Часть 20 Право быть рядом

      Новогодняя ночь была тёплой. Тропический ветер доносил запахи жасмина и соли, гирлянды мягко мерцали на перилах, отражаясь в стёклах, а из большого зала слышались голоса взрослых.       Настя выглянула на террасу и застыла.       В дальнем углу, у самого ограждения, там, где свет почти не доставал, стояли Анни и Адриан. Только силуэты и слабые отблески гирлянд на одежде. Настя прищурилась и вдруг поняла, что они стоят слишком близко.       Она хотела окликнуть подругу, уже открыла рот, но остановилась. Адриан наклонился к Анни медленно, осторожно, а потом их губы соприкоснулись.       Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Настя смотрела, не в силах отвести взгляд. Жар обжёг щёки. Она должна была уйти, но ноги приросли к полу.       Она смотрела на Анни. Ту самую Анни, любимую, старшую подругу, которая ещё вчера смеялась над забавными историями из книжки. А теперь та стояла в объятиях Адриана, и лицо у неё было чужим. Настя никогда не видела его раньше. И от этого было больно.       Но вместе с болью росло что-то другое. Жгучее. Ей хотелось понять, как можно вот так стоять, целоваться и не бояться, что кто-то увидит?       Пальцы вцепились в край платья, сминая ткань. Ладонь она прижала к губам, показалось, что собственное дыхание стало настолько громким, что его услышат. Она чуть подалась вперёд, и в тот же миг под подошвой тихо скрипнул пол.       Настя замерла. Кровь прилила к щекам, сердце бешено колотилось. Хотелось просто исчезнуть, раствориться в тёплом ночном воздухе, лишь бы не видеть, как они обернутся и увидят её.       Адриан первым поднял голову. Он не вздрогнул, только замер, узнавая её. В полутьме Настя плохо разобрала выражение лица, но показалось, что взгляд не был злым. Скорее удивлённым.       Он мягко коснулся плеча Анни:       — Кажется, у нас гостья.       Анни перевела взгляд с его лица на подругу. На мгновение она растерялась, потом смутилась.       — Настя? — голос дрогнул. — Ты... ты давно здесь?       Настя не могла выдавить ни слова. Щёки горели, хотелось провалиться сквозь террасу.       — Простите, — выдавила она. — Я... я просто вышла. Я не хотела.       В горле застрял ком.       Адриан перевёл взгляд с одной на другую, потом сказал:       — Я, пожалуй, пойду. Проверю, не нужно ли чего взрослым.       Он сжал пальцы Анни на прощание и шагнул к двери. Проходя мимо Насти, на секунду задержался, легко коснулся её плеча.       — Всё хорошо. Ничего страшного.       И скрылся за дверью.       Девочки остались одни. Слышно было только море и голоса из гостиной.       Настя не знала, куда смотреть, и уставилась на свои туфли.       Анни выдохнула.       — Ну вот... теперь ты видела...       Настя подняла голову.       — Я не специально, — выпалила она. — просто вышла подышать, и...       — Ты хоть знаешь, как я испугалась? — перебила Анни, и в голосе всё ещё ощущалось напряжение. — Услышала скрип и подумала, что это мама.       Настя моргнула.       — Мама?       — Ага. — Анни прижала ладонь к груди и выдохнула. — У меня сердце подскочило. Чуть приступ не случился.       Она не договорила и вдруг нервно рассмеялась.       — У меня до сих пор руки трясутся, — договорила она, еле остановив смех, — сначала испугалась, а потом увидела, что это ты и какое у тебя лицо, растерялась не меньше твоего.       Настя всё ещё не могла поднять взгляд.       — Прости. Я правда не хотела мешать... — она смущённо прервалась, не зная, что добавить.       Обе помолчали.       Прибой шумел где-то там, в темноте. Ритмично, спокойно, почти ласково, как будто само море говорило: «Тише, здесь ничего плохого не случится». Настя поневоле прислушалась к этому звуку, и внутри чуть отпустило. Стыд никуда не делся, но в таком месте, под этот ровный шум волн, он казался каким-то... смешным, незначительным. Будто здесь, где пахло жасмином и солью, не могло быть ничего сложного или неправильного.       — Анни... — Настя помяла край платья пальцами. — А это... правда так бывает?       — Что?       — Ну... когда человек тебе нравится. Когда целуешься... — она сбилась, щёки запылали от собственной дерзости. От разговора на такую откровенную, запретную тему.       Анни отвела взгляд. На лице появилась знакомая, немного покровительственная улыбка, с какой она всегда смотрела на Настю.       — Наверное. — Она пожала плечами. — У меня внутри всё как-то странно. Вроде радостно, а вроде страшно.       — И... приятно? — тихо спросила Настя, смущение жгло изнутри.       Анни негромко рассмеялась, опустив голову.       — Да... Страшно сначала, немного стыдно, а потом приятно. В животе щекочет, как на аттракционе.       Настя задумчиво кивнула.       — А Эдвард... он меня когда-нибудь поцелует? — спросила неуверенно.       Анни улыбнулась.       — Думаю, да.       — Откуда ты знаешь?       — Вы же будете помолвлены.       Настя вздохнула.       — Это ещё нескоро.       — И хорошо, — тихо сказала Анни. — Куда тебе торопиться?       Настя хотела сказать что-то ещё, но слова застряли. Она снова посмотрела на море. Ветерок качнул её платье, и напряжение вдруг начало отпускать.       — Анни... — начала она после паузы.       — М?       — А любить... по-настоящему... это нормально? — Настя не смотрела на подругу, только в темноту, туда, где шумели волны. — Не потому, что родители решили. Не потому, что так правильно. А просто... потому что хочется?       Внутри всё сжалось в ожидании ответа, не зная, последует ли он.       Анни молчала. Она подошла к перилам, задумчиво побарабанила пальцами по ограждению.       Потом тихо сказала:       — Я думаю, если это настоящее... оно вообще не спрашивает, можно или нет.       Настя не ответила. Слова Анни ещё звучали внутри, но успокоения не приносили.

***

      — Милая, скоро подадут десерт и чай, — донёсся до Насти голос Натали. Сквозь привычные безупречно-вежливые интонации проскользнуло едва уловимое тепло.       Сердце Насти дрогнуло. Натали всегда вызывала у неё восхищение. Она была удивительно красивой, настолько молодой и яркой, что со стороны её легко можно было принять за старшую сестру Анни и Эдварда. Но больше во внешности Настю поражало другое. В Натали чувствовалась внутренняя сила. Спокойная, почти незаметная, но несокрушимая.       Многие считали её холодной и строгой. Настя же видела совсем другое. Под безупречными манерами скрывался человек, которого невозможно сломать. Даже Владимир старший прислушивался к её мнению. Натали никогда не повышала голос, не спорила напоказ, но каким-то удивительным образом умела добиваться своего.       Насте казалось, что именно такой и должна быть мать будущего правителя.       Иногда она ловила себя на том, что хочет стать похожей на неё. Такой же красивой, уверенной, достойной своего места рядом с семьёй Оболенских. Поэтому любое внимание Натали значило для неё гораздо больше, чем следовало бы.       Каждый раз, когда Натали обращалась к ней чуть теплее обычного или задерживала взгляд на секунду дольше, внутри становилось удивительно легко. В такие моменты Насте казалось, что она всё делает правильно. Что её здесь действительно ждут. И что однажды ей не будет стыдно стоять рядом с Эдвардом. Она достойная будущая невеста.       Настя невольно улыбнулась. Если бы Натали когда-нибудь действительно назвала её своей дочерью, она была бы невероятно счастлива.       Мысль возникла сама собой и тут же потянула за собой другую. Для этого рядом должен быть Эдвард.       А его сегодня не было.       Улыбка медленно погасла.       Она снова посмотрела в сторону гостиной. За светлыми окнами всё оставалось как прежде: музыка, смех, официанты с напитками. Праздник продолжался.       Она нахмурилась. Ветерок с пляжа вдруг показался удушливым. Девочка поёжилась.       Пора было признать: после выступления деда Эдварда она больше его не видела. А ведь мечтала провести новогоднюю ночь с ним.       Вначале всё так и было. Они вместе встречали гостей, слушали поздравления. Но потом на трибуне пришлось разойтись. Настя ещё не имела права стоять рядом с правящей семьёй — она пока не официально помолвленная невеста. Даже Адриан, помолвленный с Анни, должен был наблюдать со стороны. А Настя тем более. С точки зрения закона она пока никто.       От этой мысли по спине пробежал холодок.       После выступления они должны были встретиться в её фамильном поместье. Но этого не произошло. Эдвард исчез. Говорили, что его наказал дед — опять нарушил какие-то правила.       Думать об этом не хотелось. Но слова взрослых долетали обрывками: «Простые», «Нина», «Её сестра», «Недостойное поведение».       Настя тяжело вздохнула. Как тогда на ярмарке. Он предпочёл провести время с теми девчонками, оставив её и Анни. Теперь история повторялась. Сбежал с трибуны в толпу и пропал.       Взрослые старательно не показывали тревоги, но Настя знала: внутри все кипели. Праздник на площади свернули под видом завершения торжеств. Натали злилась. Дед и отец Эдварда переживали.       Неужели Эдвард опять был с ними?       Настя прижала ладонь к груди. Стало трудно дышать. Теперь он не сможет сказать, что просто пожалел — девчонки были не одни, отмечали с родителями. Она встряхнула головой. Нет. Эдвард должен был быть здесь. С ней. С семьёй. Ведь это их время. Их праздник.       Но его не было. В груди застрял холодный ком.       Эдвард.       Добрый. Вежливый. Воспитанный. Гордый своим положением. Он ведь всегда был именно таким. Настя помнила, как Эдвард разговаривал со слугами. Никогда не повышал голос, не позволял себе грубости. Наоборот, был безупречно любезен. Благодарил за поданный чай, интересовался самочувствием старого садовника, мог даже улыбнуться ребёнку кухарки. Но при этом каким-то непостижимым образом всё равно давал понять, кто здесь наследник престола, а кто — прислуга. Одного взгляда хватало. Спокойного, чуть снисходительного. Будто он смотрел на людей доброжелательно, но с высоты, на которую им никогда не подняться. И стоило кому-нибудь забыться, начать держаться слишком свободно, как в его глазах появлялось что-то неуловимое — спокойное напоминание о том, что между наследником престола и остальными людьми лежит пропасть, которую нельзя переступить. И человек тут же вспоминал своё место.       Он никогда не позволял себе забывать, кто он.       И вдруг этот же Эдвард сбегает с теми, кто, по мнению аристократии, недостоин даже находиться рядом?       Нет. Что-то здесь было неправильно. Настя упрямо покачала головой. Она просто отказывалась верить.       Девочка снова поёжилась. Вспомнился его голос, спокойный, уверенный, мелодичный. В нём было что-то гипнотическое. Никто из знакомых не говорил так.       Настя вспомнила их разговор в начале вечера, как Эдвард держал её за руку. Если бы знала, что они не встретят Новый год вместе, не отпустила бы его ладонь так быстро. Тогда казалось, что всё правильно. Что Эдвард никуда не денется.       А теперь?       Неужели ему было скучно?       Она поморщилась и тут же одёрнула себя. Нет. Эдвард не такой.       Но внутри что-то кололо, неприятно и упрямо.       В голову полез разговор с Анни, после ярмарки, больше года назад. Анни тогда сказала, что брат слишком своевольный, что ему тесно в их правилах, что он проверяет границы и не умеет останавливаться.       Тогда это казалось просто словами. Сейчас — нет.       Настя зажмурилась. Но перед глазами стояли его глаза. Синие, яркие. Те, в которых так легко потеряться.       Это она должна была быть рядом с ним. Весь вечер. Всю ночь.       А он ушёл к тем, кто не имеет на него никакого права.       Обида подступила к горлу. Будто у неё отняли то, что принадлежало ей по праву. Без объяснений, без предупреждения.       Как он мог?       Эдвард всегда был с ней особенно внимателен. Интересовался её делами, слушал, что бы она ни сказала. С ним было легко говорить... даже слишком легко.       А как он нёс её на руках, когда она упала и поранила ногу. Подхватил, донёс до гостиной, словно это ничего не стоило. И не отошёл, пока ей обрабатывали рану, держал за руку, хотя плохо переносил вид крови.       Как это понимать? Как это может сочетаться?       Неужели всё это было просто вежливостью? Тем, что он сделал бы с любой другой?       Такая мысль впервые пришла в голову. Раньше она бы и не подумала о подобном. Но сейчас осознание отдалось неприятным холодом внутри. Как будто правда всё это время намекала на себя, а Настя не хотела её замечать.       Но в этом же не было смысла.       Их даже сравнивать нельзя. Кто она и кто они?       Да, эти девчонки умны, у Малининых действительно талантливые родители, но это не делает их аристократками. Сколько бы теорем ни доказал профессор Малинин, это не даст ему статус — для этого надо родиться дворянином. Их дети — никто. Чего бы ни добились.       У Насти — правильные манеры. Чистая кровь. Её с рождения обучали правилам поведения. Она утончённая, вежливая, благородная. Тем более, родственница Натали.       Все вокруг всегда повторяют: они с Эдвардом — красивая пара, идеальная. И ни у кого нет сомнений, что всё решено.       Так почему тогда Эдвард не с ней сейчас? Почему не выбрал её, если всё так очевидно?       Настя резко выдохнула.       И тут новая мысль, от которой стало страшно, шевельнулась окончательно: а вдруг «очевидно» — только для неё?       Что если то, что Настя принимала за проявление чувств, со стороны Эдварда было лишь элементарной вежливостью? Ведь она помнила, как он сказал той Даше на катке: воспитание велит проявлять вежливость ко всем людям, даже к тем, кто не нравится.       А что если...       Настя вздрогнула всем телом и обняла себя руками, чтобы сдержать холодок, пробежавший в одну секунду по спине.       Что если Эдвард тогда действительно имел в виду её, Настю, а не каких-то там абстрактных людей. Она тут строит планы насчёт их будущего, верит в его любовь и надеется, что её чувства растопят его сердце и пробудят ответные, если их нет, а он думает совсем о других вещах.       Но тут же снова успокоила себя, напомнив, что с кем бы Эдвард сейчас не гулял, он всё равно станет мужем Насте, так решено давно, и никто не осмелится спорить. Пускай Эдвард, возможно, и не испытывает к Насте того же, что она к нему, но так ли это важно, браки без любви в их среде — норма. А уж потом Настя постарается, чтобы Эдвард не разочаровался в этом союзе, станет для него самой лучшей и идеальной, она это умеет, и все условия для этого есть. Не о чем переживать.       Но доводы помогали мало.