Часть 15 Последний вечер тысячелетия

      31 декабря 1999.       С самого утра в доме витал аромат корицы и моря. Сквозь открытые окна доносился гул волн, и где-то далеко гудел паром, как будто напоминание о том, что мир живёт своей жизнью, не зная, что для кого-то здесь время словно застыло.       Нина стояла на табуретке и вешала гирлянду, чуть криво, но с упрямством, даже высунув язык от усердия. Даша подбирала упавшие игрушки, её волосы спутались, на щеке белела мука. Они решили украсить дом к Новому году сами, без помощи взрослых, будто это могло сделать праздник по-настоящему их.       — А если звезда не поместится? — нахмурилась Даша, держа в руках большую серебристую звезду.       — Поместится. Всё поместится, если захотеть, — отрезала Нина и потянулась повыше, чтобы не смотреть вниз.       Снаружи слышался смех родителей, Андрей пошёл за дровами для камина, Катя, напевая рождественские песни, помогала ему. Всё выглядело почти идеальным. Почти.       Они больше не говорили о нём.       Не произносили имени.       Не вспоминали, хотя каждая делала это по-своему.       Эдвард поначалу звонил. Пару раз приезжал, стоял под окнами, потом уходил. Они каждый раз делали вид, что не слышат.       Нина убеждала себя, что так правильно. Что нечего возвращаться туда, где сделали больно.       А Даша просто отворачивалась, потому что не могла иначе.       — Интересно, как он будет встречать Новый год? — вдруг вырвалось у неё.       Нина обернулась:       — Даша…       — Я просто спросила! — Она надула губы, но голос дрогнул. — Мне всё равно.       Морской ветер ударил в окно. Нина тихо смахнула пыль с ладони, глядя, как гирлянда загорается мягким тёплым светом, отражаясь в стекле.       — Новый век, — сказала она почти шёпотом. — Всё будет по-другому.       Но в груди было ощущение, что прошлое всё ещё где-то рядом, просто спряталось за зимним шумом прибоя.       Даша села на ковёр, сжимая в ладонях серебристую игрушку. Её взгляд был устремлён в окно.       «Он наверняка сейчас в зале с высокими потолками, под огромными хрустальными люстрами. Там всё блестит и сияет, совсем не так, как здесь. Шампанское льётся в бокалы, смех, вальсы… И все только смотрят на него. Все восхищаются, улыбаются, подражают. Наверное, он держит кого-то за руку, и кто-то шепчет: «Какой он замечательный». А мы здесь, в этом домике, с игрушкой, которая не важна… И всё равно я хочу быть там. Почему я не могу быть там? А он… он недостижим».       Её губы дрогнули, и она сжала игрушку сильнее, будто если удержит её, сможет вернуть себе хоть каплю контроля. Обида собственническая, как будто весь мир Эдварда был обещан ей, а теперь исчез.       Нина снова забралась на табуретку поправить гирлянду. Она внимательно рассматривала её, но мысли были где-то далеко.       «Он наверняка в шикарном костюме, с часами, что сверкают, как звёзды. Роскошная внешность, блестящие туфли, фейерверк за окном особняка, музыка, смех, а рядом все, кто ему завидует. И они все так уверены, что он лучший, что у него есть всё. Всё! А я… я всего лишь Нина, в этом старом доме, с этой гирляндой в руках. И мне хочется всё это иметь. Всё то, что есть у него. Чем я хуже? Почему это не моё?»       Они обе чувствовали приятный морской ветерок, который скользил по коже, но внутри что-то тихо разгоралось, как маленький огонёк, что нельзя ни тронуть, ни погасить. Мир, в котором жил Эдвард, казался одновременно близким и недосягаемым: ярким, сияющим, словно отражение солнца на воде, которое хочется поймать, но оно ускользает.       Теперь пахло мандаринами и корицей, гирлянды на ёлке мерцали мягким светом. Всё было знакомо и уютно, и в то же время, как будто слишком… мало. Недостаточно, как будто их мир уместился в стеклянной банке, а за пределами кто-то живёт совсем другой жизнью.       Даша сжала игрушку в руках чуть крепче. Нина поправила гирлянду и поцеловала её кончик, словно под влиянием нахлынувших эмоций. Мысли девочек текли в одном направлении: тихая обида, едва заметная зависть, детская надежда, что когда-нибудь, возможно, они смогут прикоснуться к тому, что сейчас кажется чужим и сияющим.

***

      Даша сидела на полу перед ёлкой, рассматривала игрушки, старые, с облупившейся краской и новые, блестящие, ещё пахнущие пластиком.       Она выбрала самую красивую стеклянную каплю с золотыми прожилками и долго держала её в ладони. Свет от гирлянды пробегал по стеклу, распадаясь на крошечные радуги.       — Смотри, как переливается, — сказала она, и в голосе её прозвучало не восхищение, а будто вызов кому-то, кто здесь не присутствовал.       Нина обернулась из угла, где возилась со следующей гирляндой, но промолчала.       — Наверное, у них там все такие, или ещё лучше, — тихо добавила Даша, поднимая игрушку повыше, — всё блестит, всё идеально. — Она вдруг опустила каплю обратно на колени, сдвинула губы. — А всё равно хрупкое. Раз — и треснет.       Нина сделала вид, что не расслышала.       Даша повесила игрушку на самую дальнюю ветку, ту, что почти не видно из комнаты. Потом долго смотрела, как свет скользит по ней, не задерживаясь.       За окном шумело море, а в её взгляде отражался тот самый мир, в котором она уже знала: их дороги не пересекаются.

***

      В доме было необычайно тихо, та особая тишина, которая возникает там, где всё должно быть по правилам, где ни один лишний звук не осмеливается нарушить порядок. Воздух хранил запах полированного дерева и воска, с лёгкой ноткой свежих лилий, которые стояли в высоких вазах по обе стороны лестницы.       Бежевые стены, казалось, излучали тёплый свет, мраморный пол отражал каждый шаг как в зеркальных панелях. Лёгкий блеск хрусталя, подвесок, люстр играл на сводах потолка.       Всё, от расстановки мебели до направления света, было рассчитано так, чтобы создать впечатление абсолютного контроля. Ни один угол, ни одна тень не могли нарушить совершенную симметрию.       По лестнице мягко двигались слуги: поправляли гирлянды, проверяли блеск хрусталя, выверяли расстояние между приборами. Их шаги растворялись в ковровом покрытии, и казалось, будто сам дом живёт своим размеренным дыханием, отточенным, выученным.       Натали Оболенская двигалась по залу с тонкой папкой в руке. Её походка была безупречно ровной, взгляд сосредоточенным.       — Нет, — сказала она спокойно, останавливаясь у центральной лестницы. — Эту композицию сместите левее. Свет падает неправильно.       Слуга, стоявший на стремянке, тут же подчинился и аккуратно поправил гирлянду. Натали смотрела, пока не убедилась, что всё идеально, и лишь после этого кивнула.       Владимир стоял у окна с бокалом минеральной воды в руке. Он смотрел на сад, где техники устанавливали прожектора и платформу для фейерверка. На его лице застыла доброжелательная усталость.       — Всё прекрасно, Натали, — произнёс он тихо, будто боялся нарушить гармонию.       — Прекрасно — это недостаточно, — ответила она, не оборачиваясь. — Сегодня на нас будут смотреть миллионы.       По лестнице спустилась Анни в бледно-голубом платье. Её движения лёгкие, уверенные, она шла с той самой благородной пластикой, которой Натали учила её с шести лет.       — Ты чудо, — сказала мать, поправляя дочери брошь. — Улыбайся чуть мягче, журналисты любят искренность.       Эдвард стоял рядом, в идеально сидящем костюме цвета слоновой кости. Волосы приглажены, внешность безупречна, выражение лица спокойное, ровное, как на портрете. В нём всё было выучено: осанка, интонация, даже паузы.       Рядом с ним Настя, дочь министра и дальнего родственника семьи, тоже безукоризненно воспитанная. Они переглянулись, как это делают дети, которых рано приучили быть взрослыми.       — Мама сказала, сегодня нас покажут в прямом эфире, — тихо сказала она.       — Да, — ответил Эдвард, слегка улыбнувшись. — Главное — стоять прямо.       Оркестр репетировал внизу, струны звучали мягко, будто играл сам воздух. На лестнице Анни поправляла колье, Натали отдавала распоряжения слугам, а Эдвард стоял рядом с Настей у большого окна, откуда открывался вид на сад, залитый огнями.       Настя выглядела безупречно — лёгкое платье цвета сливочного жемчуга, волосы завязаны лентой. Она стояла прямо, чуть повернувшись к нему, как учили: не слишком близко, не слишком далеко.       — Всё так красиво, — тихо сказала она. — Я никогда не видела столько света.       — Мама любит, когда всё идеально, — ответил Эдвард ровно, но без холодности.       Они оба улыбнулись, вежливо, сдержанно, будто были отражением друг друга.       — Тебе не скучно? — спросила она после короткой паузы.       — Скучно бывает только когда что-то идёт не по плану, — ответил Эдвард, и Настя кивнула, как будто это было самым разумным объяснением в мире.       Он подал ей руку просто как жест, который делает любой воспитанный мальчик по отношения к будущей невесте, но в этом движении было слишком много выученной точности, чтобы оно казалось живым. Настя вложила ладонь, и их руки остались соединёнными ровно столько, сколько нужно, чтобы фотографы успели запечатлеть момент.       — Знаешь, — тихо сказала она, глядя на сад, — когда начнётся фейерверк, я хочу стоять здесь. Не внизу, не на сцене. Здесь всё видно и тихо.       — Хорошо, — ответил он. — Здесь красиво.       Он произнёс это просто, без эмоций, и всё-таки на секунду взгляд его скользнул не к ней, не к саду, а куда-то дальше, туда, где море начинало серебриться в темноте.       Настя не заметила. Она уже думала, как подойти к матери, чтобы та оценила платье.       Эдвард остался стоять у окна, держа руки за спиной: безупречная осанка, ровное дыхание, выражение лица, подходящее для наследника.       И никто не мог бы сказать, что в этот момент он молчал не из вежливости.

***

      Ёлку устанавливали в большом зале под сводами, где даже звук шагов терялся в высоте. Её привезли ещё утром, тщательно отобрав из сотни других: ровную, высокую, правильную, как всё в этом доме.       Теперь вокруг неё суетились декораторы и флористы в белых перчатках, с рулетками, лентами и блокнотами. Украшения лежали рядами на длинном столе: стекло, фарфор, позолота, ничего лишнего. Даже цветовая гамма была утверждена заранее: белый, серебро и изумруд.       Натали стояла у подножия лестницы, наблюдая за процессом с холодной сосредоточенностью дирижёра, управляющего оркестром.       — Бант должен быть ниже, — сказала она спокойно. — Линия нарушена.       Один из дизайнеров послушно спустил украшение на несколько сантиметров.       Владимир, как обычно, держался чуть в стороне. Он улыбался мягко, с лёгкой смущённостью, будто всё это великолепие существовало помимо него.       Дети стояли рядом: Анни, уже почти взрослая, неподвижная, с прямой спиной и сложенными руками; Эдвард, спокойный, выглядел безупречно, как всегда; Настя чуть позади, с ровной вежливой улыбкой.       Они молча наблюдали.       Не с восторгом, не с тоской, с тем спокойным вниманием, которое прививают с детства тем, кто должен уметь ждать, пока праздник оформят другие.       — Смотрите, как сверкает, — сказала Настя, но её голос прозвучал тихо, почти формально, будто реплика из чужого сценария.       — Да, — ответил Эдвард. Его взгляд был направлен на ёлку, слишком прямой, слишком взрослый.       Анни вдруг повернулась и отошла к роялю.       — Я сыграю, — сказала она матери, но та лишь кивнула, не отрывая взгляда от композиции гирлянд.       Зазвучал вальс, старинный, с лёгкой грустью. Музыка мягко заполнила зал, смешалась с блеском стекла и шелестом ветвей.       Эдвард и Настя стояли неподвижно, слушая. Казалось, они погружены в мелодию, но в их взглядах было что-то неподвижное, как отражение свечей в полированном столе, красивое, но безжизненное.       Эдвард посмотрел на верхушку ёлки: туда, где сейчас прикрепляли звезду. Руки мастера двигались аккуратно, точно, вымеряя угол наклона.       И в какой-то миг ему вдруг показалось странным, что никто из них — ни он, ни сестра, ни Настя — никогда не касались этих ветвей.       И на мгновение в его голове мелькнула странная мысль: «У Малининых, наверное, всё иначе… Девочки там могут смеяться, спорить, хватать игрушки, переворачивать мишуру и случайно ронять шары. Там суета, смех, мандарины и карамель, и никто не запрещает детям трогать ёлку».       Но мысль была слишком смелой, слишком чуждой этому дому. Она тут же растворилась, как дым: «Нет. Я наследник. Я не могу думать о таких вещах. Это не по правилам, не положено».       Эдвард выпрямился ещё больше, глубоко вдохнул, ощутив запах свечей и лилий, и вернулся к своей роли — наследник великой династии, будущий правитель — часть этой холодной, сияющей композиции, которая не терпела ни одной слабой линии.       Музыка закончилась. Анни тихо опустила руки на колени, и зал снова наполнился ровным шумом профессиональной суеты.       Ёлка сияла совершенной красотой, как экспонат, как символ их фамилии.       Но в её свете не было ни тепла, ни детства.

***

      Город сиял.       Огни, музыка, крики, толпа, весь остров, казалось, высыпал на улицы, чтобы встретить новое тысячелетие. С набережной доносились звуки фейерверков — сухие хлопки. Они взлетали над столицей, и даже отсюда, с террасы академии, можно было различить блеск — золотые всполохи над крышей резиденции Оболенских, отражённые в гладкой чёрной воде бухты.       Он стоял на террасе, прислонившись к металлической перекладине, и чувствовал, как холод проходит даже сквозь ткань мундира. Солёный морской ветер доносил привкус дыма.       Снизу доносился смех, музыка, гул голосов, офицеры отмечали, дежурные переговаривались.       Он не слушал.       Праздник оставался по ту сторону света и шума, в мире, где его не было, под музыку, шампанское, свет, под звон бокалов и уверенность в завтрашнем дне.       Всё вокруг словно происходило где-то по ту сторону стекла.       Фейерверк вспыхнул над центром, огромный, золотой, как солнце. На миг свет отразился в его глазах, и тут же в сознание ворвался другой свет, слепящий, резкий, не праздничный.       Гул мотора.       Вибрация под ногами.       Пахнет керосином.       А потом ослепительная вспышка.       Он замер, сжав пальцы на перилах, будто мог удержаться от воспоминаний физически. Виски обожгло огнём, в груди поднялась волна, не страха даже, а того, что не отпускает.       «Сколько прошло? Год? Почему до сих пор слышу это?»       Фейерверк разорвался где-то над столицей. Толпа приветственно закричала.       А ему показалось — это снова взрыв.       Слишком яркий, слишком близкий.       Он выдохнул и прикрыл глаза.       Новый век. И что дальше?       Праздник был не для него, а для других. Здесь же стоял он, восемнадцатилетний парень, которого война сделала старше, чем следовало бы.       Он смотрел на вспышки над центром, и сердце болезненно отзывалось на каждый разрыв фейерверка.       «Они там радуются… богачи, наследники, надменные господа и дамы в шикарных нарядах. У них оркестры, огни, шампанское. А я здесь. Один. Никому на целом свете не нужен».       Он провёл рукой по лицу, чувствуя под пальцами шрам у виска.       «Никто из них не знает, как пахнет горелый металл. Как горят кабины. Как падаешь и не знаешь, выживешь или нет. Им этого не дано понять. Когда тебя обманывают, говоря, что полёт учебный, но отправляют в настоящий бой, хотя тебе только семнадцать…»       Он медленно выдохнул, будто пытаясь выдавить из груди остаток боли. Ветер с моря донёс запах пороха, или, может, это был дым от салюта. Разницы уже не было.       Фейерверк снова разорвался над бухтой, яркий, слишком похожий на тот огонь, который он видел тогда. В глазах отразилось небо, пылающее, живое. Он на мгновение прикрыл веки, чтобы не видеть.       Где-то за спиной хлопнула дверь, послышались шаги, голоса, смех, кто-то позвал:       — Эй! Мы идём в центр! Пошли с нами, хоть немного развеешься! Увольнительная же!       Он обернулся. Несколько ребят махали ему, один подмигнул.       Он хотел отказаться, но что-то в нём дрогнуло, усталость, одиночество, желание хотя бы на минуту забыть.       — Сейчас иду, — сказал он.       Фейерверк опять взлетел над городом, с серебряным шлейфом, похожим на разорванный след ракеты.       Он посмотрел туда, где, наверное, в это время пили за новый век, за жизнь, за будущее и тихо усмехнулся, без радости.       «Будущее… Что ж, посмотрим».