу. — И тогда я поняла, что, может быть, он просто жалеет меня.       — Но почему ты так решила? — ласково спросила Нина, прикасаясь к её руке.       — Настя же сказала. И… сам Эдвард в разговоре с Анни… И… — она замялась, подбирая слова. — Иногда я тоже это чувствую. Он всегда такой вежливый, внимательный, говорит всё правильно, но будто отстранённо. Как взрослый с ребёнком.       Нина покачала головой, облокотившись на спинку кровати.       — Знаешь, мне кажется, он просто другой. Он не умеет показывать, что ему важно. А может, он сам не знает, как это делать. Возможно, ещё не понял, что именно ему важно.       Даша посмотрела на неё со слабой улыбкой, в которой были и благодарность, и неверие.       — Ты всегда всё объясняешь слишком хорошо, а мне от этого не легче.       Нина усмехнулась:       — Ну извини, я пытаюсь быть умной сестрой. Получается не очень?       — Получается, — шепнула Даша. — Просто… я не хочу, чтобы общение со мной было для него чем-то вроде… благотворительности.       Она замолчала, глядя в окно. За стеклом мелькнул огонёк — кто-то проезжал мимо на велосипеде. В отражении она увидела своё лицо и подумала, что всегда чувствовала себя намного старше, почти взрослой. Но внутри чувствовала себя маленькой, потерянной. Какой на самом деле и являлась — умным, необычным ребёнком.       Нина легла рядом, не говоря больше ничего, и тихо укрыла сестру одеялом.       — Знаешь, — произнесла она спустя минуту, — иногда люди делают добро не потому, что жалеют. А потому, что не могут иначе.       — Может быть, — прошептала Даша. — Но всё равно… если он просто жалеет… меня это обижает. Я не объект для жалости!       Нина улыбнулась и обняла её.       — Ты глупенькая, — мягко сказала она.       Даша не ответила. Она лишь закрыла глаза, прислушиваясь к тихому дыханию сестры рядом. Очень хотелось верить, что Нина права, ведь она старше, опытнее, лучше знает жизнь. Вот только собственный опыт, пускай и пока небольшой, но уже горький, мешал принять на веру слова сестры. Даша крепче прижалась к Нине и, полежав так некоторое время, всё же сказала:       — Ты знаешь, я просто не могу понять, когда Эдвард ведёт себя искренне, а когда так, как требует среда и обстоятельства, он бывает таким разным в эти моменты, и никак не получается понять, когда же он настоящий.       — Понимаешь, мир высшего общества не такой, как наш, — ответила Нина мягко, она положила сестру головой к себе на колени и гладила её светлые волосы, как часто делала мама во время доверительных бесед с обеими дочерьми. — Для них быть искренними — это просто делать всё, как принято по правилам. Даже если внутри чувствуешь не то.       — Но ведь искренность — она в другом, — недоумённо произнесла Даша, переворачиваясь на спину и глядя на сестру. — Она как раз в том, чтобы вести себя так, как хочется, даже если другие этого не понимают.       — Для нас — да, — спокойно ответила Нина, — но ведь в нашей среде и нет столь чётких критериев поведения и стандартов морали, если вообще так можно сказать, мы можем быть такими, какие есть, а дворяне и богатые — нет, для них это позор, показать эмоции на людях, наедине с собой ещё возможно, и то потом бывает стыдно, но при всех только согласно стандартам, иначе у них нельзя.       — И чем тогда они лучше? — не поняла её Даша. — Это ведь не жизнь нормальных людей, это как цирковые звери, которые всю жизнь подчиняются дрессировке, а за своеволие получают кнутом, я никогда бы не смогла так жить.       — Вовсе это не значит, что они лучше нас, — согласилась с ней Нина. — Посмотри объективно, у нас больше свободы, мы живём, как хотим, это разве не счастье? Вот об этом и нужно думать в первую очередь.       — Я думаю, — сказала ей Даша. — И мне очень их жаль, особенно Эдварда, хотя почему, я не знаю.       — Возможно, этого и он сам ещё не понял, — сказала Нина, чтобы успокоить сестру. — Дадим ему время разобраться. А сейчас давай спать, уже слишком поздно.