Часть 16 Новый год. Новое тысячелетие

      До приёма оставались считанные минуты. Из зала доносился гул голосов, запах ёлки и дорогих духов. За стеклом двигались люди в вечерних костюмах, будто весь мир уже собрался там, за дверью.       Эдвард стоял у зеркала. Галстук смотрелся ровно, воротник без единой складки. Всё как должно быть. Он всегда знал, что должен выглядеть идеально.       Но где-то под этим выученным спокойствием жило странное чувство. Будто он стоит не на своём месте. Будто этот костюм — чужой, этот вечер — не его.       На секунду в голове мелькнули лица — два совсем других, простых, смеющихся, где-то далеко, за морем. Он не хотел их вспоминать, но мысль прорвалась, как тонкая трещина на стекле:       «Почему они меня игнорируют? Я ведь ничего им не сделал. Я хотел поговорить...»       Он нахмурился, машинально поправил запонки.       На той ярмарке ничего же не случилось. Ничего. Они смеялись, говорили, шутили, а потом тишина. Сообщения и звонки без ответа.       И что? Пусть. Их жизнь — их выбор.       В груди защемило, но он отстранился от этого чувства, как от пылинки на пиджаке: лёгким, почти незаметным движением.       Он посмотрел на своё отражение, на холодный блеск костюма, на свет, падающий на лицо.       «Я Оболенский. Наследник. Я нахожусь здесь, а они там. Простые, незаметные...»       Он почти усмехнулся.       «Плебейки».       Это слово прозвучало в мыслях жёстко, чуждо, но зато боль отступила, на миг стало легче дышать.       Из коридора послышался голос Насти:       — Эдвард, мама зовёт. Нас скоро представят.       Он выпрямился, провёл рукой по волосам и ответил ровно:       — Сейчас иду.       Когда двери открылись и зал ослепил светом, Эдвард шагнул вперёд, безупречный, собранный, гордый.       Никто бы не догадался, что внутри него только что что-то дрогнуло.       Он ещё раз машинально поправил рукав перед зеркалом, чувствуя лёгкую дрожь в пальцах, не от волнения, а от чего-то другого, неуловимого. Снаружи гремел оркестр, и воздух будто звенел от ожидания.       «Зачем я снова думаю о ней? — мелькнуло. — О простой девчонке, которая даже не из нашего круга. Это глупо».       Он посмотрел в сторону Насти. Она стояла чуть позади, сдержанная, спокойная, как будто созданная для этих залов. Каждая складка на платье лежала идеально, движения мягкие, выученные. Её присутствие действовало успокаивающе: всё правильно, всё как должно быть.       Вот достойная партия. Из хорошей дворянской семьи, воспитанная, с манерами. Умная, тихая. Таких одобряют. С ней можно стоять рядом, не чувствуя стыда.       Он ободряюще кивнул ей, вежливо, почти по-взрослому, и она ответила лёгкой улыбкой. Всё выглядело правильно.       Но где-то глубоко внутри осталась крошечная мысль, что с Дашей он чувствовал себя иначе. Не думая о том, выглядит ли всегда безупречно, как с картинки, или может позволить себе на мгновение расслабиться.       Он быстро отогнал воспоминание, ещё больше расправил плечи и заставил себя улыбнуться чуть шире.       «Дружба с простой девчонкой... какая глупость. Я не должен об этом думать».       Из-за двери донёсся голос матери:       — Эдвард, пора.       Он выдохнул и пошёл вперёд, спокойно, гордо, как учили.       Когда двери распахнулись, зал вспыхнул светом и звуками. Оркестр взял торжественный аккорд, слепили вспышки камер. Эдвард шагнул вперёд вместе с Настей, с идеальной осанкой и лёгкой улыбкой, как по правилам.       Пол под ногами блестел, отражая их, будто всё вокруг было зеркалом, созданным для того, чтобы напоминать им, кто они.       Люди смотрели все.       Взрослые — с восхищением и уважением, дети — с восторгом и немного с завистью. Где-то сбоку кузен Алекс натянуто улыбался, и от этого у Эдварда внутри вспыхнул короткий острый прилив удовлетворения.       «Да, я — наследник. Сегодня весь остров видит меня, а в прямом эфире и весь мир».       Сердце билось быстро, не от волнения, а от ощущения собственной высоты, недостижимой для других. Как будто он стоит на вершине башни и знает, что внизу весь мир, и этот мир смотрит вверх.       Настя шла рядом, лёгкая, сияющая, и её глаза, полные тихого восхищения, будто подтверждали: ты особенный, ты тот, кем все хотят быть. Сердце вновь наполнилось восторгом. Он лучший, и все это знают.       Но вдруг это осознание, вместо радости отозвалось лёгким уколом.       Да, это так, он лучший, но... ей всё равно.       Мысль промелькнула внезапно, как прохладный ветерок в закрытом зале.       «Она, наверное, даже не смотрит телевизор. У неё свои дела, свои заботы. Зачем ей всё это? Всё, что я...»       Он шагнул чуть увереннее, словно хотел раздавить эту мысль.       «Хватит. Глупости. Ей и не нужно смотреть. Зато остальные смотрят. Все. И восхищаются».       Эдвард приподнял подбородок, позволил свету упасть на лицо. Толпа зааплодировала. Камеры вспыхнули снова. Сердце коротко дрогнуло от гордости, от блеска, от всего, что требовалось любить.       Но радость быстро растаяла, как свет прожектора, когда поворачиваешь голову.       «А кого я, собственно, хочу впечатлить? Их?»       Он улыбнулся, потому что нужно было улыбнуться.       И только глаза на секунду стали чуть темнее, не от грусти, а от чего-то неуловимого, что даже он сам не смог бы назвать.       Музыка звучала слишком громко. Для него. Каждая нота будто ударяла по вискам. Эдвард стоял рядом с Настей, улыбался, кивал знакомым лицам, всё по правилам. Всё как нужно.       Люди подходили, говорили что-то приятное. Он благодарил, шутил, отвечал и не слышал ни слова. Гул голосов стал похож на сплошное шуршание, как шум моря.       Он поймал своё отражение в бокале лимонада: свет, глаза, ровная улыбка.       На секунду захотел просто поставить бокал и уйти. Выйти на улицу, вдохнуть морской воздух, настоящую жизнь, а не этот искусственный запах дорогих духов, от которого уже голова болит.       — Всё в порядке? — шепнула Настя, мягко коснувшись его локтя.       — Конечно, — ответил Эдвард. — Просто немного шумно.       Она кивнула, её взгляд был внимательный, заботливый, но в нём не было того, что он искал. Ни тепла, ни понимания, только безупречность. Ему показалась, что Настя даже удивилась, ведь это их привычный мир, но искусно скрыла изумление.       Где-то в зале играла скрипка.       Мелодия была знакомой, тонкая, печальная. Он сразу вспомнил, где слышал её до этого. Тот же мотив играл на той ярмарке, где Даша смеялась, подпевала, подхватывая ритм, где было по-настоящему весело, пахло сладостями, звучали детские голоса и восторженные взрослые, и где ему казалось, что жизнь только начинается. Ведь рядом была она — чудо, ангел с небес, какой не может существовать на земле.       Теперь этот звук резал по сердцу, как лезвие.       Эдвард отвёл взгляд от оркестра, но музыка не отставала.       Будто кто-то нарочно напомнил, что прошлое не вычёркивается, сколько бы роскошных нарядов ты на себя ни надел.       — Эдвард, — позвала мать, — иди, нас ждут у центрального стола.       Он кивнул, надел улыбку, как маску, и двинулся за ней.       Когда вспыхнул очередной луч прожектора, и кто-то произнёс его имя в микрофон, зал аплодировал. Он улыбался, машинально говорил нужные слова. Но где-то между фразами его взгляд на миг сорвался в сторону, туда, где за окнами отражались огни ночного города.       «Может она сейчас смотрит на море?»       Мысль мелькнула и сразу исчезла.       Он не имел права на слабость.       Сегодня он лицо фамилии, наследник, гордость.       И всё же в глубине сознания звенел тихий упрямый голос: «А если всё это не то? Если я выбрал не то, во что верю, а то, что от меня ждут?»       Музыка снова взяла высокий аккорд. Настя обернулась к нему с безупречной улыбкой, коснулась его руки. Он ответил тем же жестом. На секунду всё стало правильным — блеск, свет, аплодисменты.       Но внутри по-прежнему пустота.       Как будто под золотым сводом вдруг погасли все лампы, и осталась только тишина.

***

      Главная площадь Виктории сияла. Над толпой мерцали гирлянды, флаги и прожекторы, отражаясь в зеркальных витринах зданий. На возвышении, украшенном гербами и белыми лилиями, стояла правящая семья.       Сам правитель — Владимир Оболенский, в парадном мундире, спокойный, собранный, с тем выражением лица, которое люди называют «благородным достоинством». Рядом его супруга, статная, высокая, со сдержанной элегантностью. Чуть позади их дети и внуки, одетые в традиционные наряды: светлые ткани, строгие линии, ни одной случайной детали.       С трибуны открывался вид на весь город: набережная, шпили храмов, огни яхт в бухте, всё сияло под серебряным небом, будто сам остров решил стать декорацией к этому вечеру       Толпа утихла.       Владимир шагнул к микрофону.       Звук его голоса, глубокий и ровный, сразу наполнил пространство.       — Дорогие жители Виктории, друзья, соотечественники. Сегодня мы с вами стоим на пороге не просто нового года — нового тысячелетия. За нами век трудов, открытий, побед и испытаний. Впереди время, когда наш остров, наш народ и наши семьи будут продолжать путь, начатый нашими предками. Мы обязаны помнить: всё, что имеем, создано не роскошью и не властью, но трудом, знанием и взаимным уважением. Пусть каждый из вас в эту ночь оглянется не на блеск огней, а на то, что делает нас людьми: на верность, честь, милосердие. Новый век потребует от нас мудрости. Пусть же в каждом доме Виктории звучит не только радость, но и благодарность: к тем, кто был до нас, и к тем, ради кого мы живём. Мы сохраним всё, что свято. И пусть в каждом сердце сегодня зажжётся свет: не блеска, но доброты. С Новым годом, дорогие друзья. С новым тысячелетием. Пусть оно будет достойным нас.       Слова текли, как ровный поток: правильные, благородные, бесконечно далёкие.       Толпа аплодировала в нужных местах, восторженные крики сливались с музыкой, но Эдвард почти не слышал ни слов, ни звуков.       Он стоял на трибуне, будто на другой стороне мира.       Смотрел на залитую огнями площадь и вдруг подумал, что, возможно, где-то там, среди множества лиц, могли быть они.       Девочки.       Он не называл их по именам, хотя память сама напоминала: волосы, смех, солнечные лучи на щеке, солёный воздух моря.       Наверное, они не смотрят сейчас трансляцию.       Им это неинтересно.       «Им вообще неинтересно, что я здесь».       От этой мысли внутри что-то сжалось. Он пытался слушать деда, слышал отдельные фразы, но они будто отскакивали от сознания, как брызги дождя от стекла:       — ...верность, честь, труд... благодарность... свет доброты...       Свет бил ему в глаза: прожекторы, фейерверки, отражение от лилий на перилах. Всё казалось слишком ярким, слишком искусственным.       Эдвард сжал ладони, чтобы не подать виду, что устал.       Потом мать что-то сказала тихо, быстро, обернувшись к сестре. Слова растворились в шуме, но одно из них прорезало пространство, словно удар — «Артур».       Он даже не сразу понял, что услышал правильно.       Имя будто не принадлежало этому празднику, не принадлежало им. Оно звучало по-другому, живо, неправильно, слишком по-человечески тепло.       «Артур?» — повторил он про себя.       И почему-то ощутил укол боли, будто сорвали повязку с раны, о существовании которой он не знал.       Он взглянул на мать, она стояла неподвижно, с идеальной осанкой, лицом, застывшим в безупречной маске. Но в глазах мелькнуло что-то странное — испуг, уязвимость. И исчезло.       «Кто он? Почему это имя делает её такой?»       Он снова посмотрел на неё.       «Артур... имя, которое делает маму уязвимой. Странно. Я не видел, чтобы она плакала. Никогда. Даже когда заболел дед. Даже когда я грустил. Почему из-за кого-то, кого она называла щенком? Неужели щенок для неё так важен».       Эдвард отвёл взгляд, снова посмотрел на толпу.       Там было движение, смех, шум. Настоящая жизнь без выученных улыбок, без поз.       И вдруг ему стало нестерпимо тесно под этими прожекторами.       Первые взрывы раздались внезапно, до завершения официальной речи правителя: один, другой, третий.       Свет прорезал небо, осыпая площадь золотом, а эхо, отражённое от фасадов, будто ударило в грудь.       Толпа ахнула. Владимир на секунду сбился. Эдвард, как и его родные, подняли глаза к небу, и в тот миг над городом вспыхнуло сердце. Огненное, неровное, будто настоящее.       Внутри огня проступили буквы: «Дарин и Нина — любовь мамы с папой».       Эдвард замер.       Слова словно пронзили воздух, и в груди у него что-то расправилось, как крылья. Ему вдруг стало легко, так легко, будто он весь вечер стоял, затаив дыхание, и только теперь позволил себе вдохнуть.       Смешно. Хорошо.       Как будто кто-то, наконец, нарушил этот безупречный порядок, вдохнул в мраморную картину немного жизни.       Он даже не заметил, как улыбнулся.       Натали резко выпрямилась, её губы сжались в тонкую линию. Владимир растерянно повернулся к ней и к её мужу — своему сыну. Лица у всех троих побледнели от гнева и стыда.       Но Эдвард уже не видел.       Он сделал шаг вперёд. Второй.       Мимо флагов, мимо вспышек камер, мимо золотых ламп, отбрасывающих блики на мрамор.       Толпа под трибуной гудела, смеялась, кто-то аплодировал, кто-то кричал. Всё перемешалось: свет, шум, голоса.       И вдруг он оказался у самого края.       Ветер ударил в лицо, у него был запах соли и дыма.       Он шагнул вниз.       Трибуна осталась позади — холодная, неподвижная, как всё, что он считал своим.