Часть 19 Созвездие из четырёх

      Эдвард стоял неподвижно. Пальцы стиснулись сами, непроизвольно, но он тут же заставил себя разжать их. Дед всегда говорил, что настоящий Оболенский не теряет самообладания на людях. Ни при каких обстоятельствах. Даже если злишься или обижаешься.       Он сказал ей правду. Самую сокровенную, опасную, за которую Владимир, не задумываясь, лишил бы его всего. Эдвард ждал от Даши чего угодно: смущения, трепета, даже испуга, но только не этой примитивной, вульгарной злости.       — Ври больше, дурак, — её слова хлестнули по самолюбию сильнее дедовского фирменного холодного взгляда. Она не поверила. Разозлилась, ощетинилась, словно он пытался её оскорбить, а не признался в том, что выбрал своей королевой.       Наблюдать за сёстрами в этот момент вообще было странно. Нина, всегда такая изящная и чуткая, сейчас дрожала всем телом. Что-то шептала, захлёбываясь словами, а потом опустилась прямо на брусчатку и расплакалась. Эдвард растерянно моргнул. Он не знал, что делают в таких ситуациях. Даша же, наоборот, словно только сильнее разозлилась. Сыпала вопросами один за другим, не давая ему вставить ни слова. Её глаза сердито сверкали, а голос то и дело срывался. Про крылья. Про оленей. Про то, не сошёл ли он с ума.       На мгновение захотелось ответить такой же ледяной колкостью, но, обернувшись, Эдвард впервые увидел то, что так напугало Нину.       Площадь стремительно превращалась в бурлящий океан. Наследный принц, привыкший созерцать мир из чистых окон охраняемых лимузинов или с высоты министерских трибун, впервые оказался лицом к лицу с народом. Плотная, пахнущая перегаром и чем-то дешёвым людская масса двигалась сплошным тяжёлым валом. Эдвард понял страшную вещь: здесь не знают, кто он такой. И никому нет до этого дела. Стало душно: он отчётливо понял, что если они попадут в этот живой поток, статус не защитит. Их просто затопчут, даже не заметив.       Нужно вызвать охрану. Связаться с Владимиром. Эдвард инстинктивно хлопнул себя по карману брюк, но там оказалось пусто. Проклятые правила деда. Железный протокол: перед любым публичным выступлением правителя телефоны остаются в машине. Владимир требовал абсолютного религиозного внимания к своей персоне, и зажжённый экран в зале карался недельной изоляцией. В этот раз Эдвард уже поплатился за какой-то проступок потерей нескольких килограммов, и перспектива снова остаться без обедов пугала... но сейчас он отдал бы все сокровища Виктории за один короткий звонок.       Когда честно признался, что остался без связи, Даша выдала новую порцию яда. Ей нет дела до его наказания. Она будет только рада, если он исчезнет. Эдвард смотрел на то, как гневно блестят её глаза, предательски дрожит голос, и сквозь собственную обиду вдруг ощутил укол глубокого сожаления. Ей тоже страшно. Она просто защищается так, нападая на него.       Мимо них, почти задевая, бесконечной вереницей шли люди. Чужие равнодушные лица скользили по ним рассеянными взглядами и растворялись в темноте. Эдвард старался дышать ровно, глуша подступающую панику, и сделал шаг вперёд, заслоняя собой Дашу и всё ещё всхлипывающую на земле Нину от напирающей толпы. Он был мужчиной, он был Оболенским, и даже если его королева считает лжецом, он обязан довести её до безопасных трибун.       — Надо идти по улице, — не узнавая собственный внезапно севший голос, повторил он, всматриваясь в тёмные, забитые народом переулки. — Здесь мы не останемся.       Компания юных курсантов вынырнула из толпы внезапно, принеся с собой звонкий смех, как абсолютную, недоступную Эдварду свободу.       Тот, кто отделился от весёлой компании, двигался с непринуждённой грацией хищника, который точно знает свою силу, но не кичится ею. Эдвард инстинктивно напрягся, готовый защищать девочек, когда незнакомец легко, словно пушинку, подбросил в воздух плачущую Нину. Это было грубо, бесцеремонно, совершенно не по протоколу... но Нина вдруг рассмеялась. Напряжение, до этого звеневшее в воздухе, раскололось.       А затем случилась катастрофа. Даша, ослеплённая гневом, снова наотмашь ударила Эдварда по лицу.       Пощёчина опять обожгла щеку. Эдвард даже не вздрогнул, гордость требовала принять этот публичный позор с ледяным равнодушием, хотя внутри всё сжалось от новой волны унижения. Даша замахнулась снова, готовая превратить их ссору в постыдную уличную драку, но курсант мягко и быстро перехватил инициативу, шагнув наперерез. Удар девчонки пришёлся ему в живот, но парень лишь добродушно усмехнулся.       Эдвард поморщился, когда его назвали «мальчишкой», и поспешил заявить, что в защите не нуждается. Но, встретившись с курсантом взглядом, осёкся. Воздух вдруг застрял в груди, так и не дойдя до лёгких, а сердце толкнулось где-то под самым горлом и заколотилось с такой бешеной силой, что его стук отозвался в ушах.       Произошло то, что нарушало главный закон, по которому Эдвард жил двенадцать лет. Он рос среди людей, чьи улыбки были отрепетированы перед зеркалом, а за каждым ласковым словом деда Владимира скрывался сухой политический расчёт. Но сейчас, глядя на этого незнакомого парня в мундире, он вдруг ощутил, как удушливое ощущение из-за наползающей толпы бесследно исчезает. На смену сомнениям пришло удивительное, глубокое умиротворение. Воздух вокруг словно стал чище. Эдварду показалось, будто он знает этого курсанта всю свою жизнь, будто этот чужой человек — самый близкий и надёжный во всей вселенной. Родной. От него веяло абсолютным безопасным покоем.       Парень попросил объяснить, как они здесь оказались. Наперебой звенящие голоса девочек, пытавшихся объяснить, как они потерялись, казались Эдварду далёким шумом. Он лишь заворожённо наблюдал за тем, как этот курсант ведёт себя, как непоколебимо и уверенно держится. Словно и сам является аристократом.       Из темноты раздался недовольный голос какой-то девицы, упрекнувшей Артура, видимо, так звали этого парня, в том, что он возится с «детским садом». Гордость Эдварда снова огрызнулась, ему почти тринадцать, и он не позволит считать себя малышнёй! Но то, как Артур осадил свою спутницу, заставило Эдварда затаить дыхание. Курсант отказался бросать потерявшихся детей ради капризов девушки. Он отрезал парой жёстких спокойных фраз, назвав пустышкой, и даже не обернулся, когда та в ярости сбежала.       Это было великолепно. Это была внутренняя сила, которой Эдварду так не хватало под жёстким воспитанием деда Владимира. Артур не подчинялся чужим правилам, он создавал свои.       — Ну что, дети, — обернулся к ним курсант, и в голосе снова зазвучала прежняя тёплая лёгкость. — Идёмте искать родителей.       Эдвард молча кивнул и сделал шаг вперёд, держась к Артуру чуть ближе, чем требовало приличие. Впервые за этот бесконечный вечер ему больше не было одиноко. Он чувствовал, что под защитой этого парня с ними ничего не случится.

***

      «И правда говорят: Новый год — ночь чудес, — думал Эдвард, тщетно пытаясь вернуть лицу привычное холодное выражение. — Какая глупость. Я ведь никогда не верил в эти сказки. Но как тогда объяснить... вот это?»       Он попробовал мысленно иронизировать над собой, пока шёл рядом с Артуром, то и дело косясь на Дашу. Но ирония рассыпалась, не успев оформиться в циничную мысль. Внимание упрямо цеплялось за чужой смех, за тепло, исходившее от этой странной компании.       Это по всем законам логики не могло быть реальностью. Настоящий Эдвард, наследник престола, лицо династии, никогда, ни при каких обстоятельствах не оказался бы здесь. Без семьи. Ночью. В толпе простолюдинов, в компании обычных подростков не из элитных семей. Без надзора гувернанток, без молчаливых телохранителей за спиной. Нарушены были все мыслимые протоколы безопасности и приличий. Любой из учителей назвал бы происходящее катастрофой.       Но почему-то ни стыда, ни даже брезгливости не было.       Напротив. Эдвард поймал себя на странном, пугающем ощущении: железный обруч, который сжимал ему грудь, требуя идеальной осанки и выверенных слов, вдруг треснул. С каждым шагом дышать становилось всё легче. Эти чужие, совершенно посторонние люди не ждали от него безупречности. Им было плевать на его титул. И именно рядом с ними, посреди людной улицы, в его вечно замороженной душе, потеплело. Словно он, всю жизнь скитавшийся по холодным парадным залам, наконец-то вернулся домой.       Взрывы петард больше не заставляли Дашу вздрагивать, а шарахающиеся мимо прохожие — испуганно вжимать голову в плечи. Её пальцы, наконец, выпустили рукав куртки Эдварда, бережно, без прежней панической хватки. Она больше не кричала на него и не пыталась ударить.       Эдвард выдохнул, чувствуя, как от сердца отлегает глухая тревога, но тут же поймал себя на уколе лёгкой щемящей грусти. Даша успокоилась не из-за его поддержки. Она притихла, стоило Артуру просто оказаться рядом. Этому парню сегодня исполнилось восемнадцать, как он сам сказал, но держался так, будто за плечами у него — целая жизнь. В каждом шаге, в развороте плеч и спокойном взгляде, сквозила монолитная, взрослая уверенность. И эта сила гипнотизировала девочек. Обе сестры шли подле него, как под защитой, напрочь забыв о недавнем страхе.       Артур выглядел в их глазах ожившим рыцарем. А он, Эдвард... кем был он? Обычным хулиганом, из-за которого она попали в неприятности?       Тщеславие, взращенное годами придворной лести, должно было взбунтоваться. Эдвард ненавидел проигрывать, ненавидел оказываться хуже, слабее или незаметнее кого-то. Но сейчас, косясь на профиль нового знакомого, не чувствовал ни злости, ни зависти. Какое-то новое, незнакомое чувство внутри, упрямое и тёплое, заставило сдержать гордость. Артур ему нравился. По-настоящему.       Эдвард поправил воротник куртки и расправил плечи, стараясь шагать точно так же, в ногу, твёрдо, по-мужски. Если хочет, чтобы Даша и её сестра когда-нибудь посмотрели на него с таким же безоговорочным доверием, придётся многому научиться. И он научится.       Артур что-то увлечённо рассказывал о том, как празднуют Новый год на его исторической родине, в Аргентине. Эдвард внезапно зацепился за это название, и память мгновенно унесла его на год назад.       Тогда они с Анни и Настей играли в саду, пока их не позвали к обеду. В столовой царила странная гнетущая тишина. Родители, обычно безупречно владеющие собой, казались бледнее обычного. Мать сидела неестественно прямо, словно позвоночник превратился в натянутую струну, а фамильное серебро в пальцах едва заметно подрагивало. Под глазами Натали залегли глубокие тени, которые не мог скрыть даже идеальный макияж.       — В чём дело? — удивлённо спросила Анни, переводя взгляд с одного взрослого на другого.       — Конфликт в Аргентине, — коротко ответил Владимир, беря с блюда хлеб. — За Мальвинские острова. Ситуация обостряется. Если британцы не отступят, нам, возможно, придётся вмешаться.       — А зачем вмешиваться? — нахмурилась Настя.       — Аргентина — наш давний стратегический партнёр, — спокойно пояснил отец, ничуть не выказав раздражения из-за того, что будущая невеста сына так мало осведомлена в геополитике. — Родословные наших элит тесно переплетены, мы связаны обязательствами. Мы не можем остаться в стороне.       — Надеюсь, до этого не дойдёт, — поёжилась Анни, потянувшись к стакану с водой.       Натали не смотрела на детей. Её взгляд был прикован к мужу, и в нём читалось что-то тревожное.       — Владимир... — её голос прозвучал тише обычного, но безупречно ровно. — Ничего не слышно из штаба? В утренних сводках упоминали истребительный полк. Говорят, их подняли по тревоге одними из первых.       Владимир на секунду замер, накрывая ладонью пальцы жены. Его лицо оставалось каменным, но Эдвард заметил, как отец слишком крепко, почти предупреждающе сжал её запястье. Словно просил остановиться.       — Да, — ответил отец ровно, возвращаясь к приборам. — Сводки сухие, но авиация сработала чисто. Накануне британцы зажали в кольцо авиабазу, и под удар попали юные курсанты из школы «Кондор», у которых как раз был тренировочный полёт.       При этом названии Натали резко, со стуком опустила чашку на блюдце. Тонкий фарфор жалобно звякнул. Эдвард посмотрел на мать и внутренне подобрался: она стала мертвенно-бледной, губы слегка задрожали, а пальцы так сильно впились в край стола, что побелели костяшки. Ему показалось, что она прямо сейчас рухнет в обморок.       — Многих подбили, — невозмутимо продолжил Владимир, словно не замечая состояния жены. — Но один мальчишка совершил невозможное. Он не стал прыгать, а упрямо тянул машину до последнего и героически посадил горящий самолёт на поляне. Кто он, в прессе пока не пишут. Сводки обновляются неохотно, новостей о его состоянии нет.       Натали судорожно сглотнула. На идеальной накрахмаленной скатерти остался глубокий след от её ногтя. В глазах вспыхнуло такое дикое упрямство, какого Эдвард никогда у неё не видел.       — Нам нужны списки, — Натали сделала паузу, выравнивая дыхание, и перевела взгляд на мужа. Заговорила тише, но в голосе прорезался властный тон: — Списки выживших... — она запнулась, — раненых... Мы обязаны вмешаться. Пострадавших мальчиков... этих курсантов, нужно переводить к нам. Обеспечить им безопасность здесь, в Виктории. Наша страна не должна разбрасываться такими талантами. Если этот мальчик, который посадил горящий самолёт, выжил... его место здесь. Мы обязаны дать ему наше гражданство и перевести в гвардейскую академию. Владимир, мне нужны эти сведения. Сейчас же. Я лично займусь проверкой имён.       Эдвард удивлённо переглянулся с Анни. С чего вдруг матери, чистокровной викторианской аристократке, чрезвычайно гордившейся своей родословной, так отчаянно переживать за исход чужой войны? К чему этот срыв из-за безымянных недоучек из какого-то «Кондора» и эта почти фанатичная фиксация на том, чтобы притащить иностранного пилота на Викторию?       Отец тогда ничего не ответил. Лишь едва заметно наклонил голову, и в этом молчаливом жесте Эдварду почудилось неохотное согласие.       Тот разговор так и остался для мальчика загадкой. До этой самой секунды.       Эдвард резко затормозил посреди людной, залитой огнями набережной, так, что едва не столкнулся с каким-то туристом. Мимо, смеясь, бежали люди, во влажном тропическом воздухе пахло солёным прибоем и жареными каштанами, Даша что-то весело выкрикивала, разглядывая разноцветные гирлянды на пальмах, но весь этот шум вдруг отдалился, превратившись в невнятный гул.       Эдвард во все глаза смотрел на идущего впереди Артура. На его прямую, явно военную осанку, которая выделяла его из расслабленной толпы. На уверенный, спокойный шаг.       В голове двенадцатилетнего мальчика мысли не просто побежали, они вспыхнули слепящим салютом круче тех, что сейчас разрывались над океаном. Аргентина. Летная школа. Год назад этому парню было семнадцать... Семнадцать! Столько же, сколько тому безымянному курсанту, который, не прыгнув, упрямо вёл горящую машину к земле. Наперекор смерти.       Детское воображение, подстёгнутое затаенным восторгом, мгновенно соединило точки. Перед ним шёл не просто случайный знакомый, забравший внимание девочек. Это, наверное, тот самый герой. Настоящий живой пилот, о котором в ужасе и тайном восхищении спорили родители в запертом кабинете.       Сердце Эдварда забилось где-то в горле. Вся минутная ревность, вся спесь наследника престола испарились, уступив место чистому благоговейному трепету.       — Эй, ты чего застрял? — Артур обернулся, заметив, что мальчик отстал, и ободряюще улыбнулся ему. Тёплый океанский ветер взъерошил его тёмные волосы.       Эдвард сглотнул, поспешно выровнял шаг и пристроился по правую руку от старшего парня. Теперь он шёл ещё прямее, расправив плечи и изо всех сил стараясь казаться взрослее. Если его догадка была правдой... то оказаться в компании такого человека в новогоднюю ночь под тропическим небом было лучшим чудом, в которое он когда-либо верил.