Глава 3. Мост через пропасть

Она всегда считала забавным, что все реки обошли территорию большой страны Огня, скопившись в одном месте. Казалось, они могут повернуть своё русло куда угодно, завернуть на север, подобраться к Конохе, вильнуть восточнее, чтобы впасть в море, но они выбрали только одно место, сжимаясь здесь и задыхаясь, лишь бы не быть в лесном одиночестве страны Огня. Сакура их не винила, понимала прекрасно, каково отрекаться от свободы, и выбирать путь, всеми одобряемый. Они были знакомы, пожалуй, всю жизнь. Ещё столько же ей нужно, чтобы научиться его понимать. Почему-то именно сейчас она не может оторвать от него взгляда. Это не сложно – рядом постоянно мельтешат чужие люди, кто-то без остановки что-то спрашивает, пытаясь перекричать гул мчащегося поезда, и все такие беспокойные, красные от жары и волнения, вечно вытирающие вспотевшие ладони о штаны. Один он сидит, сохраняя холодную задумчивость, закинув ногу на ногу, вытянув руку по сиденью, всех слушает, на всё кивает, с чем-то не соглашается. Ей редко удавалось узнать, как он выглядит на работе. Но точно выкрашенная картинка сходится, сливается воедино с её фантазией, крича – ты не ошиблась. Тогда она не ошиблась. А теперь отчего-то жутко хочется побыть с ним наедине, представить, что хотя бы в этой тишине, которую она ему, как всегда, подарит, он стянет маску хладнокровия и покажет хоть какую-нибудь эмоцию: идиотскую улыбку от ветра в волосах, кивок на что-то необычное за окном, вещь в вагоне, которую он сам придумал, но никому ещё не показал, его затуманенный надеждой взгляд – всё будет хорошо, ты боялась, но всё будет хорошо. А она будет смотреть, как мимо проносятся поля, мандариновые сады, горизонты, ему подчинённые, и знать, что всё действительно будет так, как он сказал. Ведь если человек может подчинить себе земное пространство, то и человеческая судьба в его руках. Этого единения Сакура не получает. Остаётся только смотреть на Какаши, на его не обращённый к ней профиль, на чиновническую хмурость за другой половиной стола и пытаться делать вид, что ничего в их разговорах она не смыслит – это он ей так сказал. Он тогда долго разговаривал с Шикамару по телефону, наматывал круги по коридору, сильно волновался. Сакура всё заметила, даже когда позвала в сад выпить чай, он странно втянул воздуха в грудь через зубы, потер лоб ладонью, нервничал. – Расскажите? – спросила она. Какаши качнул головой, отмахнулся. – Ерунда. Но первый раз оставлять Наруто на замене… Знаешь, волнительно. – Да, кажется, совсем недавно отмечали его ранг джонина, – улыбнулась Сакура. – Не так и недавно. Два года прошло, – ответил Какаши в сторону, перевёл взгляд на неё, внимательно посмотрев, – два года – и их дата. От его взгляда, тёмного, пристального, всё ещё волнующегося, закололо в груди: проверял, как его слова повлияли на неё. Сакура стойко его перенесла, улыбнулась, моргнула, посмотрела на чашку. – Пейте чай. Какаши выдохнул. – Жарко. – Хотите лимонад? Я купила много лимонов. – Если можно, просто воды с лимоном. Она вернулась в дом, налила воды в графин, выжала туда лимон, бросила пару свежих долек, перемешала, вынесла на улицу, он поблагодарил, наклонив голову. Её ладони немного вспотели. – А можно мне с вами? – спросила она, садясь обратно за стол. – В страну Рек? – уточнил Какаши. – Если хочешь… Но нужно много ходить, постоянно на жаре, да и работа пыльная, шумная, рассматривать проекты мостов не так интересно на самом деле. – Но вы впервые поедете на поезде. – Ты хочешь поехать на поезде? Сакура часто, наивно закивала. Какаши отпил воды, задумался. – Могу попросить после поездки отогнать его обратно в Коноху. Мы планировали доехать до границы, после выйти и пройти весь маршрут, по которому будут идти железные пути, и осмотреть все стройки мостов через реки, а после вернуться назад, но если хочешь первой поездить на поезде, можно попросить вернуть состав в Коноху, чтобы он тебя довёз. – Я хочу пойти с вами. Мне интересно. И вдруг… Ну… Вам понадобится ирьёнин. – У Иоши Накаяма слабое сердце, – задумчиво проговорил Какаши. – Ему будет тяжело столько времени проводить на жаре. – Кто это? Чиновник из столицы? Какаши кивнул, улыбнулся: – Деревня разорится на стоимости услуг такого дорогого ирьёнина. – Я могу поехать не как ирьёнин. Что-то рухнуло в выражении его лица – она впервые это сама предлагала. Даже когда Какаши сам говорил, в каком статусе ей следует его сопровождать, всё это было навязано старейшинами, которые с сомнением относились к их решению, принятому два года назад, и пусть тогда эту новость они восприняли не совсем одобрительно, то сейчас, свыкнувшись с положением дел, сами напоминали, что Сакура Хатаке не просто так носит эту фамилию и камон на спине своего кимоно. – Решай сама. Сакура решила. Сакура-ирьёнин должна была поехать в форме шиноби с хитай-ате на лбу и символом Листа. Сакура Хатаке ехала, как жена, как свита своего Господина, в кимоно и с одной принадлежностью на своей спине. Какаши на её решение никак не отреагировал. Только когда они выходили на первой станции, подал ей руку, и тихо сказал, что он надеется, что походную форму она всё-таки взяла. Забавно притворяться, когда их встречают в статусе мужа и жены, и постоянно спрашивают, в каком виде подготовить их комнаты. Какаши всегда отвечает за неё, что его жена очень устала, и ей нужна отдельная спальня через перегородку, если таким располагает принимающий дом. Им стелют футоны в соседних комнатах, Сакура не гасит свой ночник, открывает сёдзи в его комнату, спрашивает разрешения оставить их на ночь. Какаши всегда разрешает. Когда Сакура не может уснуть, она, спрятав добрую часть лица за подушкой, думает о человеческом желании близости и испытывает ли его Какаши. За два года он ни разу к ней не притронулся и затронул эту тему только один раз – когда она сама её подняла. Она думает об этом постоянно: чувствует ли он что-то, когда смотрит на неё, думает ли о сексе, изменяет ли их официальному статусу в каком-нибудь увеселительном доме, притворившись кем-то другим. Забавно замечать, что он всё ещё старается сохранить их прежние отношения, будто два года назад они не стали обречены, и всё ещё удивляется, что с ней они могут быть близки. Что открещивается от напряжения, рождающегося из неосторожной темы, слишком долгого взгляда и неприличного в рамках их взаимодействия касания. Забавно смотреть, как наигранно теплеет его взгляд, когда от него этого ждут, и в какую труху он стирается, разбивается, куда-то проваливается, превращается в глубокую бездну, стоит им остаться наедине, а ей перед сном спросить, можно ли оставить сёзди открытыми. Интересно, жалеет ли он теперь о своём решении. Сакура не знает, как на это ответить. Она вскакивает в четвёртом часу ночи, скидывает с себя одеяло и на коленях ползёт в его комнату, мёртво цепляясь в его плечи. – Какаши! Какаши! Птицы! – Что? Птицы? – он просыпается мгновенно, поднимается, смотрит, находит жуткий страх в блеске глаз, её тяжёлое, сбивающееся дыхание, держит за спину, прижимая к себе, и начинает укачивать. – Чш-ш-ш… С улицы… Всего лишь птицы. Ничего. Тут никого нет. – Я их слышу… – бормочет Сакура, зарываясь пальцами в полы ночного халата на груди. – Внутри, там… Клюют… В сердце… Много-много птиц. Он зажимает ей уши, отсчитывает нужное количество вдохов, чтобы заглушить фантомный шум в ушах, говорит, вглядываясь ей в глаза, чтобы она прислушалась внимательнее – это не птицы – это так стучит сердце – никто не выклёвывает его изнутри. А потом, когда она соглашается, находит в её сумке снотворное, переносит её футон в свою комнату, стелет рядом и напевает какую-то песенку, не похожую на птичий свист. Утром Сакура оправдывается за свой ночной приступ синдромом годовщины и уверяет, что пьёт таблетки. Какаши хмурится только на неаккуратно соскользнувшее с её языка «Какаши-сенсей», когда она говорит, что готова продолжать путь, – по-старому, по-привычке, как будто ей до сих пор нужно доказывать своему сенсею, какая она способная умница. Ночью она будет думать, что доказывать ей нужно по-другому и уже другому человеку – не сенсею – мужу. Потому что случается новый приступ, в котором она не замечает порог между комнатами, бьётся коленом и краснеет от стыда, когда Какаши обрабатывает открывшуюся ранку. – Что такое синдром годовщины? – спрашивает Какаши. – Когда… – начинает Сакура, сбивается – щиплет. – Когда наступает годовщина травмы, которую человек получил, он начинает всё вспоминать, и его состояние ухудшается. Может, она всё-таки ошиблась? – думает Сакура, когда следующей ночью после очередного приступа Какаши ворчит, перетаскивая её футон в свою комнату. – Нужно найти тебе мозгоправа и отправить тебя с ним в страну Снега. Там нет никаких птиц. Она делает вид, что не обратила на его слова никакого внимания, укладывается, натягивая одеяло до ушей, чтобы заглушить птичьи крики за стенами рёкана, где они разместились, и грустно шмыгает носом – неужели он думает, что где-то в стране Снега ей будет безопаснее, чем с ним? Поэтому следующими ночами она начинает дрожать усерднее, упоминая не только птиц, но и Саске-куна, а днём под мерный стук колёс старательнее отыгрывает роль жены и ищет его внимания, в перерывах вспоминая даты и то, с чего всё это началось.

***

Началось всё со слов Цунаде, явившейся к нему в кабинет. Какаши специально отложил все дела, думал, она по какой-нибудь ерунде пришла – по надвигающейся Танабате или по фестивалю фейерверков – а она тихо закрыла за собой дверь, хмуро прошла вперёд и, выдохнув, сказала: – Сакура считает, что Саске её похитит. Какаши вскинул брови, мотнул головой, показывая, что ждёт продолжения. – Она сказала, что в день, когда все отпраздновали ранг джонина Наруто, Саске проводил её до дома и… Не знаю, Какаши, как тактичнее обсуждать это с тобой, – вздохнула Цунаде ещё раз. Какаши нахмурился. – Что он сделал? Говорите прямо. Если вы пришли ко мне, значит, нужна какая-то помощь, но я не пойму, какая именно, пока не узнаю, что случилось. Он что-то с ней сделал? – Нет… Пока нет. Угрожал. – Чем? Цунаде не отвечала. – Изнасилованием? – надавил Какаши. – И да, и нет, – ответила Цунаде. – Сакура сказала, что после того дня он приходил к ней каждый день в течении недели и говорил, что к концу лета он её заберёт с собой, а если она не захочет, он возьмёт её силой. Какаши присвистнул – угроза в стиле Саске, конечно, но… – Он хочет, чтобы она рожала ему детей. Тянет на изнасилование? Но что-то не вязалось. – Можно её спрятать… – предложил первое, что пришло в голову. – Сакура не хочет покидать деревню, – отрезала Цунаде. – Сказала, что примет любой вариант, но уходить из Конохи не собирается. – Любой – это какой? Есть ещё варианты? Саске и так не может подолгу оставаться в деревне. Вновь объявить его отступником, после всего, что мы для него сделали, и после того, какой путь искупления он старается проходить… – Ты защищаешь этого мелкого засранца? – Я не понимаю, в чём мы его обвиняем с законодательной точки зрения. И обвиняем ли вообще… – Возьми её с собой на миссию и сам посмотри. Честное слово, Какаши, она пришла ко мне позавчера в кабинет, выглядела вроде нормально, решила помочь с документами, осталась допоздна, когда уже все по домам разошлись, а потом сказала, что плохо спит по ночам из-за птиц. А вчера и вовсе пришла ко мне в поместье, потому что уснуть якобы не может. Она плакала, Какаши, и говорила, что боится оставаться одна. Ты связываешься с Саске? Где он сейчас? – Только в рамках отчётов, он их каждую неделю присылает. Последний раз был в стране Травы. Не понимаю, что на него нашло… – Но она совершенно точно его боится. Я посмотрела выписку таблеток, что ей давала Шизуне: транквилизаторы и снотворное. С ней что-то происходит, Какаши. Он почесал затылок, откинулся на спинку кресла, достал своё расписание – знак вопроса на следующей неделе – звали на встречу в столице по поставкам угля с севера, он ещё думал, соглашаться или нет. И чем оправдать необходимость ирьёнина? – А более конкретные предложения у вас есть? – Есть одно, – тихо ответила Цунаде, а после рассказала. – Сейчас так не принято, – сказал Какаши, когда всё услышал. – Сакура сказала, что Саске слишком консервативен. Перед всем этим он спрашивал у неё, встречалась ли она с кем-то. – Впервые об этом слышу. – Как хорошо ты знаешь Саске? – Недостаточно, – согласился он. – Но такие угрозы… Не понимаю, зачем ему это. – Он собирается восстанавливать клан. – Одной женщины для этого может быть недостаточно. – Никто не говорит, что он остановится на одной. Это может быть только начало. В своих отчётах он же не будет тебе писать, с кем он там переспал? Какаши фыркнул – это вообще не в стиле Саске. Да и вся эта ситуация… – Ладно. Возьму её с собой в столицу на следующей неделе. – Для начала ему нужно посмотреть на Сакуру. Выглядела она ужасно. Белая, как женщины из кварталов красных фонарей, невыспавшаяся, с залежами синяков под глазами, в которых не осталось уже никакого смысла. Какаши знал, как выглядит бессонница, как выглядят кошмары, возвращающиеся каждую ночь. У Какаши не было других шансов – Сакура действительно боялась Саске. Даже задрожала, когда в кустах, мимо которых они проходили, пробежал кролик. Его тень мелькнула по тропинке, выросла большими ушами на полуденном солнце, заставила её застыть на месте и испуганно дёрнуться назад. Какаши захотел сначала засмеяться, а после обомлел, когда увидел истинный, обнажённый страх в её блестящих глазах. Он ни о чём с ней не разговаривал, молча качнул головой, когда она попросилась спать в соседней комнате в тех покоях, что им выделили, и молча слушал, как она там чем-то шуршит, постоянно открывает и закрывает окно, а часа в три ночи не выдержал, постучал в перегородку, приоткрыл сёдзи и спросил, часто ли так. – Почти каждую ночь, – призналась Сакура. – Сначала я пыталась дольше работать, с ног валиться. Иногда получалось, но чаще нет – оставалась одна, и всё. Мне постоянно кажется, что он где-то здесь. Какаши кивал головой и пытался вспомнить тот вечер, с которого это началось, – он тоже там был. – Неделю я ночевала в госпитале, но потом я увидела ворона на дереве. – Ворона? – переспросил он. – Птица Саске… – Ястреб, я знаю. Но птица его брата… И не думаю, что если я буду спать не дома, а в госпитале, это его остановит. И я постоянно слышу, как кричит Чидори. Какаши выдохнул, прикрыл глаза – научил на свою голову. Одни несчастья от этой техники. – Тот вариант, что мне предложила Цунаде… – начал он, – ты уверена, что это поможет? Это же всё серьёзно, Сакура, ты же понимаешь? Она уткнулась лбом в свои голые колени, поджатые к груди. Какаши сидел с другой стороны подоконника, смотрел, как лунный свет скользит по её белой, рябой местами от веснушек коже, как она дрожит вместе с этим слабым светом. Сакура молча кивнула. – У тебя есть варианты? Она мотнула головой. Какаши понимающе поджал губы, не понимая, что же ему с ней делать. – Может… – предложил он, – Наруто? – Только не Наруто! – вскрикнула Сакура, резко выпрямилась и схватилась за его плечо. – Пожалуйста, только не Наруто. Он с Хинатой, я так не смогу, не смогу всё это разрушить, даже если всё не по-настоящему, я так не могу. – Ладно, а… Рок Ли? Рок Ли хороший парень. – Нет-нет, – она часто закачала головой, – Саске… Рок Ли не остановит Саске. Нужен кто-то, против кого Саске не рискнёт идти. Не из-за меня. С кем он не захочет портить отношения из-за меня, не будет переходить дорогу, признает власть надо мной. Он так думает, я знаю. Какаши протёр лоб ладонью – и кто? Орочимару? Звучит весьма сомнительно и небезопасно, да и он ещё в тюрьме, суд не скоро. Даймё? Пойдёт ли Саске против даймё ради Сакуры? Он давно женат и уже старик. Был у него, конечно, более молодой сын, кажется, его, Какашиного, возраста… – Даже если вы… – робко сказала Сакура. Какаши не сразу понял, что именно. – Что? – Даже если это будете вы, Какаши-сенсей, – повторила она. Он ушам своим не мог поверить. – Я? – Она, наверное, сбрендила. Совсем рассудка лишилась. – Против вас он не пойдёт. Может, он вас и не совсем уважает, но я точно знаю, что свобода и возможность возродить свой клан Саске дороже, чем желание обладать мной. «Желание обладать мной» – звучало странно. Какаши сбился с мысли, посмотрел ей в глаза – она не шутила – она права. Наверное, прилично было бы дать хоть какой-то ответ, но Какаши не смог – вернулся в свою комнату, опустился на футон и уставился в потолок, не сумев уснуть до самого рассвета. Он совсем ничего не сказал, когда они возвращались в Коноху, и когда вернулись, тоже ничего не сказал. По правде, он так изумился её словам и их правоте, что старался лишний раз об этом не думать, тянуть время, делать какие-то привычные дела, возиться до ночи в резиденции, чтобы самому не обращать внимания на пение птиц, но постоянно, каждый божий день, стоило только увидеть ястреба в небесах, взглянуть в блик луны на окнах или услышать птичий крик, как представлял, как чувствует себя Сакура. Но смелости Какаши набрался только к Танабате – оно само так получилось. Он так завозился с подготовкой, так долго обсуждал с подрядчиками постройку железнодорожных путей из Конохи к границе страны Рек, что совсем обо всём забыл. Но вспомнил резко, оглушающе, когда увидел её в переулке. – Какаши-сенсей! Какаши затормозил. Быстрее, чем успел оглянуться, почувствовал её чакру и запах – страха и тревоги. Она стояла между домов, прижималась к впадине дверного проёма, держала в двух руках кунай у груди. Её било крепкой дрожью, глаза остекленели и на губах что-то застыло. Кунай, не удержавшись, выпал из руки, когда Какаши подошёл ближе, брякнул о брусчатку, завалился к стене. – Сакура? Что-то случилось? Кто-то… Она замотала головой, пошевелила сухими губами, вытянула руку, смотря на него, но как-то мимо, и точно на ощупь, по-слепому, схватила его запястье. – Сакура, мне не докладывали, что Саске… – Он здесь, – она живо закивала головой, округлила глаза, вдавилась в дверь. – Это он тебя так напугал? Сакура, что он сделал? Она крепче стиснула его руку, потянула на себя, и слова не смогла выдавить, что-то невнятно всхлипнув. Какаши сначала сам испугался, уже после разозлившись. – Какаши-сенсей! – она всхлипнула отчётливее, отлипла от стены, качнулась вперёд, уперевшись лбом в его плечо, позволила себе по-настоящему заплакать. – Ну-ну… – сказал он, оборачиваясь по сторонам, стараясь гладить её одной рукой по спине, никого не чувствовал – ни запаха, ни чакры – пустой переулок. Он не смог отправить её домой, и к себе привести тоже не мог – ещё оставались дела в резиденции, а где найти Цунаде, только которой и можно доверить Сакуру, не имел и понятия. Он довёл её до башни Хокаге, кивнул Шикамару, который столкнулся с ним в коридоре и крикнул, что его искала Сакура, не успев заметить, что она шла рядом с ним, низко опустив голову. Какаши усадил её на диван в кабинете, напоил чаем, ещё недолго посидел рядом, ожидая, что она, может, заговорит и расскажет что-то ещё, но Сакура, закинув голову на спинку, уставилась в потолок, не мигая, сухими от слёз, пустыми, бездонными глазами. Какаши подумал, что она всё так же боится птиц, закрыл все окна, включил кондиционер, сказал, что ненадолго отойдёт – Сакура не отреагировала, а когда вернулся, она уже спала. Вернувшиеся через полчаса АНБУ сообщили, что следов Саске Учиха в Конохе не обнаружено. Какаши смотрел на его последний отчёт из страны Воды, присланный три дня назад, думал написать и потребовать объяснений, но не решился – постарался отвлечься другой работой – что-то его смущало. – Быть может, я сумасшедшая, Какаши-сенсей, – сказала Сакура, когда проснулась через три часа, и он вновь налил ей чай. – Перестань. – Но вы мне не верите. – Она посмотрела остро, обнажённо, зрачки задрожали, она подалась назад. Какаши испугался. Испугался стать для неё врагом. Провалился в её злую, оскалившуюся обиду – каково же это, когда никому не можешь довериться, сказать правду, найти поддержку, поделиться страхами? Сакура… Такая знакомая ему Сакура всю жизнь старалась быть сильной, всё держать в себе, не выпускать своё бессилие и отчаяние, а тут вдруг сломалась, сложилась, выворачивая себя наизнанку. И ей не верят. – Прости меня. Прости, Сакура. – Он подсел ближе, взял её за ладонь. Сакура всхлипнула, скрывая лицо. – Я не прав. Конечно, не прав. Ты молодец, ты правильно сделала, что поделилась. Ты не должна жить в страхе, это несправедливо. И моё недоверие тоже несправедливо, ты его не заслужила. Какаши подождал, пока тихие всхлипы прекратятся, пока она, не отнимая своей руки, вытрет слёзы с щёк, безмолвно кивнёт и поднимет голову. – Вы мне поможете? – спросила она.

***

– Вы мне поможете? – Сакура спрашивает, развязывает узелок халата, стягивает с плеч, оставаясь в купальнике. Он слитый, простодушный, приличный – в ином смысла всё равно нет. – Камни скользкие, боюсь оступиться. Какаши отвлекается от бумаг лишь на одно мгновение. – Заходи с левой стороны. Там нормально. – И вновь опускает голову. Сакура уже давно научила себя не хмыкать, не фыркать, не менять наклон головы и вида не подавать – держать спину прямо, тянуть молчание в любой приемлемой уважительной форме. Молчание – всё, что от неё требуется. Она подходит к природной купальне во дворе, держится за камни, соскальзывает в воду, дрожит плечами от горячей воды, долго не может привыкнуть, расслабляется наконец, закалывает волосы, ещё недолго смотрит на Какаши, сидящего в тени, и совсем отворачивается. Здесь красивый вид: за склоном шумит река, её бурлящий, голубой до серой пены виток видно, если привстать из воды, кроны гнёт от бурного ветра, за его шумом не слышно криков птиц. Совсем. Но только если не прислушиваться, не обращать внимания. Сакура так и старается – смотрит на далёкий, проваливающийся горизонт, на вид – вид – всё, что у неё есть. Вид перед глазами, вид спокойствия снаружи, вид на мужчину, называвшимся её мужем, вид приличной семьи. Не счастливой – иногда понимает Сакура – приличной. Он уходит минут через двадцать, когда Сакура сама собирается выходить, разомлев от жары. – Долго не сиди. Вредно. Она оборачивается, мажет взглядом невнимательно, маслянисто. Жарко и душно. – Накаяма-сама спрашивал, – говорит Какаши напоследок, – составит ли моя жена нам сегодня компанию на ужине. – С большим удовольствием, Какаши-сан, – отвечает Сакура. Провожает она его злобно, с бездонным укором во взгляде, – про её компанию вспомнит кто угодно, но только не сам Какаши. Это не беспокойство, это не нежелание её тревожить и вести за собой на нудные скучные встречи – нет, он просто с самого начала пытался от неё отделаться. Сакура встаёт из воды бессильно, забывает халат на спинке садового кресла, тащится под холодный душ, разбрасывая тапки по дороге. Отделаться, чтобы сохранить приличие – один лишь вид – за видом – пустота. Уж лучше бы они глотки друг другу перегрызли, чем варились в этом стерильном со всех сторон бесчувствии, суррогатном браке. Иногда хочется хоть одну его эмоцию увидеть, уже какую угодно – не улыбку от ветра в волосах, не искру в тёмных глазах, не удовольствие от тишины, что он с ней разделит – пусть даже злость, пусть назовёт её дурой, вообразившей непонятно что, пусть выгонит из дома за намеренный флирт с безымянным ирьёнином, пусть звонит на регистратуру в госпиталь, а не головой кивает, когда она приходит во втором часу ночи, опоздав на шесть часов к ужину. – Хер ты когда так сделаешь, – шипит Сакура мокрой кафельной стенке, кусая губу. А потом вспоминает. Одну лишь ночь, голое касание его пальцев по её обнажённому плечу, суровую остроту во взгляде. Слова – это необязательно. И скользит руками по груди, щипает соски до твёрдости, глушит стон, глотая пресную воду из душевой лейки. И после трёт запотевшее зеркало от отчаяния – мастурбировать на собственного мужа, к которому даже не знаешь, с какой стороны подойти, – это ли не прелестно? Прелестно – ноль реакции, когда за ужином Накаяма-сама, сально улыбнувшись, говорит: – Наконец нашу мужскую компанию разбавит прекрасная женщина. Прелестно – возвратившаяся суровость в тёмных глазах, когда Сакура отвечает: – Разбавить чудесную компанию таких мужчин удовольствие для любой женщины. Но не для Сакуры – Какаши смотрит лишь на Накаяма, на неё – всего долю секунды. Другой бы давно сказал, что ведёт она себя, как последняя шлюха, а дома показал, как принято разговаривать в присутствии высшего столичного чиновника. Но дома Сакуру ничего не ждёт – Какаши решит всё сейчас одним ответом. – Ваша жена любит пофлиртовать, Хатаке-сама? Какаши отрывается от своей тарелки, качает головой. – Никогда за ней этого не замечал. – Он поворачивается к ней, смотрит. Ждёт. – Прошу прощения, – говорит тихо Сакура. Это её первая попытка вывести его из тихого равновесия. И, кажется, последняя. Ночью она ляжет в своей комнате, задавит одеяло в руках, вспомнит Саске, чтобы сделать лицо поплаксивее, а когда всё будет готово, стянет майку, шорты вместе с трусами, натянет на голое тело короткую ночнушку и, переминаясь с ноги на ногу у порога, постучит в его дверь. – Какаши-сен… – Заходи. Сакура приоткрывает дверь, он сидит на постели, читает книгу. – Завтра рано выходить, вы не спите? – Не сплю. Вот одно признание – Сакура не знала, как выглядит её муж без маски целых два месяца после бракосочетания. Вот второе – иногда в совместных поездках ему не везло, и вместо футонов в спальнях их ждали кровати. Тогда Сакура старательно вспоминала Саске, беззвучно плакала в подушку, чтобы после прийти к нему так – полуобнажённой. – Я закрыла окна, – говорит она, – но там всё равно всё слышно. Я не помешаю? Какаши смотрит несколько секунд, думает. Кивает на вторую половину кровати. Поправляя волосы, Сакура задевает тонкую бретель, чтобы та съехала на плечо, когда она ложится. – Свет мешает? – спрашивает Какаши. – Нет. Что вы читаете? – Она подбирается ближе, подминает подушку под голову. Какаши опускает книгу ниже, чтобы она увидела. – Не «Ича-Ича», но всё равно никакого стыда, – смеётся она. Какаши замирает, смотрит на неё так же, как на ужине. – Больше не флиртуй с Накаямой. Он неправильно поймёт, пустит слух по столице, что жена Хокаге… Не хочу объяснять, Сакура, но чтобы больше такого не было. Если подобный слух дойдёт до даймё или старейшин, они могут попросить объяснений. К нам и так есть вопросы. – Вы никогда не говорили ни про какие вопросы. Я что-то не так сделала? – Она привстаёт на локте, пытается выглядеть обеспокоенно и встревоженно. – Нет. Ты ничего не сделала. Просто это глупые вопросы, и я устал на них отвечать. Сакуре требуется несколько подсмотренных страниц, чтобы спросить: – Что им нужно? Старейшинам и даймё? Какаши вздыхает. – Глупости. Забудь. Сакура подчиняется и забывает, вчитывается в его пошлую книжку до прерывающегося дыхания, до дрожи в груди, до ног, между которыми приходится сжать ладонь. Чтобы он, заметив, убрал книгу подальше, отодвинулся на самый край, выключил свет и напустил свой ничего не замечающий вид. Она думает о его желании каждую ночь, и каждую ночь сдерживает своё, стучась в глухую стену хладнокровия.

***

Церемонию провели во второй половине июля. Никто, кроме Цунаде, не знал об истинной причине такого скорого и внезапного бракосочетания. Какаши сам всё объяснял родителям Сакуры, готовился играть роль доброго заботливого мужа, как-то умудрился успокоить ничего не понимающего, переволновавшегося Наруто. Получилось плохо – так широко улыбаться и врать Сакуре ещё не приходилось. О Саске Какаши сам сказал ей ничего не говорить. После официальной части церемонии и алтаря, принявшему их клятвы, Какаши, сидя за столом, попытался пошутить: – Как быстро меня снимут с поста, если я напьюсь в сопли на своей ненастоящей свадьбе? – Свадьба настоящая, Какаши-сенсей, – ответила Сакура, вперив взгляд в центр зала, – просто повод фальшивый. Он посмотрел на неё внимательно, хмуро – лицо у неё всё ещё было бледное и испуганное. Она боялась Саске, странного будущего или его? – Ничего не изменится, Сакура, – попытался Какаши, – всё будет, как раньше. – Вы мне это уже говорили. И наврали. Он незаметно опрокинул отёко, не думая, налил ещё одну порцию, протянул ей стопку. – За первую семейную ссору. – Даже из-за стола встать не успели, – сказала Сакура, улыбнувшись, взяла отёко тонкими пальцами, аккуратно выпила половину. – Я же сказал – ничего не поменяется. Какаши подмигнул, постарался расслабиться. Никто не задавал никаких вопросов, с его стороны – точно, пусть в глазах друзей и читалось какое-то лёгкое недоразумение, Какаши косил под дурачка, оттачивал глубокую любовь во взгляде, когда смотрел на Сакуру издалека, а когда все попросили первый танец жениха и невесты, позволил откровение – ни в ней самой, ни даже снаружи на напудренном лице нет никакой надежды: ни безопасности, которую Сакура просила, ни уверенности в будущем, которое он обещал каждый раз, как Хокаге. И за спиной у неё не те, кто способен принять её спонтанный, внезапный для всех выбор. Теперь косить под дурачка не получалось, а как там выглядит эта любовь, Какаши никогда не знал, зато хорошо был знаком с жалостью. Увёл он её оттуда сразу же, как только смог, и долго игнорировал факт, что Мебуки Харуно, провожая их, не сдержавшись, всхлипнула. Он бы даже рассказал ей всю правду, позволил дойти вместе с ними до поместья, даже комнату бы выделил, или пускай ночует прямо рядом с Сакурой, но не хотел дискредитировать ученика – что-то до сих пор в этой истории не давало ему покоя. Особенно тот факт, что после того, как Какаши показал Сакуре её комнату и сказал с самой мягкой улыбкой из своего арсенала, чтобы она отдыхала, она постучалась к нему через полчаса. Какаши сидел в комнате напротив, отведённой под кабинет, из щели приоткрытой двери увидел её по-странному дрожащую фигуру в белом, под шёлк, ночном халате. – Что-то случилось? – спросил он, выходя в коридор. Сакура не ответила, бегло на него посмотрела. – Вы долго не приходите, – сказала она пусто. – Куда не прихожу? – Я думала, вы придёте ко мне. – Зачем? Какаши по её дрогнувшей ужимке в плече понял, зачем. Сакура не ответила, стянула ткань с плеча, качнулась в сторону спальни, потянулась к узлу на талии. – Что ты делаешь? – Я подумала, мы так торопливо покинули празднество, потому что вам не терпелось возлежать с молодой женой. Ками, да за кого она его принимает. – Мы ушли оттуда, потому что я заметил, что тебе там не нравится. – То есть мы не будем?.. – У нас фиктивный брак. Я, по-твоему, согласился на него ради того, чтобы после втащить тебя в то, отчего ты так настойчиво пыталась убежать? И я уже сказал, что между нами ничего не изменится. Не знаю, что ты себе придумала, но меня это не интересует. Сакура явно пыталась что-то сказать, молча распахнула губы, проглотила вдох и опустила голову. – Простите. Я всё неправильно поняла. Извините за беспокойство. Она ушла, просеменив к своей двери короткими шажками. Скоро выяснилось, что таблеток у неё больше, чем косметики. Что готовить она толком не умеет, старательно изучая каждый рецепт в его старых журналах, что есть у неё дурная привычка попытки ему услужить и выяснить, как и что ему нравится. Какаши замечал каждое её бесполезное усилие, каждое неаккуратное старание, каждый раз, когда она низко склоняла голову и что-то уважительно бормотала, и всё никак в толк не мог взять, откуда это в ней взялось. Сакура вела себя как среднестатистическая женщина в несчастливом браке по расчёту, постоянно ожидая какого-то подвоха. Что может, однажды, заявившись пьяным, он вломится в её комнату, что вместо того, чтобы молча взять солонку и добавить соли в пресный суп, начнёт на неё орать и возмущаться, что ему есть какое-то дело до того, как она выглядит и как одевается, и все её наряды на грани приличия, макияжи, на которые она тратит двадцать минут каждого утра, для него что-то значат. Сакуру хотелось хорошенько встряхнуть, не приходить домой до глубокой ночи, застрять в резиденции безвылазно на несколько дней, чтобы она как-то расслабилась и почувствовала себя в безопасности. Какаши не мог – скоро выяснилось, что спит она отвратительно и просыпается каждый раз, как за окном вскрикнет птица. Скоро выяснилось, что понимала она с первого раза. Но понимала плохо и едва не обиделась, когда он спросил, нравится ли ей готовить. Сакура шаблонно ответила, что это обязанности женщины. Какаши фыркнул, что всё глупости, и разве нет у неё никакого более интересного дела, чем готовка. Когда первый раз она сопровождала его на встрече с феодалом в статусе жены, он на пальцах объяснил, что такое комфортная обувь и одежда, и зачем та нужна, когда указал ей на её ноги, стёртые в кровь. Какаши совсем её не узнавал, не видел ничего из прошлой ученицы, такой твёрдой, стремительной, по-юношески способной на глупые поступки, такую откровенную и простую. Иногда, когда насилу приходилось отправлять её в онсен, и она возвращалась размятая и немного отдохнувшая, её ещё можно было найти. Какаши находил её и в другом – ей нравился сад камней без цветов и деревьев, нравился прелый от жары пруд в дальнем конце сада, нравилось побольше шоколадного соуса в блинчиках, рецепт которых он ей показал, а у неё, на удивление, получилось повторить с первого раза, нравилось петь песни в караоке до сорванного горла и иногда набивать живот самой дешёвой лапшой, какую можно было найти. Какаши соврал, если бы сказал, что они замялись только в самом начале, что для притирки не потребовалось месяца четыре, что с наступлением зимы, когда птицы перестали петь с трёх часов ночи и давали Сакуре поспать хотя бы до семи утра, всё наладилось. Соврал, если бы сказал, что когда она выгнала из своей головы жизнь, образы и порядки которой сама себе придумала, а он нашёл формулу, как ей помочь, как от этого избавиться, всё стало хорошо. Потому что тут явно нужна была не его помощь.

***

Путь до границы страны Огня занимает три дня. Они делают долгие остановки, останавливаются на ночь в рёканах на первых станциях, чтобы лучше осмотреть железнодорожное полотно. На границе их встречает какой-то очень важный феодал – Сакура кланяется низко и почтительно, но не удосуживается вспомнить ни его имя, ни фамилию к вечеру, когда к ней в комнату стучится служанка и говорит, что какой-то «сама» ждёт их вместе с супругом. Сакура улыбается, кивает, закрывает дверь и смотрит на пустую комнату. Где бы только найти этого супруга? Его не видно ни во дворе, не чувствуется и на тропинке в лесу, к которой можно выйти с заднего двора, ни на обрыве у реки, к которому эта тропинка ведёт. Сакура смотрит на бляшку заходящего солнца, на красные просветы между деревьев и нервно стучит каблуком гэта – они уже, пожалуй, опаздывают – служанка сказала, что они не смогли передать Хатаке-сама об ужине – не нашли. Сакуре выпадает большое счастье – она его находит. Приходится спрыгнуть с обрыва, пройти по валунам ещё пару сотен метров до места, где река круто забирает вправо, намочить подол кимоно и от злости решить, что будет она носить исключительно одежду шиноби, а феодалов встречать чумазая и в пыли. Потому что у него в руках удочка, потому что он стоит в воде, закатав штаны до колена, потому что она не одна пялится на него, спрятавшись за стволом накренившегося дерева с торчащими из земли корнями. И Какаши либо не шиноби, либо не здоров, если он сразу не заметил женщину, наблюдающую с другой стороны реки. Сакура смотрит на неё быстро и невнимательно – с её позиции по-другому не рассмотришь. А с ним, разумеется, всё в порядке – Сакуру он сразу замечает. – Приходили от Нибори-сама? – спрашивает он, ненадолго задержавшись на ней взглядом. – От кого?.. А, да, приходили. Сказали, что ждут к ужину. Полчаса назад. Мы, наверное, уже опаздываем. – Отправлю Паккуна. Один вечер Нибори без нас проживёт. – Опять скажите, что мне нездоровится? – Ты моё спасение, Сакура, – Какаши улыбается, – что бы я без тебя делал? – Как-то слишком часто я устаю и болею, – фыркает Сакура, подходя ближе. – Накаяма-сама уже наверняка решил, что все мои заслуги, как ирьёнина и куноичи, выдумка или слухи. – Уговорила. Скажу Паккуну, что вся вина лежит на мне. – Вас посчитают слабым Хокаге. Ещё войну ненароком развяжите. – Они начали войну, потому что посчитали его слабаком, любящим редкую тишину и шум рек, – говорит Какаши слишком высокопарно, со слишком счастливой улыбкой. – Хочешь посмотреть на водопад? Он там, дальше. Сакура выпрямляет спину – кто бы ни была та женщина в кустах… – Покажите? Он показывает, когда призывает Паккуна и отправляет его в поместье, наговорив ему какой-то чепухи, они оставляют реку за спинами, находят в кустах новую тропинку, забирающую в горку, идут долго, минут двадцать, хватая последние, отчаянные лучи солнца. Сакура взгляда не может оторвать от его спины, задерживается, не отпуская руку, когда он редко её подает, чтобы помочь пройти по резкому скользкому подъёму, и не рискует отходить, когда где-то вдалеке вскрикнет редкая птица. У водопада птиц почти не слышно. Он невысокий, совсем речной, с каменистыми порогами, Какаши говорит, что западнее чаще попадаются водопады, но здесь их всё равно немного. А ещё говорит, что с того дерева наверняка будет видно места со стройками мостов. – Я хочу посмотреть, – отвечает Сакура – не зря же он сказал. – Ну, пошли. Даже в гэта – никакой сложности – её контроль чакры всегда идеален. Она вспоминает его первый урок, вспоминает, как он говорил, что ничего не изменится – и первый, и второй раз – как оба обманул: изменяется горизонт – там, где раньше густо рос лес, теперь островки пустошей и строительные леса, изменяется полость в её груди – там, где раньше теплилась густая, вязкая любовь, теперь дрожит совсем неизвестное ей чувство. Сакура внимательно вглядывается в едва различимые очертания мостов, следит за его рукой, как он показывает, как проходит железная дорога и где она впадает в пустыню, там, где совсем далеко рябеет, млея, небо. Сакура кивает, сглатывает, млеет вместе с этим далёким воздухом – когда Какаши говорит, его челюсть под маской очерчивается, остреет с точностью. Сакура думает – где-нибудь не здесь могут ли они быть счастливы? В каком-нибудь другом мире, другой вселенной? Сохранили ли бы они свои имена, историю, сохранили бы они себя, чтобы быть счастливыми? А, собственно, к чёрту. Она подаётся вперёд, забирает побольше воздуха в лёгкие – она его жена, не пустое место – раскрывает губы, замирает в дыхании, протягивая руку к его маске, успевает стянуть до линии подбородка, прежде чем он. Какаши хлопает её по пальцам, как прихлопывают назойливого комара. Она пятится не от этого небрежного хлопка, не от краха, с которым валится её застывшее сердце, – от взгляда. Ему хватает трёх секунд, чтобы посмотреть на неё и отвернуться. Сегодняшней ночью она бы попробовала усерднее, старательнее, она бы с ним даже поговорила, когда проглотила свой шок, во всём созналась. Только вот когда за окном вновь начали кричать птицы, оказалось, что сегодняшней ночью в доме она ночевала одна.