Глава 4. Дорога на двоих

Указом Императора самураи, нарушившие волю своего Господина, не могли более прерывать свой род, избавляясь от позора. Впредь самурай совершал сэппуку, но его потомство оставалось жить и нести вину за своего предка при жизни.

***

По крышам уже зажигали огни. Не одновременно – постепенно. Она с замершим сердцем смотрела на самый далёкий и первый. До полуночи оставалось пятнадцать минут. – Волнительно? – спросила Тен-Тен. Сакура не смогла даже кивнуть головой – в соседнем доме зажёгся красный огонь – самый близкий, самый яркий. – Тошнит, голова кружится, дышать тяжело и грудь болит. – Это что за симптомы? – Сердечный приступ, – ответила Сакура. Тен-Тен неловко улыбнулась. – А-а-а… Ну точно не любовь. – Да уж, это в самую последнюю очередь, – сказала Сакура, отошла подальше от энгавы, попыталась не обращать внимания на красные отсветы от огней на светлой стене. – Что бы ты знала, – сказала Тен-Тен ей в спину, – я ставила на того – то ли в собачьей, то ли в лисьей маске. Ты уж потом у него спроси, пёс это или лиса. – Главное, чтобы не тот, в маске жабы. – Иори-сан говорила, что он смешной. – Всё равно, – перебила её Сакура, – ждать ещё почти сутки. Она вздохнула, села на татами, подогнув колени, унимая дрожь в глазах, посмотрела на красный блик, ползущий по тёмной траве, – теперь огонь зажгли и на крыше их дома – наступила полночь. Теперь ей уже шестнадцать. Через двадцать два часа она наконец узнает его имя.

***

В Доме Сенджу ни мальчики, ни девочки не знали имён друг друга, исключение составляли лишь ученики одного класса. Сакура знала, как зовут Госпожу Цунаде, Госпожу Куренай, Госпожу Шизуне, знала, как зовут её одноклассниц: Тен-Тен, Иори, Лейко, Рицуко. Знала, как зовут клановых девочек, на уроках всегда сидящих от них в сторонке – Ино-сама и Хината-сама. Госпожа Шизуне, самая простодушная и мягкосердечная, как-то им сказала, что впервые видит, чтобы бесклановые ученицы и ученицы из великих кланов общались друг с другом. Оно и ясно – вся жизнь их идёт по-разному: разные цели, разные ценности, разная судьба – их выдадут замуж за благородного Господина, сделают свитой при дворе Императора. Императора Сакура видела лишь на гравюрных изображениях, и смутно себе его представляла из рассказов Госпожи Цунаде. Впрочем, как и всех остальных мужчин. Все мальчики в Доме Сенджу носили маски. Ни лица, ни имени – с ними Сакура провела бок о бок всю свою жизнь. В Дом Сенджу её продали в шесть лет. Родители – обычные крестьяне, ни их вздохов, ни слёз Сакура уже не помнила. Лица, какие-то смутные очертания, ещё порой всплывали в голове, за ними – пустота. Размышляя о своей судьбе, каждом её шаге, прописанным до восемнадцати лет, она думала – так ли важны были деньги, что родители получили от Госпожи Цунаде? Так ли важен был статус жены Господина, вынужденного из-за позора своего предка вступать в такой брак? Когда клановых девочек учили манерам, традициям и искусству, их, таких, как Сакура и Тен-Тен, с малых лет продавали Госпоже Цунаде, учили тому же, а после выдавали замуж за человека, выйти за которого не рискнёт ни одна девица из благородного клана. Да и из клана, схожего по положению, тоже не рискнёт – это второй подобный указ Императора, который он принял спустя два года после первого. К браку с таким человеком, отец которого совершил сэппуку, но в Чистый мир своё потомство не забрал, и готовили Сакуру уже десять лет. Пусть параллельно эти десять лет учили любить совсем другого. – Ты очень рассеянная сегодня, – сказала Цунаде, наливая в чашку саке. – Прошу простить меня, Цунаде-сама. – Сакура вежливо поклонилась, ничего другого выдавить не смогла – да и что сказать? Что день сегодня такой? Что впервые она по-настоящему заговорит с мужчиной? Что впервые посмотрит в мужские глаза? Цунаде ничего не ответила – не того характера – подтолкнула чашку и сказала: – Выпей со мной. Я всегда вас учу, что для женщины в первую очередь стоит её удовольствие, а уже потом – мужчины. Так что лучше сначала выпить, а уже потом волноваться. Сакура выпила, поморщилась – у Госпожи своеобразные удовольствия – немного тоскливо посмотрела на улицу – лёгкий ветер срывал лепестки с деревьев и кружил их розовым вихрем по саду. Уже минула почти половина дня, прошёл завтрак, первые уроки письма и искусства, даже обеденный перерыв подходил к концу. Оставалось ещё десять часов – по ощущениям – целая пропасть вечности. – Я бы так не волновалась, я вам это всегда говорю, – начала Цунаде, – тем более, церемония состоится только через два года. И то, если мы найдём тебе подходящую пару из внешнего мира. Я уже разослала приглашения господам. До осени мы ещё ждём ответа. Но я хотела поговорить с тобой о некоторых моментах, – сказала она, наливая ещё одну чашку, – ни наш Император, ни уж тем более я не отрицаем право юных сердец на любовь. Сегодня ты можешь позволить себе немного больше, чем дозволено молодым людям в моём доме. Сакура чуть покачнулась в сторону, так и хотелось воскликнуть – это какие же? – Я имею в виду, – медленно продолжила Цунаде, – что если тебе не хватит, тебе будет позволено взглянуть на его лицо. Но только на сегодняшнюю ночь. В полночь вы обязаны расстаться и общаться только в рамках Госпожи, какой ты станешь через десять часов, и её подданного. Сакура вышла от Цунаде, когда обед подошёл к концу, сошла с энгавы, стараясь не оборачиваться на двух воинов, стоявших у входа, посмотрела на сома, спрятавшегося между чёрными камнями в пруду, не удержалась – обернулась – она без девяти часов Госпожа – имеет право смотреть на них, сколько пожелает. И кто им будет? Вот этот, в странной маске – жаба, понимает Сакура – только не он, пожалуйста, Ками. Или тот, другой, в маске со странным лицом – всего лишь одна линия рта и вырезы для глаз. Она отвернулась, сом между камней больше не прятался, плавал где-то в другом месте: в траве, в сполохах мутного дна. Сакура попыталась найти его ещё раз, но ничего не увидела, не услышала рядом с собой тихие шаги по траве. – Прошу прощения, – сказал он, глубоко поклонившись, выпрямился во весь рост. У Сакуры ненадолго замерло сердце – то ли пёс, то ли лиса – и зачем Тен-Тен вспомнила о нём ночью? – Вас ждут на уроке дзюдзюцу. Сакура вспомнила, что должна была его поблагодарить только тогда, когда он уже ушёл. Тен-Тен ждала её у сада через полтора часа запыхавшаяся и уставшая – её тренировали с нагинатой. Рукопашный бой Сакура выбрала самолично – у девочек был выбор во всём, кроме будущего Господина и подданного. – Отмеряешь часы, Харуно? – спросила, рассмеявшись, Тен-Тен, заметив хмурость в её лице. – Да уж, – ответила Сакура односложно. – Сегодня хотя бы пропустишь чайную церемонию, – сказала Тен-Тен, надув губы, – она ненавидела чайную церемонию. Из неё получится отвратительная жена. Ещё хуже, чем из Сакуры. – И уроки врачевания тоже пропущу. Завтра Шизуне-сама от меня не отстанет. Знаешь же, как ей нравятся эти церемонии по избранным? – Ставлю на то, что Госпожа Шизуне сама бы с удовольствием оказалась на твоём месте. – Я бы с удовольствием оказалась на месте Шизуне-сама. Тен-Тен задавила улыбку, не поверила. Откинула волосы с мокрого лба и потянулась к домам. У неё было ещё двадцать минут, чтобы привести себя в порядок перед чайной церемонией. Когда она уходила, оставляя Сакуру в ожидании служанок, которые помогут ей с мытьём, зачем-то с придыханием вспомнила про парня в маске то ли пса, то ли лисы. По закону подлости, подумала Сакура, разомлев от горячей воды, это, конечно, окажется не он. Но и что под его маской – тоже тот ещё вопрос. Приготовление к ужину длилось как никогда долго: служанки вычёсывали её волосы, натирали кожу маслами, подкрасили глаза и губы, ещё дольше собирали причёску и помогали с одеждой. Когда до ужина оставалось полчаса, а до встречи – чуть больше часа, Сакура уже устала и вспрела. Хотелось поскорее избавиться от услужливых рук, выйти на улицу и вдохнуть побольше свежего, мартовского воздуха. Из дома её забрали раньше положенного. Сакура никогда не видела обеденный зал таким пустым и безлюдным. Обычно девочек приводили к ужину, когда все воины, встав на колени по периметру стен, уже ожидали их, а главные дамы Дома Сенджу сидели во главе большого стола. Сегодня Сакуру посадили по левую руку от Цунаде-сама. Она сказала, что для неё это большая честь сидеть рядом с Госпожой. Цунаде отмахнулась, фыркнула, дала понять, что с обеда она с саке не заканчивала. – Как всем вам известно, – начала она, когда все собрались, – сегодня одна из нас достигла шестнадцатилетия и к окончанию ужина станет Госпожой. Порадуемся же за нашу любовь. Сакура смотрела на сидящих за столом во все глаза, все девушки искренне улыбались, что-то в сердце мягко кольнуло, немного дрогнуло. Она с грустью вспомнила родителей, поблагодарила про себя, ведь тут её научат пусть и горькой в дальнейшем, но хотя бы любви. У неё есть ещё целых два года, чтобы узнать её имя, познакомиться, ощутить её, абсолютную, преданную до смерти, прочувствовать эту отчаянную близость. За то короткое время, что она могла запомнить свою деревню, никто и никогда не говорил там о любви. Она дождалась, по традиции, когда ужин закончится, когда из зала выйдут все девушки, когда слуги уберут посуду, а Цунаде допьёт свою последнюю чашку саке и скомандует воинам уходить. Они уйдут только после того, как все, вплоть до Цунаде, покинут комнату. Сакура смотрела, как медленно они встают с колен с глухим стуком их сандалий по полу, вспоминала вчерашнюю ночь и её красные огни, сегодняшнее беспокойное утро в этом зале с кашей на завтрак, когда пыталась ненароком рассмотреть мальчиков у стен, пока все вокруг шептались и подбивали её на то, кто это будет, и поверить не могла, что день так быстро и незаметно пролетел. Никакой бесконечной пропасти – длинная шеренга из мужчин, тянущихся к выходу, где где-то есть он, её подданный, мужчина, который будет беспрекословно, самоотверженно её любить, несмотря на то, что через пару лет она выйдет замуж за другого, но он всё равно будет с ней до того, как в жизни её не появится мужчина, которому он сможет её доверить. Её губы дрогнули, когда один отделился от ряда – то ли пёс, то ли лиса. Под маской влажно блеснули тёмно-серые глаза. Она давно о них знала. Примерно с того самого дня, когда в первый и последний раз нарушила правила. Ни мальчики, ни девочки не знали имён друг друга, но ему она сказала своё на первой же неделе пребывания в Доме Сенджу. Для неё он был просто мальчиком в два раза выше неё, самым обычным, почему-то очень хмурым и молчаливым мальчиком. Она тогда спросила у него: – Как вас зовут? – Увидела его в саду под деревом на прогулке, подошла ближе и без всякого стеснения задала свой вопрос. Отчего-то смущало, что здесь никто друг другу не представляется. Он посмотрел на неё строго и хмуро, тёмные глаза за маской не испугали. Он ничего не отвечал. – Меня вот, как цветы на этих деревьях, – сказала она. Он задрал голову, посмотрел на цветущие деревья, на лоск розовых лепестков, хмыкнул: – Красивое имя, вам очень повезло. – А вас как? – не унималась Сакура. – Как пугало, – коротко ответил он. Спохватившаяся Госпожа Шизуне оттащила её от мальчика за руку, её долго ругали – называть своё имя было строго запрещено, долго втолковывали каждое правило. Сакура ещё не умела писать, её заставили повторить каждый пункт из внутреннего свода правил по двадцать раз. Мальчика, которого зовут, как пугало, Сакура увидела через несколько дней, окинула злым, обиженным взглядом и с детским молчаливым гневом его начала ненавидеть, пусть через пару лет, когда на уроках впервые заговорили, кто такие подданные, и как девочки в шестнадцать лет становятся Госпожами, Сакура впервые задумалась, что за тот случай могли сделать с ним – их правила были многим строже. – Я тогда так и не поняла, как вас зовут, – призналась она, улыбнувшись. Со временем вся глупая ненависть прошла – им объяснили все правила мужского корпуса – а вернулось любопытство несколько лет назад: по ту сторону их маленького, ограниченного мира, в других традициях и правилах, существовал человек, который знал, как её зовут. Единственный из того рода. – Какаши – моё имя, – ответил он. – Для меня большая честь служить вам, Сакура-сама. Сакура завороженно подавила вздох в груди – надо же, прошло десять лет, но он помнил, что зовут её, как цветы на деревьях. – Я всегда знала, что это будете вы. – Мы узнаём свою Госпожу в десятилетнем возрасте. – Сколько вам сейчас? – Двадцать один, Сакура-сама. – Вы давно здесь находитесь? – С пяти лет. – Порядочно. – Признаться, Сакура-сама, это был очень длинный путь к вам. Он говорил, не поднимая головы. Сакура вздрогнула – он говорил так, будто любит её уже давным-давно. Он говорил с тем почтением, которое Сакура ни за что бы не смогла себе вообразить. Сердце жалобно сжалось: он был совсем один целых шесть лет, чтобы после узнать – совсем глупо и нечаянно – её имя, и ждал ещё десять лет, чтобы наконец суметь с ней заговорить, по нормальному поговорить, не контролируя свою речь, не поддаваясь тем ограничениям, что на него накладывали правила и устои. Она подалась вперёд, проминая колени, облизнула губы от нервозности, несмело потянулась к нему. – Могу ли я?.. Он поднял голову, растерянно посмотрел на её руку. – Ваша маска, – пояснила она. – Конечно, – сказал он, заведя руки за затылок. Щёлкнула застёжка, съехали по пепельным волосам ремни, он не спешил. – Сакура-сама… – Мне интересно, но это самое простое любопытство. Ваша внешность не повлияет на моё отношение к вам, – попыталась она его убедить. Он убрал маску. Не во внешности было дело. – Двойная маска, – ахнула Сакура, рассматривая плотную чёрную ткань, обтягивающую нижнюю часть его лица, – вы?.. – Да, Сакура-сама. – Он бегло посмотрел, огонь дрожащей свечи лизнул тёмные, смутные очертания лица. – После самоубийства отца я остался единственным в своём клане. Никто, кроме Императора, не мог определить мою судьбу. Она услышала, как шумно выдувается воздух из его груди, как с шуршанием одежды разминается спина, и как он, набираясь смелости, выпрямляет шею, чтобы она даже в таком слабом свете смогла его рассмотреть. – Ваше наказание несправедливо. Уголки его глаз сощурились – так он улыбался. – Обещаю не рассказывать Императору, что вы назвали его волю несправедливой. Она ахнула ещё раз – да как он?.. Через несколько дней она узнала ещё больше. Казалось, ничего не изменилось, кроме обращения, теперь все звали её «Сакура-сама». Всё тот же подъём на заре, завтраки в общей столовой, первые уроки, обед и короткий променад в саду, тренировки дзюдзюцу, обучения церемониям, только после ужина у неё было время с Какаши-саном. И ещё одно – теперь он везде её сопровождал. Стоял за спиной на завтраке, ждал её в классе, опустившись на колено, стоял за спиной на обеде, внимательно смотрел на её тренировки и тенью ходил на прогулках, а после, в самом конце дня, у них было два часа, чтобы поговорить. Она узнала, что поднимались они ещё до рассвета, чтобы успеть проверить покой своей Госпожи и позавтракать, ещё раз им разрешалось есть уже после заката – когда давали отбой в женском корпусе. Из уроков у них были только военное и боевое искусство, история, дипломатия, инженерия и устное стихосложение. А ещё некий мастер преподавал им любовное искусство и рассказывал о всех проявлениях любви. Об этом, конечно, Сакура узнала чуть позже. Он всегда носил с собой одну книгу, и пока Сакура на прогулке подавала ему знак рукой, что он может отдохнуть, Какаши уходил под тень дерева, всё ещё не рискуя упускать её из поля зрения. – Что это вы всё время читаете? – спросила она, попытавшись подойти так, чтобы он не заметил. – Это… Это… Сакура-сама, – он быстро захлопнул книгу, убрав её в сторону, – прошу меня простить. – Вы умеете читать? Нам рассказывали, что письму и чтению вас не обучают. – Не умею, – признался Какаши, – я смотрю на картинки. – Что за картинки? – Сакура-сама… – вздохнул он горько, отчаянно. – Вы мне не покажете? – сказала она строго – знала – отказать он ей не может. – Не имею права. Он протянул ей книгу, неловко отвернулся, пока она её открывала, старался не смотреть, пряча лицо в стороне, ждал вердикта. – Где вы это взяли? – Мастер Джирайя заметил у меня особый интерес к искусству любви и одолжил её, я ничего не понимаю в том, что там написано, но изображения… Её лицо удивлённо вытянулось. – Вы позволите мне её у себя оставить? – спросил он. Сакура похлопала ресницами, недоумённо захлопнула открывшийся рот, вернула ему книгу. – Конечно. Она ваша. Или этого вашего мастера, я не знаю. – Я безгранично вам благодарен, Сакура-сама. Спросить, что же это за искусство любви такое, она решилась только через месяц. Стояла майская жара, пруды в саду начинали преть и чахнуть, камни, их обрамляющие, затягивались зелёным налётом зреющей воды. Никакого спасения не было. Передохнуть Сакура могла только на рассвете, когда полуденное солнце ещё не успевало схватиться, и после ужина, когда Какаши провожал её до дома самым длинным путём, делая круг через сад, но на вопросы об искусстве любви отвечал неохотно, без всякого желания, будто это для её ушей вовсе не предназначено. Всё так и было – в доме Сенджу девочек учили чтить традиции, чтобы быть хорошей женой мужу, а мальчиков учили любить свою Госпожу, для неё, Сакуры, любовь – элемент необязательный. Но Какаши, пусть и не умел читать и писать, оказался очень занимательным. Он признался, что учителя его часто хвалят и говорят, что он весьма одарённый, мастер по искусству любви невзначай сказал, что он – копия своего отца, что дипломатия текла в его крови, история была для него проста, а инженерия интересна. Он был плох в стихосложении, но умел замечать простую природную красоту, всё ещё не умея её обозначать. Он задерживался вместе с ней у пруда и деревьев, молча за чем-то наблюдал, а когда Сакура отслеживала его взгляд, оказывалось, что смотрел он на какие-то чрезвычайно простые, но необычные вещи: как рябит от ветра воду, как бликует солнце, как шелестит листва, играя с красными лучами, как млеет туманной дымкой трава перед закатом. – Когда вам будет дозволено изучить чтение и письмо? – спросила она, покосившись в его сторону. И ещё – он был высокий. От его кожи всегда пахло мылом, одежда была вычищена лучше, чем у других мальчишек, и спину он всегда держал форменно и прямо. Раньше Сакура не позволяла себе так часто и пристально разглядывать ребят из мужского корпуса, но всё не могла забыть, как сощурились его глаза, когда он улыбнулся. – Только с позволения Госпожи. У нас нет учителя по грамоте. – Неужели? Вас отпустят вместе со мной, не научив грамоте? – Это для безопасности. Я должен уметь защитить вас от вашего будущего мужа, но не имею права касаться его собственных дел. Если какая-то запись или письмо попадут ко мне, я не должен суметь их прочесть, только если это не вредит вашей безопасности. Но в таком случае я должен уметь распознать эту опасность заранее и вас предупредить. Если вы решите, что я прав, вы сами должны обучить меня чтению и письму. – Какие сложные правила, – вздохнула Сакура. Какаши качнул головой. – Такова традиция. – Её возможно нарушить? Я хочу научить вас сейчас. – Сакура-сама? – Он порядком удивился. Сакура только жалела, что его лицо закрыто маской. Она бы очень хотела увидеть, как меняется выражение его глаз. – С вашей стороны это очень великодушно. Позвольте… Почему? Сейчас вашей безопасности ничего не угрожает. – Может, после того, как вы сможете прочитать вашу книгу, наконец расскажите мне об искусстве любви. – Её прочитать можете вы, – тихо, подавленно сказал он. – Вы сгорите от стыда, Какаши-сан, – улыбнулась Сакура, – если я буду вам её читать. Что-то зашуршало в его кармане, он вытащил книгу и протянул её Сакуре, склонив голову. – Вы просите меня? – уточнила она. – Без слов. Умоляю. Сакура не знала, что ответить. – И только почему на нём эта дурацкая маска, Тен-Тен?! – взревела она чуть позже вечером. Потому что тогда, в саду, приняла книгу, потому что отошла с ним от пруда к беседке, где можно было присесть, потому что прочитала двадцать страниц, пообещав, что дальше продолжит – пока никаких непотребств не было. – Я бы так хотела увидеть его лицо… – Ты же сказала, что он носит двойную маску. – Но лучше маска на пол лица, чем на всё, – простонала Сакура. – Так я даже по глазам не понимаю его реакции, я не знаю, как он улыбается, как поднимает брови, как хмурит лоб. Я не знаю, как меняется его взгляд, не знаю, рад ли он, когда меня видит, как он грустит или пугается. – Ты же понимаешь, что никогда не увидишь его лица? – спросила Тен-Тен. – Если он снимет вторую маску… – Да знаю, – вздохнула Сакура, опуская плечи, – если он снимет вторую маску, то нарушит волю Императора. Тогда ему придётся совершить сэппуку. Какая-то несправедливость. – Только не ляпни это в присутствии какой-нибудь Госпожи. Когда в твоих словах есть несправедливость к воле Императора, то и твоя сэппуку недалеко. Сакура старалась на неё не смотреть, не замечать беспокойства во взгляде. За стенами давно стемнело, но даже в этой ночной темноте она чувствовала, как ломается выражение лица Тен-Тен – Сакура не осторожна в словах. – Сакура? – позвала она. – М? – Ты теперь понимаешь замысел Императора? – В каком смысле? – Ну, – замялась Тен-Тен, – мы раньше обсуждали, что не понимаем, как можно полюбить человека, которого ты не выбираешь, лица которого не видишь, ничего о нём не знаешь. Как можно быть замужем за одним, а любить другого, кого приставили к тебе только из-за жребия. И что заставить тебя кого-то полюбить невозможно. Теперь ты знаешь? Ты влюбилась в него? – Я не знаю, – призналась Сакура, опустила голову, посмотрела на свои босые ноги, сбившие одеяло. – Но мне нравится проводить с ним время. Он интересный. Помнишь, как мы их себе представляли? – вдруг засмеялась она. Тен-Тен зашуршала на своём футоне, приподнимаясь на локте. – Помню. Мы думали, что они пустышки – ни лица, ни имени. – Всё неправда. Там живой человек. Нам всегда говорили, что лицо и имя они получают, когда в их жизни появляется Госпожа, но ведь всё это ложь. – Я думаю, – протянула Тен-Тен, – что замысел Императора ты всё-таки теперь понимаешь. Сакура не могла не согласиться, но и разобраться всё никак не могла. У неё никогда ничего не было. Было лицо, было имя, был мнимый выбор в изучении понравившихся предметов, а дальше – безграничная пустота без собственной воли. Она не выбирала, чем позавтракать, на какой урок идти или нет, даже слова, которые она говорила, диктовались уставом и правилами. А теперь что-то появилось, что-то она обрела в конце марта на своём дне рождения – власть над другим человеком, безропотное подчинение, готовность умереть прямо сейчас и прямо здесь ради неё. Всю жизнь она обрела в конце марта, целую человеческую жизнь в её собственной воле. Это было странно, непривычно, иногда даже неуютно. Сложно привыкнуть к тому, что пусть ты ничего и не выбираешь, но раньше никто толком не следил за тобой на прогулках, не стоял за спиной, не был готов служить тебе и не спрашивал разрешения буквально на всё. Такая власть сводила с ума. Теперь она бы не призналась Тен-Тен, но как её внутренности завораживало его присутствие, так и тянуло жгучим огнём живот, стоило только представить, что он сделает всё, что она попросит. Не попросит даже – прикажет. Сакура старалась об этом не думать. Цунаде-сама говорила, что это естественный процесс – нас всех немного сбивает от чувства власти. Особенно, когда до этого ты не знала ни одного мужчины, а теперь целый человек в твоих руках. – Я придумала, Какаши-сан, – сказала она на следующий день, доставая из-за пазухи толстый учебник, – вы будете учить десять глав, а я – читать вам двадцать страниц. Честный обмен? Какаши-сан пошатнулся, неуверенно протянул руку к учебнику, наверняка не поверил, что она это серьёзно. – Это очень… очень… с вашей стороны. – Он огладил корешок учебника пальцами, нырнул в лунку хрупкого переплёта, открыл на первой попавшейся странице, поднял голову, глаза под маской блеснули. Как именно, Сакура не поняла. Она просто надеялась, что он научится читать быстрее, чем она дойдёт до тех моментов в его книге, какие не принято обсуждать в их целомудренной девичьей компании. Они сидели на энгаве их с Тен-Тен домика. Она учила его правильно держать кисть и выводить первые, простые кандзи. Он испортил три пергамента, взяв чернил больше, чем нужно, а через несколько минут Сакура заметила, что больше он смотрит на неё, чем на бумагу. – Сакура-сама, простите, – сказал он, протягивая ей кисть обратно, – могли бы вы показать, как пишется ваше имя? – Моё? Не ваше, Какаши-сан? Он помолчал, посмотрел внимательно – из щелей маски через бездну черноты что-то отразилось, мелькнуло, как мелькают сигнальные огни на берегу в хмурую бурную ночь в бескрайний океан и его пучины. – Вы важнее, – ответил он. Тогда она поняла, что окончательно пропала.

***

Он был послушным, покладистым учеником. Он даже делал домашние задания, и к первой половине июня Сакура уже прочитала ему восемьдесят страниц, уже успела провалиться от стыда, успела тысячу раз покраснеть, забыть, как разговаривать и как дышать. Какаши-сан тянул загадочное «м-м-м» и заставлял в миллионный раз жалеть о маске на своём лице. Она бы прочитала всю книгу чётко и внятно, сумела выговорить каждое пошлое предложение, лишь бы ещё раз посмотреть, как щурятся его тёмные глаза, узнать, какую глубину можно найти в широких, маслянистых зрачках. Даже если под фарфоровой маской будет ещё одна, которую он не имеет права снимать. Даже если бы просто один раз невзначай взять его за руку. Это тоже было запрещено. С наступающей жарой, душными днями, палящим солнцем, мреющей землёй и плавящимся садом начинало казаться, что он слишком близко, но в то же время – безгранично далеко. Теперь она даже с Тен-Тен не была так близка. Ни для чего и ни для кого, кроме Какаши-сана, в её жизни места уже не осталось. Он был везде: на завтраке, уроках, прогулках, тренировках. Он был там с конца марта, но теперь она по-настоящему чувствовала его присутствие. Она слышала его дыхание, чувствовала его взор спиной, ощущала запах кожи, даже когда он был вдалеке. Он был везде, даже когда в Дом Сенджу пришёл ответ одного из кланов – старшему сыну Господина, нарушившего волю Императора, нужна была жена. Объявление сделали на ужине. Сакура сама обернулась на Какаши, могла точно угадать – он на неё смотрел. Сакура поняла, что её рёбра не в силах удержать сердце в грудной клетке – то куда-то валится с грохотом. Шла уже середина июля, он выучил половину учебника и сам мог разбирать иероглифы в своей книге. Иногда Сакура ему даже не была нужна. У них только начинало всё получаться. Сакура с тревогой посмотрела на девушек за столом, кому уже исполнилось шестнадцать. Из её класса были только она и Тен-Тен, через неделю и пять дней шестнадцатилетие должна была справить Рицуко. За столом – ещё несколько девочек на год старше, кому ещё не назначили будущего Господина. – Вам не говорят, кто это будет? – спросила она у Какаши после ужина, когда они разместились в беседке возле пруда. Солнце до перламутровых бликов красило его маску. Солнце явно хотело, чтобы она истлела. – Нет. – Он покачал головой. – Нас это не касается. Нас должна беспокоить только безопасность нашей Госпожи, мы должны обеспечить её в любом случае. – Какаши-сан, – начала она неловко, очень не хватало его руки в её ладони, – а лично вас… Это волнует? – Я безликий воин и ваш подданный, Сакура-сама, я не могу отвечать на такие вопросы. Для этого мне нужно снять хотя бы одну маску. – Он обернулся, наклонил голову так, чтобы она увидела его глаза, и, честно, Ками, лучше бы он этого не делал. К такой отчаянной грусти Сакура не была готова. – Кажется, – сказала она, попытавшись улыбнуться, – я вас поняла, Какаши-сан. Он опять покачал головой. Тихо, беззвучно. Его рука, лежащая на колене, стиснула ткань штанов. Она всё правильно поняла. Они посидели ещё немного. Солнце верно клонилось к закату, забирая с собой все жемчужные блески и красные отсветы. В пруду об воду хвостом ударил толстый сом. Иногда были слышны чужие голоса, глушащиеся шелестом листьев. В жирных разломах земли ворочался после недавнего дождя крупный червь. – Сколько Домов Листа вы знаете, Какаши-сан? – спросила Сакура, попытавшись его отвлечь – кроме блеска на маске ещё лучше видно тени. – Все, – коротко ответил он. – И всю их историю? – Каждого. Сакура поджала губы, попыталась ещё раз: – А я, знаете, всё никак не могла их запомнить. Кажется, мой крестьянский разум на такое не способен. – Неправда, Сакура-сама, вы настоящая леди. – Вы меня решили смутить? – Польстить, – он сказал тише, что-то тёплое задрожало в его голосе. – Вы будете со мной там? – перебила Сакура. – Когда приедет этот Господин? – Разумеется, Сакура-сама. Всегда. Господин прибыл двадцать девятого июля. Их выстроили в ряд, за ними – ещё один – ряд их подданных. Всего их было двенадцать человек. Рицуко, стоявшая по левую сторону, дрожала, когда в зал зашёл толстый мужчина с худым хвостом на голове. Сакура бы взяла её за руку, если бы оно разрешалось. Сама она чувствовала – с Какаши за её спиной ей ничего и никто не навредит. А Дом Господина Сакура вспомнила только после того, как всё закончилось – Господин выбрал самую старшую из них – не терпелось справить свадьбу. Такой искренней и счастливой улыбки у обычно тихой и молчаливой Рицуко Сакура ещё не видела. Нечего было переживать. Им обоим повезло. Ещё один Господин прибыл во второй половине сентября. Сакура не успела свыкнуться с этой мыслью – что вся её жизнь крутится вокруг какого-то такого толстосума. Она не давала себе дрожать, не давала себе представлять, что сейчас всё может закончиться, оборваться прямо здесь. В конце концов, Какаши всегда будет с ней. С ней останутся её воспоминания этих шести месяцев, будущих восемнадцати, что они проведут наедине. За уроками, за чтением неприличных книг, за разговорами, за невербальными касаниями, за тесной близостью, что уже никогда не представится возможным разорвать. Она не дрожала ни в сентябре, ни месяцем позже. К зиме Сакура уже забыла, что должна принадлежать другому. За осень всё стёрлось – любая допустимая граница съедалась холодами. За голыми деревьями было лучше видно, не наблюдает ли за ними кто-нибудь, в шуршащей листве лучше слышно чужие шаги, в пустом саду лучше чувствовалось чужеродное, не присущее их единению присутствие. С морозами долго гулять не получалось, сидеть на энгаве с жаром дома за спиной – тоже. Сакура выпросила разрешение заниматься с Какаши боевыми искусствами в зале. Отведённый час они редко тратили на бой, больше – на болтовню, на его рассказы той части историй мира, в которую их не посвящали, или – её. Сакура упросила Цунаде выделить им учебный кабинет, чтобы несколько раз в неделю они могли продолжать изучать грамоту. С книгами теперь Какаши приходилось справляться самому, либо довольствоваться картинками – стены в учебных классах были тонкими. Сакуре пришлось дрогнуть первый раз в феврале. К тому времени она встречала потенциальных мужей с редким любопытством и скупой безысходностью. Теперь ей не было никакого дела, кто это будет. Но тут что-то сразу пошло не так. Стояла снежная вьюга, из соседней деревни приходили тревожные вести – все дома затопило бураном. Они не ждали никого до весны, никто не потащится в такую глухую даль за обречённой на любовь к другому мужчине невестой. Снег не успел стаять с плеч Господина, когда их вывели в зал. Глухо зашуршали по татами стройные шаги, Господин улыбнулся уголком рта. Он был красив, но признание его красоты только холодом дрогнуло на девичьих лицах. Он отличался ото всех, перед кем их здесь выстраивали, ему наверняка только исполнилось восемнадцать, в глазах не лоснилась похоть, его будто совсем никто здесь не интересовал. Сакура спиной почувствовала угрожающий ропот за своей спиной. Напрягся не только Какаши – напряглись все мужчины. Сакура не знала этого Господина. – Господина зовут Саске Учиха, – сказала Цунаде, сцепив руки в замок перед собой. Сакура многим позже поймёт, что значил её жест, что значили пустота во взгляде и пренебрежительность в голосе. – Он рассматривает… – Невесту для брата. Итачи-сама не смог приехать, – перебил её Господин. Цунаде задержалась, поклонилась – всё по уставу. Он вернул своё внимание к девушкам, быстро рассмотрел каждую, без всякого интереса повернулся к Цунаде. – Среди них есть врачеватель? – спросил он. Цунаде сразу посмотрела на Сакуру. Голова сама склонилась под весом её тяжёлого взора. – Приятно познакомиться, Саске-сама. Моё имя – Сакура. – Она – врачеватель? – спросил он у Цунаде. – Сакура обучается врачебному делу с двенадцати лет, – лаконично ответила Госпожа. Он обвёл её медленным, внимательным взглядом. Сакура только сейчас поняла, что стиснула ткань кимоно на боках мёртвой хваткой. Что за его скользящим взглядом – её конец. Их конец. Вот так легко и просто – с ног до головы, немного – на лице, обратно к ногам. Вот в такой день – серый, непогожий, когда снежная вьюга заставляет стонать дом, а от солнца на улице к трём часам уже ничего не осталось. Когда часом позже ничего не останется от самой Сакуры – она уже не будет себе принадлежать. Так всё и закончится. – Пойдёт. Господину хватило четырёх секунд, чтобы принять решение. Какаши хватило одной. Господин не успел развернуться, чтобы уйти, Сакура не успела склонить голову, услышала шумный хлопок и, едва дыша, опустила глаза – Какаши сидел на коленях, уперев лоб в пол. – Цунаде-сама! Прошу меня простить, – он замолчал, дождался не возражающего молчания и продолжил: – позвольте мне переговорить с Сакурой-сама. Сакура забыла, как разговаривать. Перед глазами стоял только гнев Господина от такой вольности её подданного – тихая, холодная до морозных ожогов ярость. Губы у Цунаде дрогнули в едва заметной улыбке – Сакура зацепилась за неё, не захотела отпускать, всё ещё дрожа в растерянности от того, что та могла значить. – Я позволяю вам. Он тут же поднялся, встал напротив Сакуры и слабым кивком указал в сторону выхода. Зашуршали двери. Стуча, дробь сердца заложила уши. Сакура слышала покорную, безропотную тишину, с которой их провожали. Это уже не просто дрожащий испуг – настоящая лихорадка, тело колотило, как от болезненного озноба. Она бы упала прямо в коридоре в его руки, если бы это было возможно, если бы ей не приходилось держать лицо перед братом будущего Господина. – Что вы делаете?! – Сакура-сама! – Он свалился быстрее – опять упал на колени. – Я умоляю вас. Не соглашайтесь. – Что?! – Не соглашайтесь на брак с Итачи Учиха. – Что вы такое говорите, Какаши-сан? Вы с ума сошли? Разве такое возможно?! Отказать в браке может только Госпожа Сенджу! Как я могу? Я не имею никакого права. Это запрещено. Меня продали в детстве, меня воспитывали и кормили здесь только с одной целью, меня учили только для того, чтобы я смогла стать хорошей женой для своего Господина. – Сакура-сама… – он поднял голову, поднялся сам. Смотрел на неё долго, пусто, завороженно. Она мигом всё поняла. – Все знают, что Итачи Учиха серьёзно болен. Его брат ищет не жену, он ищет врача. Если вы согласитесь на брак с Итачи Учиха, то можете не выполнить волю Императора. Какова ваша главная цель в браке, Сакура-сама? – напомнил он. – Родить ребёнка? Что вы имеете в виду? Вы сомневаетесь, что я смогу выносить ребёнка?.. – Я сомневаюсь, что Итачи Учиха протянет хотя бы ещё несколько лет. И что он способен… Ну, знаете… Зачать этого ребёнка. Его слова отчего-то расслабили, заставили улыбнуться. – Отчего бы мне не суметь вылечить Господина Итачи? Вы, Какаши-сан, сомневаетесь в моей компетенции врача? – Сакура-сама! – Сакура попятилась – он выдохнул слова с хрипом. Она впервые видела его таким. – Это не тот случай, когда вы можете себе позволить быть несерьёзной. – И что вы предлагаете? Это самоубийство. Если я ему откажу, меня вышвырнут отсюда быстрее, чем на небе появится луна, а вы умрёте быстрее, чем сядет солнце. – Не соглашайтесь на брак с Итачи Учиха. Согласитесь выйти замуж за Саске Учиха. Он не дурак, прекрасно знает, как устроен Дом Сенджу. Знает, о чём мы с вами разговариваем, знает, о чём я вас сейчас предупреждаю. Цунаде-сама тоже прекрасно всё понимает. Она может поддержать ваше решение, тогда у Саске Учиха не останется выбора. Пожалуй, он совсем отчаялся вылечить своего брата, раз пришёл сюда. Это не совпадение, ему нужны знания Цунаде, что она вам передала. Это не заурядный случай, мужчины приходят сюда за телом женщины, сколько раз вы слышали, чтобы кто-то из них спрашивал про её навыки? Из всей истории Дома Сенджу было только два случая, когда мужчины выбирали жену, не смотря на её внешность или возраст. Рассказать вам? – Расскажите, – медленно согласилась она. Его глаза неестественно блестели. Как сумасшедшие. – В первый раз Господин поинтересовался, кто из них умеет играть в го. – Что? – Сакура позволила себе фыркнуть. – Глупость какая. – На азартных играх он проиграл всё своё состояние, думал отыграться, – продолжил Какаши. – А во второй, – его голос почему-то сел, он отвернулся, немного подумал и продолжил: – а во второй раз Господин спросил, кто из девушек лучше овладел боевыми искусствами. Он был сыном влиятельного человека при дворце Императора, голова его отца упала ему прямо на колени в совсем молодом возрасте, со временем ему даже разрешили вступить в императорскую армию, такого страстного воина Лист ещё не знал. Свою жену в конце концов он зарубил натой, топором для веток, видели такие в садовом сарае? Знаете, сколько раз нужно ударить таким топором человека, чтобы тот умер? Его жена успела вонзить ему в горло кандзаси, пока истекала кровью. Он назвал её недостойным воином и умер раньше неё. Её подданный закопал их трупы во дворе и прожил целых полгода в одиночестве, пока до Императора не дошли вести об их смерти. Дурака сварили в котле, а он даже не понял, что сделал не так. Какаши замолчал, Сакура опустила голову от тяжести его взгляда, она была не права – даже эти глубоко-тёмные глаза могли всё рассказать. Она дрогнула, когда он продолжил говорить: – Третий раз происходит сейчас. – Он повернулся к двери, подошёл вплотную, собираясь возвращаться. – Я надеюсь, вы меня поняли, Сакура-сама. – Я вас поняла, Какаши-сан, я откажусь от брака с Господином Итачи. Когда они вернулись, все уже всё знали. Учиха выслушивал решение Сакуры как что-то обыденное и заурядное, только хмыкнул, когда Цунаде поддержала её предложение. Он даже не смотрел на неё – он смотрел ей за спину. – Кто её подданный? – спросил он прежде, чем дать ответ. – Сакура? – Цунаде обернулась к ней. – Что? – Только ты имеешь право разглашать личность своего подданного. Сакура неуверенно повернулась к Какаши, он еле заметно кивнул. – Хатаке Какаши, – проговорила она. Саске Учиха ухмыльнулся, фыркнул, понимающе покачал головой. – Приятно познакомиться, Какаши-сан. Какаши аккуратно поклонился. Больше они не разговаривали. За ужином Госпожа Цунаде тихо сообщила Сакуре, что Саске-сама принял её предложение. «Немыслимо, – сказала она, – правило об аудиенции Госпожи и её подданного придумали вместе с домом Сенджу, но никто им так и не воспользовался». «Немыслимо, – шептались в кулуарах всю следующую неделю, – никогда невеста прежде не отвергала кандидатуру жениха». – Немыслимо, – ворчал Какаши на прогулках в саду, – Дом Учиха. Повезло же. Его движения отчего-то стали беспокойными, долговязыми, развязными. Это совершенно не тот человек, которого знала Сакура. Под маской, в его глазах, больше не вязла завораживающая пустота – там кипел гнев. – Что вы знаете о Доме Учиха, Сакура-сама? Признаться честно, после той истории, что он ей рассказал, Сакура желала воздержаться от общения с ним на пару дней. Признаться честно, она на какой-то момент поняла, что у неё нет никакого контроля над ним, – никакая она не Госпожа. – Только то, что рассказывали на уроках. – Посмотрю, на уроках вам мало что рассказывают. – Да что вы?.. – По крайне мере, – настойчиво продолжал он, – за весь этот неполный год я не помню ни одного урока истории. Как же Цунаде-сама собиралась сделать из вас хороших жён, если вы не знаете истории собственного мужа? – Для этого есть вы, Хатаке-сан. Какаши остановился. Она никогда не обращалась к нему по фамилии. – Просто… – попробовал он, с раскаянием смотря на её замершее от злобы лицо. – Просто Дом Учиха… Это не тот клан, к которому стоило относиться так беспечно. – Не всем же быть таким зазнайкой, как вы, – фыркнула Сакура. Она бы могла поклясться, что он улыбнулся. – Я знаю, что это из-за них Император принял закон, запрещающий самураям совершать сэппуку своих детей и обрывать свой род. Знаю, что из-за них создали Дом Сенджу и запретили вступать в браки с семьями схожего положения. Знаю, что клан Учиха семьдесят лет назад потерял доверие Императора и кое-как его восстановил, чтобы девять лет назад затеять восстание против Императора и вновь обрушить на себя его немилость. Что дети главы клана, Итачи Учиха и Саске Учиха, не смогли остаться в деревне, где живёт их клан и переехали. Каких знаний мне не достаёт, Хатаке-сан? – Кроме того, что именно Итачи Учиха помогал отцу и матери совершить сэппуку, кажется, больше ничего. – Матери? Их мать решила пойти вслед за мужем?.. Какаши медленно покивал головой. Её злость на него постепенно уходила. – Таков закон, – он пожал плечами, – если жена решит уйти вслед за мужем, никто не вправе её остановить. – Какаши-сан… А если… Если ваш отец… То тогда где же ваша мать? Он как-то странно, с ужимкой, отпрянул – не ожидал. Сакура видела, как под маской недоумённо моргают глаза. – Она умерла вскоре после моего рождения, Сакура-сама. От болезни. Я совсем её не помню. – Мне жаль. Какаши ничего не ответил, наклонил голову, косо на неё посмотрев. Мимо пролетела какая-то птица, громко крикнув. Сзади послышались шаги по скрипящему снегу, совсем скоро закончится перерыв после обеда. – Какаши-сан, – начала Сакура, опустив взгляд, – вы знаете, что такое объятия? Теперь ей не показалось – он совершенно точно улыбнулся и долго ничего не говорил в ответ. – Знаю, Сакура-сама. – Через год состоится наша церемония, и вам придётся постараться, чтобы я решила вас на ней обнять, а не убить. – Любой из вариантов будет для меня самой большой честью, – тихо признался он, – даже реши вы плюнуть мне в лицо. – Ну что вы опять такое говорите?! – она вспыхнула, зарделась, подобрала подол кимоно, чтобы не тащить его по снегу, и развернулась. – Что не слово – какая-то погань! То страшилки, то угрозы, то пошлые непотребства! Никакого проку на вас нет! Это был первый раз, когда она услышала, как он смеётся. Если бы у подданных был свой устав, Какаши пришлось совершить сэппуку уже через месяц. Именно тогда у Сакуры лопнуло терпение и она впервые от него обиженно ушла. Помимо всех тех, безусловно, положительных качеств, что она обнаружила в первый год их знакомства, на втором вылезли какие-то немыслимые, невообразимые, уму непостижимые. Оказалось, что ему изредка нравилось впадать в уныние и вяло отвечать на её пытающийся завязаться разговор. Оказалось, что с навыком чтения он сумел разобраться в стихосложении, и теперь декламировал ей странные стишки, вдохновляясь какими-то образами из своих безобразных книжек. Оказалось, от его голоса вполне могут краснеть уши. Оказалось, он специально любил её смущать, чтобы она рдела и пылала, пытаясь спрятать в наклоне головы своё лицо. Оказалось, что ей жутко нравится его смех. Оказалось, что он был не форменным воином, а человеком. А она – в него влюблена. – Всю ночь до самого рассвета ты трепетала от воды, я – океан, позволь волной взорвать твою любовную… – Хатаке-сан! – ...Плотину… Вам не нравится, Сакура-сама? – Он резко подался назад, её глаза пылали, кулак повис в воздухе, она его чуть не ударила. Сакура шумно выдохнула через нос, раздув ноздри. До этого он болтал про девственный нектар, какой-то восторг между ног, и что теперь его очередь быть ветром, ласкающим кожу. Уши у неё были не красные – бордовые уже. Сакура была на грани. Не успокаивал ни погожий денёк, ни слабое дыхание ветра, трепетавшее листву, ни возможность подняться на ноги и хлопнуть дверью своего дома, куда он не имел права войти без её приглашения – энгава – его предел. – Что мне сделать, чтобы вы перестали? – Бобёр упорно бревно грызёт, укрыться хочет… – В любовной плотине? – У вас хорошо получается. – Она уже научилась определять, когда он улыбается. Поставила бы всё, что у неё было, на то, что сейчас он не просто улыбается – лыбится. Оказалось, он был полным дураком. – Я, по вашему, бобёр? – Улитка ты, милая, в раковине, твой дом – жутко тесно. – Улитка, значит? – Они забавные. – Он наклонил голову, посмотрел куда-то им под ноги – на земле, прямо под ногами, по траве ползла рыжая улитка. – У них интересные глаза. У кого ещё есть глаза на щупальцах? Она отчего-то засмеялась, прикрыла рот ладонью, пытаясь себя успокоить. – Простите… Ах-ха… Я представила… Как если бы у вас были такие глаза. – На щупальцах? – Они бы торчали из-под вашей маски, и вы бы водили ими в разные стороны. – Она показала, как, в её представлении, это должно было выглядеть. – Тогда у вас не было бы никаких шансов. – Каких ещё шансов? – Вы бы тотчас в меня влюбились. В такие глаза грех не влюбиться. Она посмотрела в его глаза – не в эту воображаемую ерунду – в настоящие: тёмные, блестящие под маской, густеющие слабой чернотой, поздними сумерками. – Признаться, Какаши-сан, уже, – она сказала быстро, не успела подумать. В такие дни совсем не хочется думать. Он отреагировал странно – подался назад, внимательно, широко на неё посмотрел, сглотнул, сошёл с энгавы на землю и встал на колени, медленно, будто до конца не понимая, что только что услышал, склонил голову. – Сакура-сама… Она не хотела ничего слушать. – Это правда, Какаши-сан. Всё по завету Императора. – Сакура-сама… – Я знаю, что ещё не время, и вы не можете мне ответить до нашей церемонии, но… – Да, Сакура-сама. – Да? – не поняла Сакура. – Что это значит? – Только то, что сейчас я могу сказать – да. Он больше не сочинял свои стишки, вернулся на своё место, сидел рядом и молча читал книгу, в движениях без касаний сквозило новой неловкостью. Ей впервые захотелось, чтобы он поскорее ушёл. Она впервые плакала ночью из-за него. Сакура ненавидела Императора, ненавидела его закон и Дом Сенджу, ненавидела своих родителей, продавших её сюда одиннадцать лет назад, ненавидела свою судьбу, будущего мужа, любовь свою несчастную ненавидела. Лучше бы они никогда не встречались, лучше бы она вышла замуж, никогда не зная, что такое эта любовь, преданность во взгляде, нелепые подшучивания, та степень отважной обречённости, когда готов все правила нарушить ради другого, кроме основного, к которому тебя готовили всю жизнь. Если бы она предложила ему сбежать, что бы он ответил? Сакура ненавидела себя. Ведь именно она тогда, одиннадцать лет назад, стоя босыми ногами в садовой траве, засмотрелась на мальчика в странной маске в два раза выше неё и спросила, как его зовут. А он почему-то ответил. Его звали, как пугало. И они, оказывается, были знакомы одиннадцать лет.