Глава 34. Омываясь скорбью, превращаясь в чистоту

Ветер ласково гладил Цинсюань по щеке, шаловливо щипал за нос и безмятежно игрался волосам, поддёргивая за доули и наровя её сорвать. Но юноша крепко завязал ленты под шеей, и ветру было не под силу украсть шляпу. Оперевшись о перекладину, Цинсюань задумчиво смотрел на синее море и иногда вздыхал. На кончиках пальцев уже появились свежие царапины от ножа, а потому путь в камбуз ему был закрыт. В навигационном отсеке Ши Уду заперся и никого не пускал: Цинсюаню было совершено нечем заняться, а потому он любовался бескрайней синевой. На сердце у него было неспокойно. Цинсюаня совсем не волновало, являлась ли Хэ Сюань Погибелью Кораблей или нет: вне зависимости от этого, она была сиреной, и при этом сиреной, охотящейся на людей и убивающих их, топящей корабли. На сотни меньше или больше — уже не важно. Своим светлым взором Ши смотрел на морское создание и видел не только кровожадный оскал, но и живое существо, погрязшее в собственной боли и одиночестве. Ши Цинсюань видел в Хэ Сюань потерянную голодную сирену, которую надо было обнять, приласкать и накормить — любопытную сирену, весьма дружелюбную и сострадательную к тем, кто добр к ней. Хэ Сюань могла быть и вредной, и игривой, могла рычать и скалиться, а могла нежно льнуть и с любопытством расспрашивать о человеческом бытие. Хэ Сюань не была плохой. Как и все, в ней смешивалась тьма со светом, и Цинсюань это понимал. Понимал, но обращал внимание лишь на её лучшую сторону. Однако кое-что Цинсюаня всё же волновало. Молчание. Вот уже несколько дней Хэ Сюань не говорила. Она молчала, словно воды в рот набрала, и лишь немо слушала болтовню Цинсюаня, то ударяя хвостом по борту, то морща нос, то фырча, то кивая головой, то скаля зубы в улыбке. Она ела рыбу за рыбой, но какими бы вопросами Ши не засыпал сирену, она оставалась безмолвной. Цинсюань совершенно не понимал, что происходит. Почему Хэ Сюань молчит? Неужели обиделась? — Эй, Цинсюань! — юноша вздрогнул, когда его позвал Чуань Юн, и обернулся. Помощник капитана широко улыбался и покручивал в руке повязку, которая обычно скрывала отсутствующий глаз. Сейчас на его месте был немного мутный стеклянный шарик. — Тебя капитан зовёт, — сказал Чуань Юн. — Поторопись, не зли его! Кивнув, Цинсюань бросился в навигационный отсек. Брат не позволял Цинсюаню много времени проводить в духоте, всегда старался, чтобы юноша больше дышал свежим морским воздухом, но в последние дни он и вовсе не пускал его в навигационный отсек: когда Цинсюань врывался, то вечно что-то прятал за драпировками на столе, а сегодня вовсе заперся. Юношу разрывало любопытство: он постучал и, не дожидаясь ответа, ворвался в помещение. Ши Уду стоял у окна со шкатулкой в руках. Обернувшись, он мягко улыбнулся. — Проходи, садись. Прикрыв дверь, Цинсюань проскользил к столу. Бардак в последние дни был привычным состоянием навигационного отсека — Ши Уду разбирал всё содержимое мешочка цянькунь и составлял опись. Обычное состояние помещения было таковым, что здесь некуда было поставить ногу, а на столе высились горы картин, украшений и драпировок. Оставалось лишь молиться, чтобы в этом хаосе не опрокинулась тушь и не запачкала всё вокруг. Но сейчас на столе не было ни свитков с описью, ни туши, ни кисти. Пусть вещи, рассортированные, были сложены стопками до потолка в навигационном отсеке, но стол был идеально чистый. Нам нём стоял чайник с чашами. — Гэ? — Да. Цинсюань молчаливо разлил чай по чашам, пока Ши Уду пробирался через доходящие, казалось, до небес стопки различных вещиц, и садился напротив. Он поставил резную шкатулку из красного дерева сбоку от себя и, взяв чашу, немного отпил чая. — Гэ, что ты хотел мне сказать? — Цинсюань тоже потянулся к чаше, чтобы коснуться чая губами. — Я закончил. — Закончил? — Цинсюань пытался зеркалить действия брата, но не смог. Чаша чуть не выпала у него из рук. — Закончил?! Ты действительно закончил?! — В мешочке цянькунь больше ничего нет. Не урони чашу, А-Цин. — Хорошо, гэ, — поспешно ответил Цинсюань. Он быстро отпил немного чая, всё время посматривая на брата, а потом поставил чашу перед собой. — Гэ, ты сделал огромную работу! Ты такой потрясающий! Ши Уду ответил довольной улыбкой. — Теперь ты будешь всё складывать обратно? В мгновение улыбка погасла на лице Уду. Он вздохнул, пригубил чай и отставил чашу. — Нет. Я не понимаю, как это сделать. Цинсюань удивительно хлопал глазами, а Уду пустился в объяснение. — Мешочек, ты уже знаешь, бездонный. Он зачарован таким образом, что может вместить в себя в тысячи раз больше вещей, чем он сам есть. При этом внутри у него ничего не сломается. Но есть проблема. Я не понимаю, как вытаскивать от туда именно то, что надо. Что думаешь, А-Цин? Цинсюань нахмурился, взял чашу в руку и покачал её, гоняя чай. — Возможно, дело в том, как класть? Например, в порядке? Или надо использовать духовные силы? Может быть, представлять тот предмет, который хочешь достать? — Я тоже об этом подумал, — кивнул Уду и отпил чай, после чего подальше отставил пустую чашу. — Но всё это я буду выяснять завтра. А на сегодня у нас другое. С этими словами Уду взял резную шкатулку и поставил её перед Цинсюанем, который потянул свои любопытные руки к ней, но Уду его остановил: — Не торопись. Дай мне сказать. Цинсюань тут же прилежно опустил ладони на колени, приняв смиренную позу. Он смотрел на Ши Уду, как птенчик, которого мама-птица кормит червячком и учит уму-разуму. — Когда наша семья разорилась, ты был слишком мал, чтобы всё помнить, — начал Уду, а у Цинсюаня йокнуло сердце. Он действительно смутно помнил те времена, а потому пережил это падение довольно легко, но хорошо понимал, каким ударом был этот крах для старшего брата, которому пришлось взять ответственность за свою жизнь и жизнь диди на себя: не просто за их жизни, но и за их выживание. — Так что вряд ли ты помнишь, как в нашей семье отмечали совершеннолетие, — сказал Уду и пристально посмотрел на брата. Цинсюань покорно кивнул. — Я не помню, гэ. У нас был особый обряд? Ши Уду мягко улыбнулся. — Ничего сильно особенного, лишь обычай дарить памятные подарки от родителей детям. Например, у нашего отца был кулон: мне пришлось его продать, чтобы оплатить его с матушкой похороны. У деда был пояс. У прадеда — шпилька. Цинсюань сосредоточенно кивнул. Он не понимал, к чему клонит брат, но не перебивал его, давал высказаться. — Особенность же подарков заключалась в том, что они должны были быть обязательно белого цвета. — Белого? Цвета скорби? — Белого, — губы Уду дрогнули в улыбке. — Действительно, А-Цин, белый — цвет скорби, ты прав. Но помимо этого траурного значения белый цвет так же выступает символом чистоты — духовной и физической — а также просветления. В нашей семье эти белые подарки символизировали… смерть ребёнка и рождение взрослого, чистый путь просветления, которому каждый из нашей семьи обещал следовать. Ты можешь подумать, что белые подарки — это слишком грустно для такого радостного торжества, но суть в том, что белый цвет должен был присутствовать, но не должен был быть единственным. Я хочу сказать, что помимо белого мог присутствовать и красный или жёлтый, или иной цвет. Например, шпилька прадеда была инкроструирована нефритом и янтарем. Понимаешь? Поджав губы, Цинсюань кивнул. Он с почтением относился к семье, которая сгинула до того, как он успел её запомнить, и всё же он продолжал не понимать, почему Ши Уду вдруг решил рассказать ему об обряде совершеннолетия. — Мы с тобой не были исключением. Отец заранее обеспокоился тем, что у него два сына, и подготовил для нас подарки. Пытался подготовить. Взгляд Цинсюаня упал на шкатулку. Он сглотнул. — Открывай, А-Цин. С замиранием сердца Цинсюань потянулся к шкатулке. Он нежно коснулся её крышки кончиками пальцев, задумчиво погладил, но не открыл. — Гэ, мне же только семнадцать. Ши Уду хмыкнул, наливая себе и брату чая. — Верно. Но я не хочу ждать, когда ты станешь взрослым. Наша жизнь полна опасностей и невзгод, многое зависит от случая. Станется, и я не успею подарить тебе… — Гэ! Не говори такие ужасы! И ты, и я — мы оба будем жить долго-долго! На губах Уду всё ещё играла лёгкая печальная улыбка. Он нежно сказал: — Открывай, А-Цин. И Цинсюань открыл. На дней резной шкатулки оказалось два совершенно одинаковых белых веера: металлические спицы были длинными и заострёнными, а белый шелк ощущался нежнее дыхания ветра. Цинсюань раскрыл один веер и с любопытством стал его рассматривать. Совсем скоро его взгляд упал на гравировку собственной фамилии. — Гэ, но как?.. откуда? — Отец хотел подарить нам одинаковые веера на совершеннолетия. Белые, как и до́лжно согласно традиции. Он договорился с одним мастером каллиграфии из далёкого города, чтобы он расписал наши веера, и отправил их с торговым кораблем. — А корабль… — Цинсюань округлил глаза и сглотнул. Корабль захватил Пустослов. И всё, что было на нём, пропало. Веера тоже. — Да. — А сейчас?.. — Я нашёл их в мешочке. И сразу узнал. Отец мне их показывал как-то. Ши Уду беззаботно пил чай, а Цинсюань пораженоо смотрел на него. В его голове крутились тысячи мыслей. Как так могло получится, что их веера, похищенные Пустословом, оказались в мешочке, который принадлежал Цзюнь У? — Неужели Цзюнь У был связан с Пустословом? — прошептал в ужасе Цинсюань. — Не может же быть, чтобы… он и был Пустословом? — Конечно, не может! — Ши Уду даже хохотнул. — Я же убил его, забыл? Цинсюань неловко улыбнулся. — Но они связаны, получается? — Кто знает, — Уду пожал плечами. Он совсем не хотел думать о той подозрительной карте и бесконечном множестве вещей из мешочка, которые напоминали о павших империях и разорившихся торговцах. — Может быть, он просто купил их на чёрном рынке. В любом случае, теперь эти веера вернулись в нашу семью. И один из них теперь твой. Цинсюань сперва рассеяно посмотрел на веера, потом на брата, в затем через стол бросился к нему, чуть не повалив чайник. — Ох, гэ, спасибо! — Не обожгись! Чаши, А-Цин! Отпрянув, Цинсюань осторожно сложил свой веер, а потом взял другой и протянул его Ши Уду, кланяясь настолько низко, что лбом он коснулся стола. — Ты чего делаешь? — растерянно пробормотал Ши Уду. — Один из них по праву твой. Я благодарю гэгэ за то, что он исполнил волю наших отцов. Моя благодарность неизмерима, она выше небес и глубже моря, но я надеюсь, что смогу выразить её своим поклоном. — А-Цин… — Ши Уду нахмурился. — Хватит. Поднимись немедленно. Мы… в других отношениях. — Только если гэгэ примет веер. Лишь когда тяжесть боевого веера покинула ладони Цинсюаня, он выпрямился и, лукаво поглядывая на брата, распахнул свой веер, принявшись им обмахиваться. — Ну как, гэ? Красит меня? — Совершенно точно, — хмыкнул Уду. Свой веер он заткнул за пояс. — Похож на богатенького лодыря. — Ну гэ! Смеясь, Цинсюань сложил веер и сделал вид, что вот-вот ударит брата по голове веером плашмя. Но, естественно, он даже не коснулся его кончиком. — На эти веера ещё надо нанести каллиграфию, — сказал Уду. — На мастера нам более не следует надеяться. Моя каллиграфия не идеальна, но достойна. Тебя девицы… тоже неплохо поднатаскали в этом искусстве. Тушь у нас есть, рисовый клей тоже. Осталось лишь решить, что нам написать. — На наших веерах обязательно должны быть одинаковые элементы. Но и разные тоже должны присутствовать, — сказал Цинсюань. — Это станет символом того, что мы братья и что в нас столько же схожести, сколько и различий. — Отличная идея. В таком случае, твоя задача на ближайшие дни: придумать, что мы напишем или изобразим. Но учти, что рисую я не так хорошо, как пишу. Цинсюань кивнул. — А теперь давай прогуляемся, я больше не могу сидеть в этой духоте. Последовав примеру брата, Цинсюань заткнул веер за пояс и поспешно распахнул дверь, пропуская своего гэ вперёд. Свежий морской воздух тут же ударил Ши Уду в голову, кружа его. В глазах потемнело, но он не пошатнулся, лишь взял брата под руку, пока перед глазами плясали чёрные пятна. — Свежо, гэ? Цинсюань потянул Уду за собой, прогуливаясь по палубе вдоль борта и наслаждаясь порцией солёного ветра, игриво ласкаюшими щёки юноши, словно в приветствии. — Свежо, свежо, — ответил Уду. Весело улыбаясь, Цинсюань хитро прищурился и, достав веер, с хлопком распахнул его и принялся обмахиваться, то гордо задирая нос, то, подобно юной прелестнице, прячась за его острыми спицами. Губы Уду невольно растянулись в улыбке. — Ну и рисуешься… — заговорил Ши Уду, собираясь шутливо отчитать брата за позёрство, но его взгляд зацепился за нечто розовое, скрывающееся в морской глубине. Улыбка мгновенно пропала. Оттолкнув Цинсюаня подальше от края борта, Ши Уду пристально вгляделся в море. Ничего. — Гэ? — послышался беспокойный голос за спиной почти одновременно с десятками нежных голосов, которыми зашумело моря. — Ла-ла-ла… — Ла-ла-ла… Не голоса, а призрачные шепотки, доносились со всех сторон, окружая джонку. Они обволакивали корабль, игриво перекликаясь друг с другом. Ши Уду и Цинсюань уставились друг на друга: оба бледные и напряжённые. Без слов они всё поняли. — Не А-Сюань, — прошептал Ши.