Часть 18 Вспышка и пустота

      Эдвард спустился с трибуны почти неосознанно, будто тело приняло решение раньше него самого, и в ту же секунду внутри всё сжалось, сердце дёрнулось болезненным толчком, грудь стянуло невидимым обручем, дыхание сбилось, ломалось, не успевало за движением, за этим внезапным порывом: в шум, в свет, в чужие голоса.       Оглядываясь, вперёд, и с каждым шагом от него отдалялось то, что ещё недавно казалось незыблемым: правила, чужие взгляды, ожидания, мысли о Насте — аккуратно выстроенные, такие логичные. Теперь они осыпались, теряли вес, делались случайными.       Резко, почти болезненно всплыло воспоминание: её смех, голос, невозможность дотянуться до неё весь этот год. С кем-то она говорила, кому-то улыбалась, совершенно не думая о нём. И от этого что-то невыносимо тянуло, скребло внутри, не давая покоя.       И именно здесь, в оглушительном гуле толпы и треске фейерверков, Эдвард вдруг почувствовал странную, почти пугающую ясность: сейчас. Она здесь. И если не найти её в эту секунду, никакого «потом» уже не случится.       Ни правила, ни одобренная родителями Настя, ни мысли о том, что Даша не из его круга, не выдержали восторга этого состояния. Новый год, огни и музыка словно стирали все социальные границы, делая их призрачными, несуществующими. Оставалось только одно — ощущение, что именно она сейчас важна. Единственно важна.       Шаг всё ускорялся, почти срываясь в недопустимый для аристократа бег, и от этого кровь кипела ещё сильнее. Он направлялся туда, где небо разорвалось светом фейерверка, и люди поднимали головы вверх, всё внимание было устремлено в одну точку, и именно там он, наконец, увидел её.       Среди вспышек, шума, движущихся теней Даша вдруг оказалась невозможно милой. Живее, ярче, чем сохранила память. От этого внутри что-то болезненно сжалось, но страх, который должен был бы остановить, не приходил, оставалась только решимость, резкая, почти безрассудная.       Раньше, чем успел подумать сам, Эдвард схватил её руку и увлёк за собой, прочь от света, прочь от шума, туда, где гул площади становился тише, а темнота скрывала их от чужих глаз.       В полумраке особенно ярко вспыхнули её глаза. Сбившееся дыхание, дрожь: испугалась всё-таки.       Пальцы он не разжал.       Потому что слишком ясно понимал: отпусти сейчас, и всё исчезнет. Больше не повторится.       — Отстань от меня, идиот. Я папе пожалуюсь, он тебе сделает укол вируса, и ты умрёшь.       Эдвард услышал в её голосе страх, хотя она изо всех сил пыталась казаться смелой. Он почти улыбнулся: упрямая даже сейчас.       — Отпущу, если ответишь на один вопрос, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Она замолчала. Обдумывала.       — Разве не боишься моего отца? — спросила Даша с удивлением, словно этот аргумент всегда работал безотказно.       Эдвард выдохнул. Отец. Вирус. Укол. Ему было всё равно. Сейчас, в эту секунду, когда она стояла так близко, что он чувствовал тепло её руки, его вообще ничего не пугало, кроме одного.       — Я не боюсь ни твоего отца, ни укола вируса, вообще ничего, — ответил он уверенно, а потом тише, почти неразборчиво: — кроме одного.       — Чего? — спросила Даша, и в её голосе мелькнуло любопытство.       Эдвард помедлил.       — Твоего равнодушия, — произнёс он, — отсутствия благосклонности с твоей стороны.       Она фыркнула. Эдвард почувствовал, как её страх начал рассеиваться, уступая место чему-то другому, резкому, колючему.       — Что? — Даша вскинула голову, и в её взгляде, едва различимом в полумраке, вспыхнула чистая, почти взрослая злость. — Отпусти и проваливай! — прошипела она, пытаясь вырвать руку.       — После того, как ответишь на вопрос, — отозвался Эдвард с невозмутимостью, которая самому казалась напускной, ведь сердце готово было выпрыгнуть из груди.       Даша замолчала, тяжело дыша. Он буквально кожей чувствовал, как она взвешивает шансы, замирает, принимая решение. Наконец она тяжело выдохнула, словно сдаваясь перед его непонятным упрямством.       — Хорошо, спрашивай.       — Можешь пообещать, что... — он споткнулся на вдохе, воздух застрял в горле колючим комом, но Эдвард не отступил, — ...в две тысячи десятом году выйдешь за меня замуж? Через десять лет.       Слова вылетели прежде, чем он успел их осознать. Они ударили в сознание, и Эдварда накрыло ледяной волной ужаса от собственной дерзости. В висках застучало так сильно, что огни праздника на мгновение расплылись перед глазами.       Казалось, что он падает в бездну. Не было никакой политики, планов на будущее, Насти — всё это сгорело в одно мгновение. Осталось только физическое ощущение её тонкого запястья под его пальцами и липкий, парализующий страх: «Что я наделал? Зачем я это сказал?»       — Как можно принять такое решение сейчас? — выдохнула Даша. Голос дрожал, и в нём слышался страх. — Ещё рано думать об этом. И папа будет против.       Он всё-таки продолжил, и голос предательски дрогнул:       — И всё же прошу ответить согласием, — сказал он, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Иначе я обречён на мучительную смерть от тоски и боли. Моё сердце неспособно биться вдали от твоего. Без тебя моя душа погибнет. Только надежда на будущее счастье даёт силы жить дальше. — Слова звучали почти неправдоподобно пафосно, и какая-то часть Эдварда это понимала.       Когда-то он смеялся над подобными сценами в любимых фильмах Анни, не понимая, отчего девочки приходят от них в восторг. Но сейчас собственные чувства казались такими огромными и непонятными, что именно эти чужие, слишком красивые фразы вдруг начали ощущаться единственно верными.       — Ты псих? — вырвалось у неё. Испуганно, почти жалобно.       «Конечно, псих, — подумал Эдвард. — Но теперь уже поздно».       — Может быть, — он вдруг улыбнулся в темноте, хотя она не могла этого видеть. — Я сошёл с ума, когда встретил тебя. С тех пор не проходит ни дня, чтобы не думал о тебе. Родители пытались заключить помолвку с дальней родственницей матери, но я настоял, что сам выберу невесту. Они согласились, но только если мой выбор окажется лучше. Но мне нет дела до их одобрения. Я знаю, что ты лучше. Для меня. — Он замолчал на секунду. — И неважно их мнение.       Эдвард следил за ней почти жадно. Пока она злилась, хмурилась, спорила, всё ещё было не потеряно.       И чем дальше он говорил, просил её ответить согласием, тем отчётливее понимал, насколько невозможны, нелепы, почти глупы эти слова. Но остановиться он уже не мог.       «Что я делаю?..» — мысль прозвучала ясно и почти отрезвляюще.       Дыхание сбилось окончательно.       «Ты утратил всякое благоразумие», — почти бесстрастно заметил внутренний голос.       Возможно, так оно и было.       Но осознать это он не успел...       — Даша! — раздался испуганный вскрик.       Дальше всё смешалось: Нина, резко возникшая рядом, её рука, выдёргивающая Дашу из темноты, и он сам, который пошёл следом не потому, что должен, а потому, что не смог остановиться.       Он мог бы остаться. Мог бы отпустить руку Даши. Но не сделал этого.       И это было первым странным ощущением — он не сопротивлялся.       Свет ударил резко, почти жестоко, и в этой вспышке стало ясно: теперь его узнают.       — Ты?! — в голосе Даши вспыхнула ярость.       Слово было произнесено с таким ядом, что его обожгло изнутри.       Он не успел даже вдохнуть.       В глазах на секунду вспыхнуло, голова дёрнулась в сторону, щёку ошпарило короткой хлёсткой болью. Не слишком сильной, но почему-то от неё внутри стало пусто и холодно, словно удар пришёлся куда глубже кожи.       Нина что-то закричала, кажется, пыталась удержать сестру, умоляла её не связываться, не злить его, но слова тонули в шуме крови в висках.       Эдвард смотрел только на Дашу. На то, как сердито она хмурится, как смотрит на него, словно совершил он какую-то ужасную раздражающую глупость.       И именно это оказалось хуже всего. Не хлёсткий удар. Не крик. А её глухое возмущение.       Никогда прежде не обращались с ним подобным образом. В его привычном мире все вели себя иначе: с восхищением, робостью, почти благоговейным восторгом. Сверстницы краснели от случайного внимания, ловили каждое слово, хранили засушенные цветы после мимолётных встреч.       На мгновение внутри вспыхнуло злое, порождённое избыточным баловством высокомерие: «Да как она вообще смеет? Она забыла, кто перед ней?» Любая другая девчонка не поверила бы своему счастью, истолковав его внимание как высший дар. Ей радоваться надо, быть благодарной за то, что он вообще снизошёл до разговора!       Но эта мысль тут же погасла, оставив после себя лишь горький пепел. Потому что это было бы ложью. На самом деле хотелось ему совсем другого. Чтобы она просто поверила.       Остро, невыносимо кольнуло в груди, сбивая дыхание. Ведь лишь рядом с Дашей Эдвард забывал, кто он такой на самом деле. С ней одной переставал быть идеальным наследником с безупречной осанкой и заученными ответами, будущим правителем, за каждым шагом которого следят слишком пристально.       С ней он был просто... живой.       Только с ней выходило смеяться в голос, говорить милые глупости и бегать наперегонки, совершенно не думая о фамильной гордости. А сейчас Даша смотрела на него с чистой, незамутнённой обидой. Будто никогда и не было их тайных детских игр, всеобщего веселья и этих искренних, по-взрослому серьёзных разговоров. Словно стал он для неё совершенно чужим.       И от этого осознания внутри делалось пусто. Смертельно, до странного отчаяния пусто.