Глава 43. Белое облако морской пены

Мир погрузился во тьму: шум, вой, свист, раскачивание — Ши Уду ничего не понимал, а когда открыл глаза, то сквозь пелену увидел «Преподобного»: разодранный надвое, тонущий, сжираемый пучиной в воронке чёрных вод и ярко горящий, жадно поглощаемой пламенем. Сердце Уду пропустило удар, он в ужасе огляделся, ища лодку с братом. Но такой лодки не было. Других лодок вообще не было. Одни опрокинулись, вторые затянуло воронкой на дно. Лишь лодка с Ши Уду и несколькими пиратами смогла выйти из опасной зоны — спасибо надо было сказать Сяо Лэю и его мощным рукам. Однако Уду было не до благодарности. — Где А-Цин? — с угрозой спросил он. Никто не ответил. Гао Бо отвёл взгляд, а Чуань Юн виновато сжалсля. — Где мой брат?! — взревел Уду. — Почему… почему… Его слова прервались всхлипами. Никогда он ещё не позволял себе слёзы при посторонних и тем более подчинённых. Но сейчас они сами покатились по щекам. Ши Уду прекрасно понимал — его вина. Он не доглядел, не уследил, не спас, не защитил, не смог. Надо было всего лишь не выпускать рук брата из своих — надо было дёрнуть на себя, и тогда бы Цинсюань не оказался на той стороне разломанной джонки — не отделила бы его пропасть, не сгинул бы он в огне, не добила бы его матча. Ши Уду сжался — ощущение пустоты и безысходности наполнили его грудь. Так похожие на те, когда он остался с братом на улице, и так отличные. Тогда к нему беспокойно жался маленький комочек, мило хлопающий светлыми глазами и доверчиво спрашивающий, всё ли с ними будет в порядке. И как было ответить младшему брату, который видел в Ши Уду чуть ли не бога, которому подвластно всё, что будет что-то плохое? Тогда Уду всегда успокаивал брата и успокаивался сам. Из-за Цинсюаня у Уду было стремление бороться и идти вперёд. А теперь Цинсюаня не стало. Вместе с ним не стало смысла. Не стало смысла жить. В ребра Ши Уду неприятно кольнуло. Боль внешняя отсудила агонию внутреннюю, разгоняя туман в голове. Ши Уду ощупал себя, пытаясь найти рану. Раны не было. Была ракушка. Закрученная, она упёрлась концом в ребро Уду, давя и жаля. Ракушка и мешочек цянькунь — вот и всё, что осталось от Цинсюаня. Сердце Уду вновь затопило болью. Джонка «Преподобный» больше чем наполовину ушла на дно, а где-то там, на палубе, всё ещё лежало бездыханное тело Цинсюаня: придавленное мачтой и охваченное пламенем. Сломанное так же, как и сама джонка. «Преподобный» не потухал, освещая мглистую ночь собой: водная воронка всё больше затягивала его, поглощая. Маленькую лодку с пиратами тоже качало и унесло бы, переворачивая, если бы не сила Сяо Лэя, который беспрестанно махал веслами, чтобы скорее добраться до берега. Ши Уду смотрел на «Преподобного» и беззвучно выл о потере брата. Плеск воды среди бушующей стихии никто не услышал. Лишь янтарные глаза показались во тьме, и за корму лодки схватилась сирена. В её глазах не было ни страха, ни боли, ни даже благоговейного трепета перед стихией. То, что было губительно для людей, было природой сирен. Хэ Сюань покосилась на ракушку, которую Уду отчаянно сжимал в руках и лил на неё слёзы. — Чего пялишься?! — зарычал он. — Смотри, что натворила! А-Цин! Из-за тебя! Пог… Не могла утихомирить море?! Он тебя кормил, лелеял, а ты! Сирена ещё называется! Никакой от вас преданности и взаимности! Никакой! Ни от кого! Хэ Сюань нахмурились, дерево лодки жалобно затрещало под её когтями. — Где Цинсюань? — спросила она. — На джонке! — рявкнул Уду. — Умер… или умирает… Неужели ты не могла его спасти?! Его грудь разорвали жалобные всхлипы, которые он подавил, глотая и кашляя. — Убирайся. И не смей показываться без А-Цина! Ответом послужил всплеск воды и чёрный хвост, промелькнувший перед носом Ши Уду. Больше он Хэ Сюань не видел.

***

Мгла ночи рассеялась слабым дребезжащим светом, пробивающийся через хмурые, но уже пустые тучи. После ураганных порывов ветер стих, засыпая и баюкая моря. Волны тоже улеглись: они всё ещё беспокойно шумели, но уже не захлёстывали с ненависть, пытаясь утянуть на дно всё, что попало в их власть. Дождь тоже прекратился, но песок на берегу острова Чёрных Вод всё ещё был мокрым. Утренняя прохлада, обычно свежащая, сейчас окутывала пиратов плотной стеной влаги. Воздух был наполнен скорбью и тоской. Пираты вытащили на берег единственную уцелевшую лодку. Запасов пропитания у них не осталось, но это не составляло проблемы: остров Чёрных Вод был не только источником пресной воды, но и несметного количества сочных фруктов. С голода они здесь не умрут. Однако беспокоил их Ши Уду. Капитан сидел на берегу, у самой кромки воды, и смотрел на море: теперь затихшее и пустое, поглотившее разодранный корабль, на котором остался Цинсюань. Никто из пиратов не смел подходить к Уду и говорить с ним. Все они — а осталось их не так много: Гао Бо и Сяо Лэй, Да Шуй и Чуань Юн, да ещё кок Юй — молчаливо решили оставить Ши Уду наедине со своим горем, но в то же время никто из пиратов не сводил взгляда с капитана: боялись, что в припадке безумия он бросится в воду да и сгинет там. Но Ши Уду лишь неподвижно сидел, сжимая в ладонях единственное, что осталось от брата — закрученную ракушку. Холодная и мокрая, изящная и хрупкая — Ши Уду нежно гладил её, не сводя взгляда с бескрайнего море. Сердце его полнилось болью, и в слепой надежде он пытался высмотреть «Преподобный», с борта которого ему бы радостно махал Цинсюань, широко улыбаясь. Но море было беспощадным. Неожиданно Ши Уду подскочил на ноги и замер, весь вытянувшись и всматриваясь в прибрежные воды. Чуань Юн дёрнул за рукав Гао Бо, а тот подозвал Сяо Лэя: только его сила могла справиться с обезумевшим капитаном. Ши Уду вскрикнул. Ракушка упала под ноги у кромки воды, а сам он бросился в воду. Пираты побежали его останавливать. — С ума сошел! — причитал Чуань Юн на бегу. — Крюк мне в печень, рехнулся! Сквозь тучи пробились первые яркие лучи солнца, в которых брызги от бега Уду по мелководью вспыхивали радугой. Чем глубже становилась вода, тем сложнее было бежать, пробиваясь через её толщу, пока ноги вязли в мокром песке. Задыхаясь, Ши Уду бежал вперёд, пока с криками и мольбами пиратами нагоняли его. Мутная после шторма вода достигла середины икры. Резко Ши Уду остановился. — А-Цин… — пробормотал он и медленно шагнул вперёд, но громкое шипение его остановило. Перед ним в воде извевался чёрный хвост, отливающий золотым. Он кружил по дну, баломутя песок, и сворачивался кольцом, пока Хэ Сюань отчаянно обнимала тело Цинсюаня. От одежды остались жалкие огрызки, чёрные и обуглившиеся. Всё тело юноши было алым — один сплошной ожег. Где-то кожа была, а где-то и отсутствовала. Весь целиком Цинсюань представлял из себя одну большую рану. От него пахло жаренным мясом. Одна нога была неестественно вывернута, а из раны на руке выглядывала кость. Но его грудь ещё едва заметно вздымалась в неровных и прерывистых вздохах — предсмертных вздохах. Юноша умирал на руках сирены. — Капитан!.. — начал было Чуань Юн. Он хотел положить руку на плечо Уду, но тоже увидел сирену с Цинсюанем, и замер. Замолчали и все пираты. Сирена отчаянно цеплялась за Цинсюаня, изо всех сил держа его так, чтобы его рот находился над поверхности воды. Но свежего воздуха было недостаточно, чтобы спасти Ши от скорой смерти. Понимал это Уду, понимали пираты, понимала и Хэ Сюань. Она хмурилась и шипела, злобно сверкая глазами. Ши Уду упал на колени и протянул руки к Цинсюаню. Он ласково коснулся его соженных волос и попытался обнять, но Хэ Сюань отдернула его. Сознание Уду вспыхнуло алым: неужели сирена утащит брата на глубину?! — Нет, нет, А-Цин! — забормотал Уду, пытаясь дотянуться до брата, но Чуюнь Юн схватил капитана, не позволяя ему приближаться к мечущийся сирене. — Пожалуйста, — беззвучно выдавил из себя Ши Уду. Бросив на него короткий взгляд, Хэ Сюань немного вытянулась и приподнялась, облокотившись одним локтем о песком и поддерживая этой рукой голову Ши на поверхности. Свободной ладонью она погладила Цинсюаня по щёке — по опаленному мясу. Ресниц на глазах Ши не было — брови тоже исчезли. Волосы обгорели почти до кожи головы; лицо наполовину покрылось волдырями на сморщенной зажаренной коже. Другая половина была ещё хуже: только смотря на неё, пиратов бросало в дрожь. Кожи не было, было подгорелое мясо. Увидел бы себя Цинсюань в зеркало, пришёл бы в такой ужас, что пожелал бы умереть. Но сейчас смотря на испускающего последние вздохи Цинсюаня на руках Хэ Сюань все молились за его жизнь. Хэ Сюань тихо вздохнула. — Из глубин морской пучины Льётся яркий солнца луч, И сирены в белой пене Песней гонят стаю туч. Пираты затаили дыхание — Ши Уду во все глаза уставился на брата. Постепенно краснота стала спадать, волдыри уменьшились. — Опущу тебя на землю Вой мне ветра нипочём. Лунной ночью морской голос Станет для тебя ключом. Хэ Сюань плотно прижалась к телу Цинсюаня, слабым голосом растягивая песню. Её янтарные глаза устремлялись на Цинсюаня. Своей песней она не дурманила смертных и не пыталась забрать жизни — своей песней она лечила. Единственная сирена, которая обучилась этому ремеслу: как в прошлый раз она лечила Ши спину и пальцы, теперь она вдыхала в него новую жизнь. С каждым её словом дыхание у Цинсюаня выравнивалось, а раны заживали. — Твоё сердце едва бьётся, Эхом слышится в волнах, Голос больше не смеётся, Он забыт давно в мечтах. Ши Уду стоял на коленях в воде ни жив, ни мёртв. Пираты застыли каменными изваяниями позади него. Волдыри на теле Цинсюаня совсем пропали, а на месте глубоких ожогов появилась свежая кожа: нежная, гладкая, шелковая. Да так хорошо лечила Хэ Сюань юношу, что на его лице не осталось ни одного шрама. Жмурясь, Хэ Сюань дотянулась до сломанной руки и выровнила её, вновь запев: — Песней сладостной струится Моя жизнь в твоих руках… Веки Цинсюаня дрогнули. Ресницы и брови не появились, но кость на руке больше не было видно, хотя рана по-прежнему оставалась глубокой. Цинсюань открыл глаза. Светлые и наивные, они доверчиво смотрели на Хэ Сюань, не осознавая происходящего. Лазурное небо с исчезающими серыми тучами, мягкая прохлада прибрежных вод и бледное, покрытое перламутровой чешуёй лицо любимой — уголки губ Цинсюаня приподнялись в сонной улыбке. — А-Сюань… Хэ Сюань болезненно сморщилась — Цинсюань вдруг очнулся от сладкой неги. Туманно его взгляд пробежался по Хэ Сюань и выцепил пятно алой воды, прямо у живота. Собственный живот не болел, так что… С ужасающим предчувствием Цинсюань слегка отпрянул и увидел, что тело сирены чуть ниже живота было пронизано деревяшкой. — Пусть ночами серебрится… — прошептала Хэ Сюань. Вздох. Приятная истома охватила ногу Ши, начав исцелять его перелом. Кость встала на место. Но Цинсюаню не нужна была жертва. Догадался он, что как чужими голосами сирены способны убивать, так же и Хэ Сюань чужими голосами способна исцелять. Только исцелять надо не его, Цинсюаня, а её саму! — А-Сюань! — в панике воскликнул он и потянулся к сирене, но сморщился. Кость на руке больше была не видна, но перелом ещё на зажил. Такая боль прострелила Ши, что в глазах потемнело. А когда темнота спала и он потянулся к сирене здоровой рукой, пытаясь заключить её в крепкие объятия, то услышал тихий, полный смирения голос моря: — Голос мой тебе во снах… В объятиях Ши Цинсюаня вместо Хэ Сюань оказались белые облака морской пены.