Глава 38. Игра в яшмовую деву, таящую сталь

Выходка Цинсюаня не давала покоя Ши Уду. Сам Цинсюань не давал покоя Ши Уду. Капитан поглядывал на дверь навигационного отсека, и когда две джонки плыли навстречу друг другу, и когда завязалась битва, и когда судно с черепашьим флагом пошло ко дну, часть пиратов прыгала с борта на борт, пытаясь перетащить как можно больше сокровищ, а другая — связывала пленных и выстраивала их в ряд перед капитаном. Всё это время Уду посматривал на навигационный отсек, ожидая, что Цинсюань не послушается его. Но брата было не видно и не слышно. Он действительно сидел внутри и не показывался. Но стоило Уду с облегчением выдохнуть и начать пугать и вербовать пленных, как лёгким парханием ветерка из навигационного отсека вылетел Цинсюань. Всё ещё наряженный в женское одеяние, он невесомо ступал по палубе, словно плыл по воздуху, и обмахивался белым веером, пряча за ним лицо. Пираты, естественно, с любопытством уставились на него, ожидая очередных братских разборок, которые всегда стоили пары горстей семечек, а пленённые уставились на Ши во все глаза со смесью удивления и восхищения. И лишь один Ши Уду был недоволен. — А-Цин, — хмуро сказал он. — Почему ты здесь? — А что такое, гэгэ? — Я же сказал тебе сидеть там и не высовываться, — Уду нервно потирал рукоять меча, спрятанного в ножнах. — Ты сказал, — послышался обиженный голос Цинсюаня, — что я могу выйти, когда всё кончится. Сражение кончилось, всё кончилось, и я здесь. Я тебя не ослушался! Из Уду вырвался усталый вздох. — Всё — значит вообще всё. Я ещё не разобрался с пленными. — Я могу быть тебе полезным, разве нет? Ши Уду фыркнул. — Ты невыносим. Вернись… — Но я уже был тебе полезным, ты не можешь этого отрицать! Цинсюань гневно обмахивался веером: лишь светлые глаза сверкали из-за него. Подкрашенные глаза. Ши Уду был уверен, что не только тени брат нанес на лицо, но и весь остальной набор женской косметики. — Откуда у тебя средства для макияжа? — Нашёл, — буркнул Цинсюань, пряча лицо за веером. — Я всю выкинул за борт после Коуана, — холодно сказал Уду. — Откуда? — Ты слишком жесток, гэ… — заныл Цинсюань. — А-Цин, откуда? — Нашёл в цянькуне и припрятал, — лишь спустя долгую упрямую паузу сдался Цинсюаня. — Но это не забавы ради! Это всё для дела! Вдруг моё очарование снова понадобится? Мне ведь надо быть во все оружия! Ши Уду недовольно цокнул языком, а кто-то из пленных подал растерянный голос: — Госпожа, госпожа! Вы ведь Танцующий Ветер? Цинсюань обернулся к пленным и, улыбаясь глазами, сказал: — Я, господин, я! Как приятно, что обо мне знают! — Но, госпожа, — послышался другой голос, — почему вы так беспечны? Мы видели, как вас хватали и мучали, мы хотели вас спасти! Пленные согласно зашепталисл, перебивая друг друга и закидывая Цинсюаня вопросами. — Вот как? — невинно отозвался Цинсюань, а шепотки стихли, когда Уду приобнял брата за плечо и притянул к себе. Ему совсем не нравилось, что эти люди знали о танцах Цинсюаня. Уду был уверен, что у всех этих матросов были дурные помыслы! Пленные мгновенно притихли. — Мы просто дурачились с гэ, игрались, — беспечно ответил Цинсюань. В объятиях брата он чувствовал себя спокойно и уверенно, точно зная, что никто не протянет к нему свои руки и не повалит на палубу, а если попытается, то крик Ши услышат: не только брат, но и весь экипаж, и Хэ Сюань. — Простите, что завел вас в заблуждение, — добавил Цинсюань, но не поклонился. — Моему гэ очень хотелось поймать вас, вот я и помог. Ну разве можно устоять перед влечением исполнять желания своего гэгэ? Лицо Цинсюаня по-прежнему скрывалось за веером, ведь даже макияж в дневном свете едва ли мог скрыть, что он мужчина, но говорил юноша так обворожительно, так мягко и искренне, что все пленные расстаяли: не раздалось ни одного возмущённо свиста. — Мой гэ пусть и кажется строгим, но в душе он самый добрый и преданный человек, — добавил Цинсюань. — Вам нечего бояться. Ши Уду крепче сжал плечо брата. Конечно, ему надо было напугать пленных, а не успокаивать, что делал Цинсюань. Но это пустяк. Не пустяк — уже то, как пленные смотрели на Цинсюаня: восхищенные его очарованием и изяществом, они смотрели на него влюбенно и зачарованно — так, словно готовы были падать ниц и целовать ноги; так, как смотрят мужчины, завидев прелестницу. — Всех за борт, — кратко бросил Уду. Пленные побледнели, а Цинсюань возмущённо воскликнул: — Гэ! Разве мы не потеряли людей? Разве нам не нужны матросы? — Нужны, но не такие. — Какие — такие? Нормальные матросы! — Они на тебя засматриваются! — Ещё чего! Да и с чего бы? Очарованы — да, но не засматриваются! — Сам же говорил, что мужчины падки на красоток! А ты ещё с ними кокетничаешь! — Я?! С ними?! — Цинсюань задохнулся от возмущения. — Неправда! Но возмущенный писк Цинсюаня потонул в испуганном гомоне пленных, подводимых к борту. Ши Уду затолкал брата в навигационный отсек, который оборачивался и кричал пленным: — Попутного ветра! — но матросов эти слова не обнадёживали, а звучали издёвкой. — И мирных волн! — добавил Ши Уду, уже совершенно искренне ехидничая. Упрятав брата, он лично проследил, чтобы пленных усадили на несколько спасённых с потонувшего корабля лодок, дали немного еды и воды и отправили восвояси, естественно, сперва обыскав каждого и забрав все ценные или не очень ценные, но полезные или отсутствующие на «Преподобном» вещи.

***

— Итак, что мы имеем? Прислонившись спиной к стене, Ши Уду стоял в своей каюте, посматривая на брата, изящно сидящего на кровати. Нежная юбка струилась складками по ногам, пока юноша избавлялся от макияжа. — Что-то не так? — спросил Цинсюань, стирая тени. Ши Уду вздохнул и скрестил руки на груди. — Много всего не так. — Ну, перечисли, — беззаботно попросил Цинсюань. Ши Уду долго молчал, наблюдая за таким невозмутимым снятием макияжа. — Мне пришлось дать каждому по сокровищу из цянькуня, — сказал Уду, припомнив это недоразумение. — Верно, — Цинсюань улыбнулся. — Но, гэ, только так получилось заставить всех пошевелиться и найти способ противостояния сиренам. — И всё же это недопустимо. — Гэ, не будь скрягой! У нас места не хватает, чтобы всё хранить, а с работой цянькуня мы ещё так и не разобрались, не можем всё туда попрятать. Да и вообще, природа людей такова, что они куда охотнее берутся за дело, когда им сулит награда, а не наказание. Ши Уду лишь фыркнул. Если Цинсюань решил, что раздавать блага — это отличный способ добиваться от людей того, что надо, то Ши Уду продолжал придерживаться тактики, что нет ничего лучше устрашения: в конце концов, он поднимался из грязи, не имея ни фэня за душей, и подкупать и благодарить людей ему было просто нечем. Ши Уду давно усвоил, что страх — лучший способ управления людьми. Но Цинсюань был не такой. Ши Уду старательно оберегал его от мирских невзгод — пусть жили они в нищете, но Цинсюаню не приходилось заботиться о выживании, потому что об этом и о нём заботился Уду. А потом юноша работал — на странной и непристойной работе ночной танцовщицы в таверне, но всё же. Цинсюань видел иной путь влияния на людей. — Ладно. А что насчёт этой выходки сегодня? — А что такого? — в голосе Цинсюаня послышалось лёгкое возмущение. Ши Уду прикрыл глаза и медленно выдохнул, пытаясь унять внутренний гнев. — Платье. Макияж. Весь этот обман. А-Цин, ты мужчина… — Я мужчина, да! — Цинсюань поднялся и посмотрел на Уду. Не мальчишка, сжимающийся в комочек от лёгкого недовольства гэ, нет, а упрямый, такой же, как и ветер, своенравный юноша. Грудь Ши Уду кольнуло болью: неужели его брат вырос? — Я мужчина, гэ, — повторил Цинсюань. — Я знаю. Но я не только мужчина, но и актёр. И я могу — и мне это нравится! — примерять разные образы и использовать их. Мне нравится притворяться тем, кем я не являюсь. Это весело, и приятно получать похвалу! Но это не значит, что я не осознаю себя. Я осознаю себя мужчиной и я люблю свою жизнь. Но мои наряды и танцы, гэ, — это моя душа. Ши Уду молчал, лишь мрачно смотрел на брата, у которого упрямство сменилось виновато опущенными ресницами. Юноша принялся раздеваться. Вздохнув, Уду шагнул к брату и помог ему освободиться от женских одеяний. — Тем более именно благодаря моему спектаклю ты заполучил джонку дома Вечного потока, — тихо добавил Цинсюань, натягивая рубаху и подвязывая её поясом. Ши Уду поджал губы. Невыносимо было осознавать, что его брат готов позориться и надевать женские одежды, чтобы исполнять желания гэгэ. — Верно. Но оно того не стоило, — Ши Уду осторожно распутал хвост Цинсюаня, позволяя волосам упасть и мягко струиться по плечам. — Ты недоволен? — Цинсюань обернулся. Губы Уду тронула грустная улыбка. — Доволен, конечно, но, А-Цин, я переживаю за тебя. В образе девицы ты действительно невероятно очаровательный и можешь соблазнить не хуже сирены. Я боюсь, как бы чего не случилось с тобой из-за этого. Побледнев, Цинсюань отвёл взгляд. Невольно он вспомнил ту ветреную безмолвную ночь, когда его крик тонул во мраке и никто его не слышал. Ту ночь, которую Цинсюань старательно пытался забыть — те липкие прикосновения, о которых он пытался не думать, а когда они всплывали сами собой, призраком леденя тело Ши, то он взывал в памяти к мокрым и нежным касаниям Хэ Сюань, от которых юношу тут же бросало в жар. — А-Цин, что-то не так? — забеспокоился Уду. — Нет, гэ, всё в порядке! — голос Цинсюаня зазвенел напусканно громко и радостно. — Просто я подумал: мне же бояться нечего, ты ведь рядом! Ты всегда прибежишь на мой крик, ты всегда защитишь меня! Уду притянул брата к себе и крепко обнял, словно он был ребёнком: для старшего младший всегда им оставался. — Конечно, А-Цин, конечно, — прошептал Уду, ужасаясь от того, насколько сильно ему доверяет брат, а ведь Уду не всесильный: он может не услышать или не успеть. Он может просто опоздать. Но, несомненно, он всегда будет бороться изо всех сил за своего брата, за свою семью. Ши Уду не знал, что Цинсюань думал о том же. — Спать, гэ? Уже поздно, — шепнул Цинсюань. — Только не выкидывай платье, оно красивое. Уду молча отпрянул и с огорчением смотрел, как брат аккуратно складывает платье и прячет под кровать. — И всё же ты ещё совсем дитё, — сообщил Уду, забравшись на кровать. — Ещё чего! — возмутился Цинсюань, запрыгивая за братом и укрываясь одеялом. В руки он взял ракушку из шкатулки. — Ничего, спи, — хмыкнул Уду и погасил лампу на стене над кроватью. Повернувшись набок, он притворился спящим, прислушиваясь к шебуршаниям брата: когда тот выскочит на палубу, чтобы встретиться с сиреной, и когда вернётся? Цинсюань поднес ракушку к уху, но желанного голоса не услышал, лишь шепот моря вперемешку с гулом ветра. Вздохнув, Цинсюань невесомо коснулся губами завитков ракушки и прошептал: — Я так соскучился по твоему голосу… Ракушка покоилась на своём месте в открытой шкатулке, а Цинсюань лежал в темноте, проваливаясь в сон. Через дрёму до него донёсся слабый, но знакомый до приятной истомы в сердце голос: — Уже скоро, обещаю.