Глава 5. Место, где земля целуется с небом

Если не знать, что здесь живёт глава самого странного, сумасбродного клана, связанного не кровными узами, а волей Императора, можно подумать, что от воя ветра дом вскоре развалится. Новая жуткая зима со снежными вихрями – это так характерно для их страны. Дом скрипел, надсадно выл, между тонкими стенами ходили сквозняки, в расщелины быстро задувался снег, Цунаде Сенджу держала спину прямо, будто никакого холода не было, Сакура вторила ей – её всю жизнь этому учили, Какаши держался так, точно вообще не знает, что такое температура – ни низкая, ни высокая.   – По правилам, ты первый должен взять это письмо и, в случае, если умеешь читать, озвучить вслух содержимое, если нет – Сакура-сама должна прочитать его из твоих рук, – напомнила Цунаде.  Какаши качнул головой, двинулся вперёд, нагнулся перед низким столом и взял свиток с подноса. Сакура посмотрела на сёдзи – слабая серая тень прошла мимо по энгаве. Февраль вновь запер их в стенах домов и классов. Как обычно: обманчивый декабрь, долго притворяющийся осенью, заканчивался звонкими заморозками в январе, что сдувались февральскими бурями.  – Это письмо от Учихи-сама, вы желаете взглянуть?  Сакура слабо повернула голову в его сторону.  – Нет.  – Он ждёт вас к началу лета, – сказал Какаши, сворачивая свиток обратно.   – Что ж, – Цунаде хлопнула ладонями по своим коленям, – Саске-сама имеет на это полное право…  – Но вы сообщали, что ему ещё нет восемнадцати, – возмутилась Сакура – это правда – до восемнадцати никто не имел права брать себе жену.  – Будет в июле, это не столь важно, – отмахнулась Цунаде. – Он хочет видеть тебя в своём доме, и с момента твоего восемнадцатилетия я более не могу тебя держать у себя. Он может потребовать, чтобы ты отправилась к нему сразу после своего дня рождения, и я не имею права возразить. Помни, что мы и так выдвинули его дому неслыханное доселе условие. – Она посмотрела на неё холодно, с упрёком. Сакура более не смела возражать. – Какаши-сан, всё ли готово к церемонии?  – Всё, кроме непогоды, Цунаде-сама, – быстро ответил Какаши.  Цунаде-сама улыбнулась его вольности. А всё-таки были эти двое в чём-то друг на друга похожи, обоим палец в рот не клади – откусят. Какаши – более аккуратный, порой даже раболепчивый. Цунаде не дура, Цунаде прекрасно видела, что иногда он себе позволяет в присутствии Сакуры, Цунаде таким не обманешь. В нём и язвительности хоть отбавляй. Сакура – буйная. Когда Какаши – медленно заживающая язва, Сакура – кровавый нарыв, который вылечить невозможно. Даже если сведёшь, шрам останется навечно.  Цунаде выбрала их после выходки Сакуры в первую неделю, когда её к ней привезли, но поняла теперь – ничего она не выбирала. Это был выбор Сакуры – самовольный, наглый, не знающий никакого терпения – подойти к мальчику и спросить, как его зовут. Цунаде не верила в судьбу – Цунаде сама её творила, но смотрела на этих двоих, и начинала менять своё мнение, а всё-таки, может быть?..  – Может быть, – начала Сакура, когда они вышли от Цунаде, – вы расскажете мне про нашу церемонию?  Самое плохое – форма его маски. Форма его фарфоровой маски – то ли пса, то ли лисы – была такой, что ей всегда казалось, что он держит голову прямо и на неё совсем не смотрит, а даже если и смотрел, то смотрел быстро, искоса, едва касаясь взглядом её лица.  – Не сегодня, Сакура-сама. – Он склонил голову набок, из черноты глазных отверстий влажно блеснуло.    – И не завтра?  – И не завтра, – подтвердил Какаши. Сакура фыркнула.  – Могу ли я сделать что-то для вас? Ну, знаете, может быть, достать что-то?.. Как насчёт новой части этой вашей книжки?..  – Как насчёт терпения, Сакура-сама? – Он шагнул с энгавы на заметённую снегом тропу, кинул ей через плечо – неслыханная наглость: – Достаньте мне терпения. И даже если Цунаде-сама нас подслушивает, – сказал он громче, – я говорю и про себя. – Ему тоже недоставало терпения.  До их церемонии оставалось несколько недель. Какаши уже начинал считать дни.  На следующий день вместо обычного приветствия он так ей и сказал – восемнадцать.  – Итак, что мы о ней знаем, – объявила Тен-Тен, откладывая вышивку на одном из перерывов.  Их подданные стояли у стен на коленях. Они были знакомы уже достаточно давно, чтобы позволить себе переглянуться друг с другом, прошептать что-то насмешливое. Сакура смерила Какаши злобным взглядом, едва удержалась, чтобы не показать ему язык.  – Цунаде спросила, всё ли у него готово, – сказала Сакура. – Как думаете, что он может подготавливать?  – Ты заметила что-то подозрительное? Может, он что-то собирал или обзавелся какими-то новыми вещами, которых ты ранее не видела? – спросила Иори.  Сакура внимательно посмотрела на Какаши, он не спускал с неё глаз. Насмешливых блестящих глаз – они же в их присутствии пытались угадать, что случится на церемонии.   – Нет, он же постоянно за мной ходит. Ничего странного. Если бы нам было дозволено увидеть, как выглядят их дома изнутри… – Да-а, это несправедливо, – Тен-Тен надула губы, – они могут заходить в наши дома, а мы в их – нет.  – Может, церемония проходит в их доме? – спросила Рицуко. – Мы знаем всю территорию Дома Сенджу, кроме той, где располагаются мужчины. Может, где-то в их дворе.  – Нет, – отрезала Сакура. – Все дома там жилые. Вы не обращали внимания? Их видно из-за забора.  – Помимо прочего, – вставила Иори, – когда подходило время чужих церемоний, другие девушки и их подданные исчезали на целую неделю. Думаю, если бы церемония проходила на территории Дома Сенджу, мы бы их замечали.  Повисло задумчивое молчание, мужчины больше не смеялись.  Держались из последних сил – поняла Сакура, когда они закончили и разбрелись кто куда – Какаши буквально распирало от смеха.  – Хорошие догадки, Сакура-сама, – сказал он слишком весёлым голосом для того, кого едва не вывели на чистую воду. – Но правила Дома на то и придуманы, что мы можем знать только то, что нам позволено. Даже если вы и догадались, что церемония проходит где-то вне пределах Дома, это ничего не решает.  – Если Иори права, – не останавливалась Сакура, – и для этого потребуется целая неделя, значит, это место где-то далеко?  – Даже не пытайтесь, – предупредил Какаши. – Я нем, как рыба. И, Сакура-сама, четырнадцать.  Ещё четырнадцать дней. Как же долго. Как же утомительны эти правила. Как же чудовищно медленно тянулось время.  На одиннадцатый его куда-то забрали чуть ли не на весь день. Он вернулся под самый вечер, ждал её возле обеденного зала, извиняюще поклонился. От него пахло физическим трудом, смолой, кожей и чем-то странным. Этого неприятного запаха Сакура от него никогда не чувствовала. Она ломала над ним голову весь ужин, а когда смогла вернуться к нему, чтобы он проводил её до дома, тот почти выветрился морозом.  На следующий день всё повторилось – Какаши не было ни с утра, ни на обеде. Он объявился под ужин с тем же специфическим запахом.  – Признавайтесь, что это? – спросила Сакура напрямую, когда они были на её энгаве.  – Что? – не понял Какаши.  – Этот запах, его раньше не было.  – Вы не узнаёте? – спросил он удивлённо. – Тем и лучше. Я не имею права разглашать ничего, что связано с церемонией.  – Я требую, чтобы вы рассказали мне, где вы пропадаете второй день. Как ваша Госпожа, я хочу всё знать, признавайтесь, Хатаке-сан!  Он не вздрогнул, не отошёл назад, как бывало, когда она обращалась к нему по фамилии.          – Даже если это связано с церемонией косвенно, Сакура-сама, – шепнул он тихо.  – Я сегодня же заберусь в ваш дом и всё выясню. – Она подозрительно злобно, с жестокостью, сощурила глаза.   – Не смейте. – Теперь он шагнул назад. Подался, отшатнулся, как от чего-то страшного.  – Я ваша Госпожа.  – Ни как Госпожа, ни как человек, ни как девушка, которая призналась мне почти год назад на этом же самом месте в своей… – он не договорил «любви», оборвался, – никак не смейте. Я вас прошу, Сакура-сама. Пожалуйста.  Все правила Дома Сенджу были придуманы не просто так. Сакура находила логику в каждом из них: раздельное жильё, набор уроков, запрет на имена и ношение масок мужчинами; даже то, что их не учили письму и чтению она могла себе объяснить. Но в такой тайне вокруг церемонии, которую беспрекословно соблюдал каждый их подданный, Сакура не находила никакого смысла.  И в себе, дожидающейся, когда ночь скуёт чёрным морозом двор, Сакура тоже особого смысла не находила. Подходя к мужской части двора, ограждённой не самым высоким забором, она уже собиралась развернуться и уйти назад. Скрипучий снег давно выдал чужое присутствие, белая луна, светящая во всю свою бледную силу, давно дала понять, кто именно не спит ночью, – она во всём Доме Сенджу с такими волосами – сложно не узнать. Она затормозила перед самым забором, посмотрела на край над головой, до которого могла достать рукой, – а если за её непослушание что-то сделают с ним? Шутки шутками, но правила были строгими.  Сакура занесла руку, дотянулась пальцами до снега на кромке забора, смахнула его, подумала – пускай, не убьют же, она уже нарушила с ним правило однажды, нарушит и ещё раз.  Она крепко ухватилась за край забора, упёршись ногами в ограду, подтянулась – хорошо, что выбрала рукопашный бой для изучения – силы в её руках было предостаточно. Она уже благодарила себя за такой выбор и за такую глупую самовольность, когда подалась вперёд, на пол тела оказавшись на мужской территории, но быстро передумала, только приземлившись на ноги.  – О…  Какаши уже её ждал.  Она узнала его сразу, по одной фигуре, по позе, в которой он стоял, скрестив руки на груди и прислонившись к столбу навеса. Прямо перед ней – она буквально рухнула ему в ноги.  Он не вышел под лунный свет, не вздохнул тяжело, никак не упрекнул.  – Я провожу вас обратно. Перелезайте назад. – Перелезать? – Сакура потянула время, попыталась осмотреться – ничего примечательного – такие же дома, как и везде. – А калитка?  – Она закрыта на замок.  – Мне нужно лезть через забор?  – Так же, как вы попали сюда.  – Вы мне поможете? Это, знаете ли, не самое лёгкое занятие для девушки.  – Не помогу. Я всё видел, Сакура-сама. Вы прекрасно со всем справились, не обманывайте. И вы знаете, что мне нельзя к вам прикасаться.  Сакура выдохнула, вернулась к изначальной позиции, как Какаши перелез через забор, даже не поняла – ему не пришлось пыхтеть пол минуты, чтобы вскарабкаться наверх. И в отличие от неё приземлился он на ноги. Она же свалилась в сугроб, набрав снега под подол кимоно. Это почему-то заставило её засмеяться – надо же, она на пороге своего совершеннолетия, уже два года, как Госпожа, ползает по ночам через заборы.  – Ваше нетерпение, Сакура-сама, – начал Какаши недовольно, – может говорить только либо о вашей большой привязанности ко мне, либо о вашем эгоизме. И я стал вам плохим подданным, раз не могу понять, в чём же здесь дело.  – А вы не можете? – спросила Сакура, поднимаясь на ноги и отряхивая одежду от снега. – Вы сами сказали, что уже год, как я призналась вам в любви.  – Ради вашей защиты нас учили определять суть человеческих эмоций и поступков. Вы знаете, что искусные лжецы часто манипулируют чувством любви? Порой они так правдоподобно врут, что начинают сами верить в свою ложь.  – Вы называете меня лгуньей?  – Я вами очень расстроен. Вы даже не представляете, что со мной делаете. Я знаю ваше имя двенадцать лет, шесть лет знал, что вы станете моей Госпожой, и всю жизнь знал про эту церемонию. А теперь вы пытаетесь выведать единственное, что я должен хранить в секрете. Это как читать книгу задом наперёд, это как перед хорошей историей вам сразу расскажут её конец, это как выпотрошить человека, чтобы узнать, каков он внутри, или как попытаться забраться ко мне под маску. Вы меня убиваете, Сакура-сама. Император дал мне одну неделю во всём году, когда я могу забыть про его правила и условности, и я прошу вас отдать её мне, кроме неё, этой недели, я более ничем не обладаю.  Она сначала поникла, услышав, как на самом деле он был разочарован. Не разозлен даже её выходкой – разочарован. Но после старалась изо всех сил не улыбаться, когда поняла, что он проговорился – они с девочками оказались правы – на церемонию выделялась неделя. Веселье сразу прошло, когда он тронулся вперёд по тропе. Он оказался прав – она не поборола свой эгоизм. Он оказался не прав – когда они молча дошли до её дома, она сказала:  – Император дал вам не только одну неделю в году, Какаши-сан. Помимо неё вам навсегда принадлежит моя любовь.  Он ничего не ответил, кроме:  – Девять, Сакура-сама.  Сакура кивнула, посмотрела открыто, изо всех сил стараясь удержать на нём взгляд и не отвернуться раньше времени.  – Если вы попросите меня что-то вам пообещать, я не смогу отказать, Какаши-сан.  Он ни о чём не попросил, качнул головой, давая понять, что принял её слова во внимание, развернулся и ушёл, мелькнув напоследок стройной прямой спиной отбликом чёрной тени среди белого снега.  Сакура всё ещё иногда плакала по ночам, ненавидя правила Дома Сенджу, свою судьбу и Императора, со своей несчастной любовью она уже смирилась – всяко лучше быть с ней, принадлежать ей душой, принадлежать ей лишь наполовину, чем быть совсем без неё.  Теперь дни пошли быстрее. Она старалась гнать их изо всех сил, так отдаваться занятиям, чтобы даже не понимать, кто она такая и где она находится. Она жалела, что так спешит, что больше не любуется морозными искрами снега, что не старается отыскать густо оперившихся птиц в голых ветвях, что выматывается настолько, что на разговоры с Какаши не остаётся никаких сил. Она не смогла ему пообещать, но больше не принимала в обсуждениях таинственной церемонии ярого участия, не донимала его вопросами, позволила вздохнуть свободно, пускай и замечала, что дыхание его с каждым днём сбивается сильнее, становится прерывистым, частым, отчаянным.  Болезненным – понимает она – почти сумасшедшим – когда на одной из тренировок он прерывается раньше времени, убирает танто в ножны и резко уходит из зала, нараспашку оставляя сёдзи открытыми, запуская в зал холодный, жгучий воздух. Он никогда себе такого не позволял, не оставлял её одну, не поворачивался спиной не из-за самовольности,  не из-за какого-нибудь смешного пустяка. Не пустяк – понимает Сакура – с ним происходит что-то серьёзное, почти страшное. Он едва мог находиться с ней наедине.   Её любовь – болезненная и несчастная. Его – отчаянная, безнадёжная, беспомощная. Он даже заявить о ней не вправе.  За три дня до церемонии что-то изменилось. Он встретил её с самого утра, не напомнил про отсчёт, был даже одет по-другому – не в привычное хаори – в тёплый плащ с капюшоном. Глаза под маской блестели открыто, радостно. Она чувствовала, что где-то её обманули, весь завтрак пыталась разгадать, что же такого произошло за одну ночь, что он так переменился. Забыла о всякой еде, всё поворачиваясь в его сторону.  – Проклятая маска, – прошипела она в тарелку, – ничего не разберёшь. Тен-Тен, – Сакура задрала голову, окликнула подругу: – как Какаши-сан смотрит на меня?  – Кажется… Обеспокоенно?  – Неужели? – Она обернулась, посмотрела – Тен-Тен права – он чем-то взволнован.  И чем? Она мешала жидкую кашу ложкой, то подносила ко рту, то убирала, есть оказалось невозможным – начинало тошнить. Его волнение передалось и ей. Она едва выпила чай, и только когда завтрак закончился, вспомнила, о чём он её попросил. Перед завтраком он сказал:  – Поешьте хорошо, Сакура-сама. Когда они вышли из зала, он хмуро задержался.  – Вы плохо ели, Сакура-сама.  – Куда уж мне, Какаши-сан. Вы так странно себя ведёте. Одежда у вас другая, и смотрите по-другому. Что-то произошло?  – Лошадь подготовили, Какаши-сан, – сказали со спины. Сакура обернулась, поняла, что сейчас упадёт в обморок – Цунаде-сама стояла в проходе и широко улыбалась. – Можете отправляться.    – К-куда отправляться? Вы уезжаете, Какаши-сан?  – Пройдемте, Сакура-сама. – Он отступил, пропуская её вперёд. Сакура застыла на месте.  – Куда вы уезжаете?  – Не я. Мы. Вместе с вами.  – Вместе? Но у меня… У меня ничего не готово… И уроки… Я не могу пропустить, учителя ничего не знают. И куда же мы так поедем?.. То есть, вы?..   Она обернулась на Цунаде, Госпожа одобрительно кивнула Какаши.  Сакура дождалась, когда они сойдут на тропу до её дома.  – Вы мне даже не намекнули! Вы не сказали, что мы отправляемся сегодня. Я думала, у нас будет ещё три дня.  – Я намекал, – невозмутимо ответил Какаши. – Вчера я пожелал вам хорошего сна и сказал хорошо выспаться.  – Что это за намёки такие? А вещи? Сколько времени потеряем, прежде чем я всё соберу? – Вам ничего не понадобится, кроме тёплой одежды. Всё уже готово, у вас же есть тёплая одежда?  – Но женские… – замялась Сакура обескураженно на подходе к дому.  – Принадлежности? Всё собрано, у меня всё готово. Вам не стоит переживать, Сакура-сама. Церемония состоится через три дня, и мы должны успеть добраться до места, поэтому мы выходим раньше.  Она поняла, что происходит, только когда зашла в дом. Какаши остался стоять на улице. Его тень расползалась чёрным пятном на светящихся под утренним солнцем сёдзи. Всё ясно: вот почему он вдруг начал говорить, что ей нужно делать, вот почему вчера служанки настаивали на мытье и тщательно натирали её кожу, вот почему в начале зимы у неё вдруг сняли новые замеры и несколько дней назад принесли новый зимний плащ, когда зима уже заканчивалась. Сакура попыталась отследить, найти ещё какие-то несостыковки, чтобы знать, что её ожидает, но так и не сумела – время уже поджимало.  Они дошли до конюшни, рядом со стойлами их ждала рыжая кобыла. Сакура узнала странный запах, преследовавший Какаши несколько дней подряд, решила терпеть с вопросами до тех пор, пока их не выпустят за ворота, но не сдержалась:    – Вы не говорили, что умеете ездить на лошади.  – Конечно, умею. – Она могла поклясться, что он сейчас улыбался. – Нас обучают до момента, пока Госпожа не узнаёт наше имя. – И вы можете меня научить?  – Только если ваш будущий муж позволит. По правилам, вам не обязательно уметь управлять лошадью, я должен быть способен в любом случае увести вас из опасного места. Залезайте, Сакура-сама. – Какаши похлопал по седлу, что-то сделал с уздой, заставив лошадь чуть склониться.  – Самой? Я никогда…  – Это несложно. Но я всё ещё не могу к вам прикасаться.  Лошадь как-то странно фыркнула.  – Быстрее, Сакура-сама, она нетерпелива. Сакура сунула ногу в стремя, ухватилась за ремни, кое-как подтянулась, усевшись в седло.  – Какое оно странное, никогда таких раньше не видела. – Седло было двойным.   – Ну… – Он выглянул из-за широкой морды, погладил лошадь по носу. – Лучшего варианта не было. Снег на дорогах не сошёл, брать с собой повозку мы не можем, точно застрянет, а нам выделили только три дня на дорогу. Хорошо ещё, что буря успокоилась, – сказал он, забираясь в своё седло.  – А всё-таки, если бы нас учили верховой езде, было бы многим комфортнее, – ответила Сакура, подавшись назад, когда они тронулись.  – Вы бы тогда сразу сбежали.  Она бы сбежала тотчас, как только узнала, что он умеет управлять лошадью. Та неторопливо цокала по вычищенной от снега мощённой дороге. Сакура пыталась привыкнуть к странным ощущениям – она никогда не ездила верхом. Пыталась привыкнуть к странному желанию – вот прямо сейчас пустить кобылу галопом, как только их выпустят за ворота, скрыться за поворотами дороги, затеряться где-то в лесу, чтобы их никто и никогда не нашёл. Старая, даже забытая мечта, как бы только набраться смелости и ему предложить. Интересно, Какаши-сан бы согласился?  Загудели цепи ворот, лошадь нетерпеливо цокнула копытом. Сакура осмотрела пустую сторожку у дороги – а всё-таки в каком странном месте они живут. Даже неизвестно, кто именно открывает эти ворота. Их с ранних лет учили не замечать слуг, не обращать ни на кого внимания, только позже научив обходительной мудрости – Госпожа должна замечать всё. Их учили на собственно выращенном невежестве. Это тоже косноязычная мудрость Дома Сенджу- мы пожинаем то, что сеем. Пожалуй, будет жутко тоскливо покинуть это место в мае, уже через пару месяцев.  Сакура не заметила, как сама прислонилась к его спине.  – Какаши-сан, – решилась она, – а о побегах вам рассказывали? Бывало ли, что Госпожа сбегала из Дома со своим подданным, чтобы не выходить замуж?  Какаши потянул за поводья, заставил лошадь затормозить. За поворотом лесной дороги уже не видно Дома Сенджу, не видно высокого забора и очертаний зданий. Их медленно поглощала чаща.  – Бывало, – ответил он, как-то тяжело вздохнув. – По началу, в самые первые года. Знаете, там одно на другое схлестнулось. Первое время никакого другого клана, кроме Учиха, новый закон Императора не коснулся. Когда девушки узнавали, что выдадут их за кого-то из клана Учиха, начинали бояться. В те времена этот клан был совсем другим. А потом и задумка Императора, по которой они должны были любить другого, и никаких превентивных мер. Кого-то ловили и возвращали, кто-то никак не хотел возвращаться – тех убивали, кто-то сбегал удачно, что никто не мог их найти. Тогда мальчиков начали пороть. За любое непослушание – семь ударов плетью. На физическом уровне вбить в голову, что любое нарушение правил карается болью. Побеги стали редким явлением. Теперь у нас почти никто не сбегает. Помню, лет восемь назад был случай…  – Их нашли?  – Нашли, но не вернули. – Он поджал плечи, почувствовал, что Сакура держится рукой за его плащ. – Вы хотите знать, Сакура-сама?  – Это закончилось плохо?  – Чересчур.  – Расскажите.  – Его сварили в котле, а её привязали к столбу и заставили смотреть. – Какаши остановил лошадь, подался вперёд и оглянулся через плечо. Сакура побледнела. – Такое вот наказание. Лист уже давно не ведёт никаких войн, императорские войска стоят без дела, теперь они блюстители закона и императорской воли. Они увеличили количество патрулей на дорогах, вы сами увидете. Сбежать сейчас почти невозможно. Я бы не стал так вами рисковать.   Сакура не просто побледнела – побелела. Он всё понял.  – Это нормально, Сакура-сама, – невозмутимо продолжал Какаши, – первая вещь, о которой мы задумываемся, оказавшись за стенами, – как бы сбежать. Нас предупреждают, что наша Госпожа может об этом задуматься. Я не могу вам позволить смотреть, как меня заживо варят в котле.  Она даже не знала, что ему ответить. Старалась смотреть на дорогу, на бликующее солнце между деревьев, на тёмные тени леса, но всё возвращалась к его широкой прямой спине и понимала, что и слова не выговорит. Конечно, не ей сомневаться в хитрости и уме Императора – он всё предусмотрел.     Какаши перевёл лошадь на другую сторону дороги – в правой колее под солнцем проходили мелкие проталины, снег был замороженный, крепкий, можно было пустить лошадь рысью. Да и Сакуре не повредит.  Через двадцать минут лес начал редеть, проталины стали крупнее, за мелкими чертами деревьев виднелись поля, их изогнутые по-зимнему сухие холмы. Там снег уже сходил, копился лужами в дренажах.  Сакура завела разговор только когда они выехали из леса, спросила, возможно ли сейчас им где-то нанять повозку. Какаши ответил, что нет – невозможно – такая дорога будет не на всём их пути. На следующий день они вновь вернутся в лес.  Они встали на обед возле первого попавшегося им на пути моста. Река несла ледяные глыбы течением. Сакура остановилась, перегнулась через деревянные перила и спросила, любит ли Какаши рыбалку.  – В Доме Сенджу все пруды искусственные, – рассмеялся он. – Не думаю, что кто-то похвалил бы меня, поймай я карася из пруда.  – Мне больше нравились сомы.  – А мне – стрекозы.   Она засмотрелась на него, глаза под маской смотрели внимательно, по-доброму, слишком глубоко.  – После церемонии вы перестанете носить эту фарфоровую маску?  – Всё верно, Сакура-сама, – тихо ответил Какаши. – Но вторая маска…  – Я так люблю ваши глаза, Какаши-сан, – перебила Сакура. – Я вижу только их, я знаю только их. Я буду любить всё, что мне дозволено видеть. Ваш лоб, каждую морщинку на нём и вокруг ваших глаз, вашу хмурость и ваши брови, очертания вашего лица. Вы даже не представляете, как невыносимы мне эти три дня пути. Я так хочу вас поскорее увидеть.  – Сакура-сама…  Рукой он держался за деревянные перила, рука его дрогнула, сжалась, дерево засипело, затрещало, сломалось.  Глаза его, которые Сакура так любила, стали не глубокими – бездонными. От тёмных почти чёрными, с густой серой поволокой, затягивающейся на радужке. Всё, что ей дозволено сейчас любить.   Кажется, смотреть на него она теперь не могла, быстро поднимала и опускала взгляд. Нечестно, несправедливо – он видит любую её реакцию, она может додумывать по смутным теням в его действиях: как он отсаживается от неё подальше, не принимается за еду, отворачивается в сторону, с тяжелым вздохом поднимает фарфоровую маску, стягивает вторую с подбородка. Сакура замерла над своей миской. Она никогда не видела, как он ест. Пусть даже сейчас он и сидел спиной. Но она видела. Видела обнажившееся ухо, белизну подбородка, мимолётное виденье его острого угла. Он ел быстро, каждый раз то поднимая, то опуская чёрную тканевую маску. Ему хватило трёх минут, чтобы управиться с едой, вернуть свои маски на место и повернуться к ней обратно. Сакура не съела ни ложки и тут же уронила голову к миске. Какаши тихо хмыкнул, набрал снега в миску и очистил посуду. Сакура заметила, как он ещё раз поднимал и опускал маску, когда ушёл проверить лошадь и пил воду из фляжки. Когда они выдвинулись в путь, от торопливого аллюра у Сакуры закружилась голова. Она подумала, что ночевать они сегодня будут в одном доме. Впервые за всё время – два года – одиннадцать лет знакомства. А через три дня ей будет дозволено его касаться. Сакура бы выпала из седла, не приклейся она к нему намертво. Прикасаться – только вообразите – к этому телу, прямо перед ней, недоступному и закрытому со всех сторон – одеждой и законами. Их Император настоящий садист. В её власти есть живой человек, готовый выполнить, всё, что она прикажет, всё, что вздумается, всё, что она захочет, но трогать его запрещено – неприкосновенный раб.  Её ладонь замерла в одном неосторожном толчке от его спины. Она уже была близка, чтобы упереться ей в плащ.  Сакура одёрнула руку – одного случайного касания её щеки о его спину на сегодня достаточно. Дотерпеть хотя бы до вечера.  Они ехали не спеша, не гоня лошадь. Дорога медленно тянулась через поля, сверкая лужами и сошедшим снегом, оголённой местами землёй. Через два часа схватились первые сумерки, небо заволокло серыми облаками, стало прохладнее. – До ночлега недалеко, – сказал вдруг Какаши, пожалуй, как-то почувствовав, что Сакура начала дрожать. – Лес впереди видите? Мы сейчас на холме, здесь небольшая возвышенность, как закончится, внизу будет деревня. Остановимся там. Там есть рёкан, подопечные Госпожи Цунаде постоянно там останавливаются, нас уже ждут.  – А отсюда видно, куда нам нужно?  Сакура осмотрелась – уже с час они ехали по этой возвышенности полей, под ними – перекаты лесов, нестройные волоки, волны верхушек и голубая тень высоких гор вдалеке.  – Её видите? – Какаши показал вперёд, куда-то высоко.  – На ту гору?  – На ту гору, – подтвердил он.  – Как же далеко.  – Мы будем у подножья уже завтра вечером.  – Разве на такие горы не взбираются целую неделю? И вы знаете, Какаши-сан, у меня не подходящая для этого обувь.  Какаши обернулся, через плечо раздалась усмешка:  – Вы совсем плохого мнения об Императоре. До нас на эту гору взбирались сотни таких же пар, как мы, и все управлялись за один день. Это отсюда кажется, что она слишком высокая. Мальчишками нас водили к подъёму, я знаю её так же хорошо, как тропинку к вашему дому.  Пора ли ей всё-таки свалиться с седла?  Самое время. Какаши погнал лошадь рысью, с горки они летели до ветра в волосах. Сакура не хотела, она не виновата, так получилось – пришлось вцепиться до побелевших костяшек в его плащ, чтобы не упасть. Выпадать из седла резко расхотелось.  А ещё стало интересно: улыбается ли он так же широко; так же не может свести улыбку с губ, сколько не пытайся, пока на неё смотрит; понимает ли он, что никогда и никто не заставлял её так много смеяться?  Знал ли Император, что своей выдумкой вынудит два сердца чаще биться, так отчаянно цепляясь друг за друга?  Даже если переплетение их судеб определил один лишь жребий или гений чьей-то человеческой мысли, Сакура окончательно призналась себе, что другого ей уже больше не нужно, другого она не знает и знать бы не хотела.  Особенно, когда он устроил лошадь в конюшне, оставил её конюху, задержался, чтобы погладить её по гриве, начал что-то про неё рассказывать. Сакура стояла рядом, разминала ноющие голеностопы и взгляда от него оторвать не смогла.  – В чём дело? – Он подошёл ближе, почти вплотную, вырос над ней фарфоровой маской, глаза растерянно смотрели на её завороженное лицо.  – Вы помните разговор на мосту? – спросила Сакура, грудь Какаши расширилась от слишком глубокого вздоха. – Так вот, – не дала она ему ответить, – я ведь люблю не только ваши глаза, Какаши-сан.  Глаза у него совсем почернели. Никакого дыма, никакого смутного тумана, одна сплошная бездонная чернота.  Он не сдержался, занёс руку в перчатке, дотронулся до её лба костяшками пальцев, убрал выбившуюся прядь, задышал тяжело и часто, склонился над её волосами, стал ещё ближе – только податься и вдавиться в его жаркое тело.              – Сакура-сама, я прошу ещё о двух днях вашего терпения. Пожалуйста.  Сакура задрала голову, чтобы внимательнее всмотреться в его чернеющий взор. Даже в бескрайних безднах космоса иногда встречается свет звёзд – таким был её подданный, таким ей было позволено его знать.  – Я попрошу кое о чём взамен.  – О чём?  – Я хочу держаться за ваш плащ, пока мы едем на лошади.  – Сегодня вам не помешало отсутствие моего разрешения, – чернота ушла, вернулась дымка густого тумана, было слышно – улыбнулся.  – Вы почувствовали?..  – Вы меня душите, Сакура-сама.  Он дотронулся до её волос ещё раз – совсем невесомо – самыми кончиками пальцев по нескольким прядкам. Не удержался – провёл по длине, пропустил между пальцами увесистую прядь, любовно огладил кончики.  – Такое прикосновение считается? Не нарушаем ли мы закон Императора? – спросила Сакура, не мигая смотря, как он гладит её волосы.  – В этом вопросе нет чёткого ответа, – ответил он, не отрываясь, – если бы не корни волос, вы бы совсем не чувствовали, что я их касаюсь. Как вы можете не почувствовать, дотронься я до вашего рукава или подола кимоно. Можно ли считать прикосновение частей тела в одежде за настоящее касание? Где оно начинается: на вашей одежде или вашей коже?   – Какаши-сан, а на церемонии?.. – она не договорила, даже подумать о таком – непозволительно.  – Всё, что угодно, Сакура-сама. На церемонии мы сможем… Впрочем, ещё не время. А мой плащ вы можете держать, сколько вам вздумается.  Он отошёл, разорвал теплоту едва прижатых друг к другу тел, подождал, пока она развернётся и нестройной, валкой походкой направится к дому, где их уже давно ждали.  Ужинать Какаши с ней не стал, остался в стороне, попросил прощения, когда она спросила у него, не желает ли он к ней присоединиться.  Их расположили в соседних комнатах, и Сакура сразу знала, что спокойно уснуть не сможет – у него горела свеча, его тень слабо отсвечивала на тонкой перегородке. Она видела, как он снял одну маску, как рука провела по лицу, как взлохматила волосы.  Сакура отвернулась, сжала одеяло между ног, приказала себе не смотреть, постараться заснуть, дать себе ещё два дня терпения. Но быстро сдалась, перевернулась на другой бок и смотрела, во все глаза смотрела, как он подносит чашу и медленно теперь ест – не три минуты – а после набралась то ли наглости, то ли смелости и вслух сказала:  – Какаши-сан, вы можете поставить вашу свечу правее?  Какаши прервался, посмотрел в сторону её комнаты – его голова повернулась. Он не отвечал, но убрал миску, куда-то потянулся – отсвет в этом месте был ярко-расплывчатым. Пламя дрогнуло вместе с тенями, его силуэт проявился отчётливее – он послушал и переставил свечу.  – Я не могу обещать, что мне хватит терпения, – сказала Сакура.  – Вы сказали, что если я попрошу вас об обещании…  – Я знаю. Но говорили ли на ваших уроках, что чем ближе дата церемонии, тем невозможнее терпеть?  – Говорили, – тихо ответил он. – Это часть испытания. Нам дают три дня до начала церемонии, когда действуют все ограничения, но когда за нами уже никто не наблюдает.  – Так зачем нам ждать?  – За тем же, зачем я буду носить две маски все эти дни. Если мы сорвёмся сейчас, то никогда не сможем сдержать себя в будущем. Вы станете плохой женой вашему мужу, а от этого я вас уже не защищу, – он закончил, поднял тарелку на свет и продолжил есть.  Сакура не упустила ни одного движения, зацепилась за каждое. И подумала, что ещё одного его разочарования точно не перенесёт. Особенно, когда исчезнет белая маска, и она наконец узнает, как он хмурится, как щурит глаза, как может теплеть его взгляд. И видеть в них, этих глазах бездонной темноты, хоть каплю разочарования она уже не сможет.  Странно получалось – он должен был сделать всё, что она прикажет, но говорит почему-то он, а она слушается.  Но только немного: засмотревшись, Сакура не удержалась – подтянула футон ближе к стене, коснулась бумажных сёзди пальцами и упёрлась кончиками в полотно. Какаши, конечно, заметил.  Он уже доел свой ужин, задержался в повороте головы, рассматривая слабые круглые тени от её пальцев. Пламя свечи дрогнуло, он поднялся на ноги, пересел ближе. Сакура почувствовала, как с другой стороны, всё также невесомо, прошло скользящее тепло.  Какаши не рисковал прикасаться к ней даже через стены.  Сакура не стерпела, вдавила всю ладонь в полотно до тёмной тени, до отчётливого пятна по ту сторону. Замерла. Что-то зашуршало, медленно, едва касаясь, чуть позже напирая тесным давлением. Она тоже видела. Видела его длинные пальцы с другой стороны тонкой бумаги, чувствовала тепло его руки. Такое первое, отчётливое, трепетное тепло.  Она совсем не знала, как смогла уснуть сегодняшней ночью. Кажется, они держались за руки целую вечность, даже когда затекли пальцы, даже когда заныло запястье, она не хотела её убирать, не хотела отнимать. Она бы держалась за его руку всю жизнь, если бы только знала, что им никогда больше не нужно выходить из комнат, ей не нужно выходить замуж за другого, а Какаши не придётся сопровождать её всю её замужнюю несчастливую жизнь.  Но отнять руку ей пришлось, уснуть – тоже, и ночь, самая безопасная ночь в тесной осязаемой близости, уступила рассвету. Там, где началось холодное сумрачное утро, начался и холодный путь.  Пускай это вовсе не было правдой – Какаши ведь позволил держаться за его плащ.  Опять начался лес, солнце взойти едва успело, когда они добрались до новых, тяжёлых покровов, больше не ловя его лучи на своих спинах. В лесу прибавилось снега и дрожащего холода.  Про ночь, про её нетерпеливую своевольность Какаши ничего ей не сказал. Просто поприветствовал перед её завтраком, попросил разрешения снарядить лошадь в путь и оставил её одну, забраться в седло так же не помог – но и это всё ещё выходило за рамки правил. Сакура понимала, но что происходит в его голове не знала. Он был более хмурым, чем вчерашним днём. Его глаза не светились, не искрились. Движения – всё такие же плавные, отточенные, ни капли не нервные, слова – вежливые, а за ними – не пустота, но какая-то смутная буря.  – Вас что-то беспокоит, Какаши-сан? – не выдержала она спустя два часа молчаливого пути.  Он не ответил, потянул за поводья, притормаживая лошадь, – то ли от её слов, то ли от проваливающейся в рытвинах дороги. Его спина дёрнулась, плечи тяжело пожались.  – Я не имею права так думать, Сакура-сама, – честно признался он, признание шло трудно – через глубокое дыхание.  – Я не понимаю вас.  – Не имею права думать, что после этих дней случится что-то непоправимое, что-то страшное, – уточнил он, – что-то, что навредит нам, вам. Что вы никогда не будете счастливы. Ведь я должен обеспечить вам только физическую безопасность. Но ведь моё существование будет приносить вам ещё и боль. Другую боль, душевную.  – Вы никогда не причините мне… – Очень хотелось дёрнуть его за плечо, заставить обернуться, повернуть к себе лицом.  – Причиню. Уже.  – Будто вы хотите мне сказать, что не знай я вас, было бы лучше?  – Хочу.  – Я вам не верю, Какаши-сан. Вы, кажется, совсем не понимаете, что я чувствую. Говорите мне какие-то глупости…  – Разве любовь приносит только радость, Сакура-сама?  Сакура замолкла, Какаши ждал её ответа минуту. Отвечало что угодно, но не Сакура – скрип веток, шум ветра, каркающие птицы, скрип снега под копытами кобылы. Она собралась с мыслями, перебрала его плащ пальцами, спросила:  – Значит ли это, что моя любовь причиняет вам боль, Какаши-сан?  Какаши ничего не сказал – лупанул по лошадиному боку, пустил её рысью.  Теперь Сакура знала, что за рамки отношений Госпожи и подданного они вышли совсем – подданный не имеет права игнорировать свою Госпожу. Не имеет права доводить её до слёз так, чтобы она зажимала ладонью рот, чтобы лишний раз не всхлипнуть. Не имеет права делать вид, что её нет за его спиной, а перед ним только вытянувшаяся дорога, ровная колея и лошадиный аллюр.  И что, он теперь всю жизнь будет смотреть на неё с этой бездной печали во взгляде? Будет бояться её любви, чтобы не сделать себе больнее? Может, в какой-то момент и вовсе от неё отвернётся? Будет придерживаться правил неприкосновения, дождётся нужного момента, чтобы её покинуть? Будет делать вид, что она всего лишь его Госпожа, а любовь навязана кем угодно, но только не его душой и чувствами?  А ведь она так хотела взглянуть хотя бы ещё раз на половину его лица – да она умрёт быстрее, чем увидит, как хмурятся его лоб и брови, как дрожат ресницы, как его взгляд – густой и тёмный – мутнеет бездонным горем.  Примерно это Сакура и заметила, когда они остановились в первый раз. Он посмотрел на неё один раз, один полный, отчётливый раз, от которого подогнулись колени. Больше её любви была только его печаль.  Вчера она сказала, как любит его, сегодня он сказал ей, что ему от этой любви больно.  Если бы она и захотела с ним заговорить, переубедить, показать внутренний трепет теплоты, необъятные границы своей любви, вымывающие всё возможное горе, всё равно бы не смогла, с тоскливой обречённостью признавая, – Какаши прав – буквально всё – их положение, законы, судьба толкали их на взаимные, несчастные чувства, и будь она хоть миллион раз ему Госпожой, Сакура бы не смогла заставить его чувствовать иначе. Так было предрешено: она – бесповоротно влюблена, принадлежа телом другому, он – бесконечно несчастен, принадлежа ей и телом и душой.  И злиться на него Сакура, разумеется, не имела никакого права.  Поэтому когда лошадь, отчего-то сама набрав нужный ей быстрый темп, немного успокоилась, Сакура позволила себе сжать его плащ крепче, ощутимее, отдаться судьбе, их любви – удавке на шее, в которой они сами себя задушат.  Ведь в конце концов, сводилось всё к одному – он обязан ей подчиняться, она – ему доверять.  К вечеру, как Какаши обещал, они добираются к подножью горы. Дорога набрала уклон незаметно и неощутимо, вздыбленный хребет появлялся между макушек деревьев, мелькал каменными силуэтами. У обрыва, над резким земляным провалом, ютились деревенские дома. Ещё не успело зайти солнце, как они добрались до рёкана.     Их там уже ждали. Какаши всё ещё не говорил ни слова, отбрасывался форменными фразочками и разрешением поужинать в своей комнате. Сакура его понимала. Но футон к сёдзи подтащила так же, как и прошлой ночью, вдавила ладонь в полотно и ждала минуты две, пока он ответит взаимным касанием.  – Для меня это всё не имеет значения, – сказала она шёпотом, – я буду любить вас, даже если вы считаете, что это причиняет мне боль.  – Спасибо, Сакура-сама, – ответил он тихо после короткого молчания. – Для подданного не может существовать большей чести. Ваша любовь для меня – самое большое, что я мог получить в этой жизни.  Утро началось странно, Сакура всё ещё не знала ничего об их церемонии, кроме того, что та случится сегодня где-то на вершине горы, и две служанки, провожавшие её до онсена, поначалу заставили её немного задрожать от вопроса, к чему же её всё-таки готовили. Потому что в последний раз её так намывали только перед их знакомством: так же долго вычёсывали волосы, втирали масла в кожу, наряжали, плели причёску и поправляли макияж. Готова Сакура была только к обеду.  – Мы не опаздываем? – Какаши ждал её во дворе, смотрел куда-то в сторону и обернулся на её вопрос, кажется, потеряв дар речи.  – Вы такая… – сказал он завороженно, сломался, проглотил слова.  – Напомаженная?  – Красивая.  – Кажется, всё это чересчур, – пробормотала Сакура, опустив голову. По плечу скользнула розовая коса с вплетённой красной лентой. – Как будто я… замуж выхожу, – она договорила, подняла голову, чтобы посмотреть на его реакцию. Какаши осматривал её цветное кимоно с белыми журавлями на подоле, отвлёкся и затуманено посмотрел в ответ. – В каком-то смысле, – ответил он тихо, – так и есть. Брак в нашем мире – обряд, связывающий две души и два тела, но Император своими законами разграничил эти понятия. Наша церемония – обряд, связывающий две души. Если вы хотели о ней что-то знать…  – Я хочу всё знать.  – Я немного расскажу в дороге.  Рассказывать Какаши не торопился. Как не торопился быстрее преодолеть подъём и поскорее приступить к церемонии. Сакура вспомнила, как мучительно отмерять часы перед неизвестностью. Потому что лошадь он уступил ей, взял кобылу за поводья и медленно повёл их по широкой дороге.  Как назло, небо затянуло пасмурной поволокой, солнце слабо светилось за серыми тучами, и ориентироваться по времени было совсем невозможно. Сакуре казалось, что прошла целая вечность, прежде чем они добрались до первого поворота, но обернулась назад и увидела никуда не исчезнувшие крыши деревенских домов, оставшихся внизу.  – Здесь не так холодно, как я думала, – сказала она, не стерпев, хотя бы о чём-то отвлечённом поговорить. Ведь если не оборачиваться в сторону деревни, а обернуться во времени, окажется, что последний раз они нормально говорили целые сутки назад.    – Вы не ориентируетесь в сторонах света? – Не особо. А мы на юге?  – Юго-востоке, – подтвердил Какаши. – Горный хребет защищает от ветра. С другой стороны гор намного холоднее. Ещё южнее горы становятся ниже, начинается речная долина и вместе с ней рисовые плантации.  – А чем занимаются в этой деревне?  – Да ничем толком. Выше в горах есть перевал на другую сторону, это популярный путь у торговцев и воинов, их встречают в деревне. На этом и зарабатывают. Ну и мы, из Дома Сенджу, часто тут бываем. Дом хорошо платит деревне, чтобы они могли нас прилично обслужить. Ещё там есть жрецы, но о них я вам попозже расскажу.  Он отвернулся, не увидев её недовольного, с поджатыми губами, лица. Сакура надула щёки, злобно уставилась на дорогу. Лошадь безразлично цокала копытами, Какаши не причастно смотрел на низины леса и холмы.  – Так почему всё-таки именно здесь? – попробовала она ещё раз.  – Потому же, почему здесь есть жрецы.  – Так вы не шутили про свадебный обряд?  – Свадебный обряд? – Какаши обернулся, заметил её смущённое лицо, кажется, улыбнулся. – Ох, нет. Если метафорически рассматривать церемонию, то может так показаться. Но в целом, это не одно и то же, что свадебная церемония. Вы сами всё поймёте. Жрецы нужны для охраны одного места. Оно… крайне необычное. Уникальное… Правда ценности никакой не представляет. Эти люди за ним присматривают, только и всего. Кажется, Дом Сенджу единственный, кто имеет к этому месту какой-то интерес.                     – Значит, мы идём туда?  – Всё верно, Сакура-сама.  – И долго до него идти? Где оно находится?  – Там, где земля целуется с небом, – сказал он тихо, сломано.  Сакуре больше не хотелось задавать вопросов. Но и отвести от него взгляд оказалось невозможным. Невообразимым – представить, что вскоре, вот-вот совсем, резко изменится. Она будет видеть его и знать то, что до сих пор ей было не позволено; разрешит себе утонуть в его реакциях и его взаимной любви недолгих несколько месяцев, а после, возможно, уже к осени, выйдет замуж, чтобы их любовь, взаимная и несчастная, порола их по-живому.  Как странно – и вроде бы именно Какаши ведёт кобылу за поводья, и именно лошадь цокает копытами, но точно Сакура сама идёт навстречу этому безвозвратному времени и его безответной печали.  – Какаши-сан, я начинаю винить себя, что совсем не ценила время с вами.  Какаши затормозил, начал идти медленнее, ответил, немного помолчав:  – А вы разве не ценили?  – Тогда бы оно не прошло так быстро.  – Это свойство времени, всё имеет способность заканчиваться, а оборачиваясь, думаем, что прошло всё слишком быстро. Я, кажется, тоже недавно сказал вам, как меня зовут, а теперь веду вас на церемонию, до которой осталось совсем ничего. За это не нужно себя винить, – он закончил вновь тем способом, когда вопросов задавать не хочется, замолчал, и вдруг добавил: – тем более, я могу вам обещать, Сакура-сама, что это бессмысленно. У нас с вами будет целая вечность.  Сакура обомлённо смотрела на блестящие глаза, теперь он совершенно точно улыбался.   Она спохватилась, когда лошадь вдруг дёрнулась – из деревьев прямо перед ними выпорхнула какая-то тёмная птица. Больше Сакура не собиралась давать ему спуску – сыпала вопросами без остановки. Какаши терпеливо держался аж целый час, то отвечая туманно и однобоко, то, подумав немного, давал прямые ответы, то порой бессердечно игнорировал её вопросы, странно мыча под своей маской – то ли ворчание, то ли смех – никак не понять.  За один ответ Сакура зацепилась. Он сказал:  – Там есть то же, что, по легендам, есть у вашего будущего мужа.  – По легендам? Вокруг Дома Учиха ходит много легенд. Какая из них?  – А какие вы знаете?  – Э-эм…  Признаться честно, никакие. До прошлого февраля она и не думала об этом доме, а после него упорно делала вид, что того и вовсе не существует, и никакой договор Дом Сенджу с ними не подписывал. На уроках она слушала вполуха, а страницы, где этот Дом так или иначе упоминался, страстно перелистывала.  Признаться честно, в ней не было ни одной свободной мысли для Дома Учиха, все они принадлежали тому Дому, что больше не существовал, – закончился на воине, что предал волю Императора, и на его сыне, у которого в шестилетнем возрасте отобрали и имя и лицо. – Эта тайна самая страшная и забытая… – подсказал Какаши.  – Какая же это тайна, если все о ней знают?  – Ну, по правде, ходит такой слух, но как на самом деле всё обстоит, никто не знает. Слух без подтверждения становится тайной. Вы же не знаете этой легенды? – спросил он, повернувшись к ней и внимательно на неё посмотрев. Что-то подсказало Сакуре – Какаши очень хочет рассказать.  – Я с удовольствием послушаю её от вас.  – Всё случилось на заре великих деревень. Государства только обретали чёткие границы, принимали свои законы, власть отдельных кланов крепла, только появлялись владения и правила. Но каждую молодую власть ждёт потрясение. Нашим Императором считали тогда Хашираму Сенджу.  – Прадеда нашей Госпожи?  – Деда, – поправил Какаши.  – Значит, было всё не так давно?  – Думаю, достаточно, чтобы Хаширама-сама удивился, узнай, как дела обстоят сейчас. Все великие кланы владели магией, это искусство передавали из поколения в поколение.  – И клан Сенджу?  – Их называли магами леса. Они могли на глазах выращивать деревья, возводить целые лесные покрои, строить дома прямо из земли.  Сакура старалась держать рот закрытым, не показать, как удивлена, не показать, где было её внимание на последних уроках – стояло на колене в конце класса.  – Клан Учиха, – продолжал Какаши, – владел магией огня. Их глава, Мадара Учиха, был приближен к Хашираме-сама. Один из самых главных людей в его свите. Он же и начал мятеж против его власти. Странно, что вы этого не знаете. Чем вы, Сакура-сама, кстати, занимались на уроках?  – Я-я… – Оно само пришло, скользнуло взглядом по её смущённому лицу, замолчало, ожидая ответа.  – Неважно, впрочем. Вы и так год назад не смогли распознать угрозу от брака с Итачи Учиха.  – Я знаю, что мятеж был подавлен! – выпалила она. – И что Хаширама-сама ассистировал Мадару Учиха. Это он отрубил ему голову.  – И принял тот указ, – подтвердил Какаши. – Нынешний Император не прервал его волю, ему было выгодно, что провинившиеся кланы обязаны брать себе в жёны обученных простолюдинок. Так кланы не могут закреплять союзы браком и их усиливать.  – А магия?  – Магия исчезла после смерти Мадары. Не сразу. Она начала гаснуть, младшие члены кланов переставали ей владеть, передавать её следующему поколению становилось всё труднее. Какие-то её остатки ещё остались в нашем мире. Поэтому и говорят, что такие кланы, как Учиха или Сенджу, ещё ей владеют. Правда, никто никогда не видел никаких доказательств.  – Разве Цунаде-сама владеет магией? Никогда не видела, чтобы она выращивала деревья.  – Может, какой-то своей собственной? – предположил Какаши. – Вы ведь, Сакура-сама, сами знаете всё об её целительном искусстве.  – Это и правда можно назвать магией, – согласилась Сакура. – Я уверена, как бы страшно не был болен Господин Итачи, Цунаде-сама смогла бы его вылечить.  – Поэтому клан Учиха и обратился к её дому. Всё, что я знал о братьях Учиха, так это то, что они не собирались брать себе жён и как-то продолжать свой род.  – Неужели? Почему? Разве они хотели, чтобы их род оборвался?  – Я знаю, что после мятежа их отца десять лет назад, Итачи, став главой клана в момент, когда голова его отца упала на землю, умолял Императора забрать его с братом жизнь. Ему, кажется, было четырнадцать.  Сакура вжалась в седло, подул колкий ветер. Учиха были страшными людьми. Она узнала об этом, впервые услышав их фамилию, и находила подтверждения теперь, приговоренная к их камону на спине.  – А вы, Какаши-сан? – Она попробовала отвлечься. – Когда узнали о своём отце?..  – Я был слишком мал, чтобы придерживаться чётких убеждений. Я не считал свой род опозоренным или нарушившим волю Императора. В конце концов, отец уже был мёртв, а я эту волю начал исполнять почти тут же, как меня определили в Дом Сенджу, да и рода уже не было. Но если отвечать откровенно, отца я долго ненавидел, не понимал, как можно так нарушить приказ и ослушаться самого Императора.  – А теперь? Вы больше не ненавидите отца?  – Я его понял однажды. – Он почему-то повернулся, почему-то посмотрел так, как умел: открыто, обнажённо, со скользящим блеском в глазах-убийцах. – Понимаю, почему возможно нарушить волю Императора, но сделать этого никогда не смогу.      Она – его причина. И почему может нарушить, и почему делать этого не будет. Сакура это поняла, увидела в отражении зрачков. Заметила саму себя и больше донимать его не собиралась.  Пожалуй, недолго. Пожалуй, решение её продержалось совсем немного. До нового порыва ветра, до шуршания сухой после зимы тропы, до скрипа снега под копытами кобылы – она вспомнила:  – Значит, в месте, куда мы направляемся, есть какая-то магия? Для этого нужны жрецы?  – Верно, время уже пришло, – сказал Какаши смутно, невпопад.  – Для чего пришло время? – не поняла она.  – Чтобы вы узнали, куда мы идём.  – Туда, где земля целуется с небом? – улыбнулась Сакура.  – Всё верно. – Какаши кивнул, улыбнулся отблеском взгляда, показал куда-то наверх и в сторону. – Прямо туда.  Там, наверху и вдалеке, разламывалась гора и между каменных сколов чернел какой-то вход. До туда, наверх и далеко, добрались они, когда солнце перекатилось на другую сторону света, совсем спряталось за горными вершинами, погрузило мир и дорогу в серые, тёмные сумерки. Холоднее почему-то не стало, пусть морозный ветер иногда рвался с горных вершин. Сакура то ёжилась от него, то привыкала, расслабляясь, и выпрямляла спину, ширя плечи, иногда спрашивала у Какаши, не холодно ли ему. Он жевал странные звуки, то ли кряхтя, то ли выдавая что-то, не соответствующее его возрасту, и говорил, что подъём в гору – не самое простое занятие. Даже лошадь устала и перебирала копытами вяло и валко. Когда до их таинственного, церемониального места оставался один виток серпантина, Сакура слезла с седла, обежала кобылу и встала по правую руку от Какаши. Небо перед ними смутно рдело редеющей краснотой, от деревьев отливали сгустки приближающейся ночи, из-за горизонта выплывала белая луна. Самые далёкие огни неблизких деревень не было видно, даже сощурь она глаза до неузнаваемых щёлок. Хотя одно светило шло по левую руку – совершенно точно холодное, неприкосновенное, жгущее чернотой, но отчего-то и тёплое, открытое, самое светлое.  – Сакура-сама, – остановил он её перед самым входом. Сердце заполошно билось в груди. Казалось, осталось совсем чуть-чуть – пара шагов. Сакура обернулась, поняла, что чёлка сбилась из косы и прилипла ко лбу. Выглядит она после этого подъёма, пожалуй, не лучше, чем после уроков дзюдзюцу. – Это… Вы… – Какаши почему-то растерялся, сжал пальцы в перчатках. – Это много для меня значит.  – Я помню. Вы говорили, что Император дал вам только эту ночь, – она сбито ответила, посмотрела на его руки, помыслить не могла, что скоро ей будет дозволено их коснуться, не через перегородку, не через перчатки в неловком движении, по-настоящему коснуться – кожей к коже. – Что я должна делать?  – Доверять?  – Всё, что у меня есть, я хочу отдать вам, Какаши-сан. Пусть в самом деле у меня ничего нет, но даже моя пустота уже давно принадлежит вам.  – Самое ценное, – он подошёл ближе, стянул перчатку с правой руки, скользнул ладонью по запаху её кимоно под грудь, вплотную прижал к рёбрам, – и самое главное, – наклонился, незаметно для Сакуры сдвинув фарфоровую маску на лоб, коснулся губами макушки, отстранился, обдав холодом.  Сакура почувствовала, что и ценное, и главное вскоре совсем перестанет функционировать – сердце остановится, голова загудит, поплывёт – она сама перестанет существовать. Какаши отступил, кивнул в сторону входа и замер, пока она не повернётся и не начнёт идти.  Идти, конечно, сильно сказано: Сакура то заплеталась в собственных ногах, то скользила в мир бессознательного, то выныряла оттуда, глотая влажно-холодного воздуха из сумрака пещеры. Какаши сравнялся с ней, тепло коснулся своим плечом её плеча. Сакура задрала голову – как перебрала саке с Цунаде-сама.  – Как долго ещё?  – Всё ждал, когда вы спросите.  – А вы как будто специально тянете.  – Не без этого. Мне нравится. – Сакура ничего не знала о лукавстве, но что-то подсказывало – это оно. Он наклонил голову, вскользь на неё посмотрел. – Вы знаете, я сам едва могу… Но ваше нетерпение мне всегда нравилось больше. Нам сюда, – сказал Какаши, резко остановившись. Сакура замерла, только поняв, что чуть не врезалась в каменную стену лбом.  Какаши потянул её за локоть, пещера взяла крутой поворот, следом – спуск, ещё через несколько шагов – очередной подъём. Здесь бы не помешал свет, Сакура совсем не видела, куда шла, пусть глаза давно привыкли к темноте. К концу подъёма показалось слабое свечение, не пламя света – скорее, еле уловимое мерцание. Она вспомнила про магию, затормозила, не рискуя делать последний шаг, остановила его, схватив за рукав хаори. – Какого рода магия в этом месте, Какаши-сан?  – М-м… Знаете, никто так и не понял. Никто, пожалуй, кроме Императора. Но она… Вы сами должны взглянуть.  Сакура несмело ступила из-за разлома стены к бледному мерцанию, пещера уходила каменными сводами, в темноте невозможно разглядеть, где кончался её потолок. Он и вовсе казался бездонным, бесконечным – все стены, всё пространство было усеяно мелкими белыми огоньками – чёрное небо, усыпанное россыпью звёзд. – Это не магия, Какаши-сан, – засмеялась Сакура, решительнее заступая под безграничность иллюзорного неба, – это светлячки.  Теперь его очередь смеяться – светлячки посреди зимы?  – Что? – не поняла она, когда его смех прокатился эхом. – Я читала, есть такое место, где живут голубые светящиеся светлячки.  – Это не светлячки, Сакура-сама. А место то на другом конце света, я бы не довёз вас туда за три дня на кобыле. Мне был бы нужен корабль, с десяток людей и наёмников, и, кажется, год в пути.  Сакура хотела обидеться, но поняла, как было бы чудесно, будь у Какаши всё это – другой конец света, никакого Императора и вынужденного замужества.  – Пройдёмте сюда, я расскажу вам про церемонию. Может, вы сами убедитесь, что это вовсе не светлячки. Какаши двинулся вперёд, Сакура только сейчас разглядела, что в самом центре пещеры кто-то соорудил деревянный помост. Там же, рядом с короткими сваями, лежали два мешка.  – Их приносят жрецы перед каждой церемонией, – объяснил Какаши, развязывая первый. – Здесь всё, что нужно, чтобы остаться на ночь.  – С вами? Вот так?  – Со мной, – подтвердил он, присаживаясь на край. – Церемонию проводят уже почти сто лет. Во время своих странствий и исследования земель Хаширама-сама нашёл это место, – он говорил, продолжая доставать вещи из мешков: два спальника, несколько свечей, странная пухлая лампа, коробочки с едой. Сакура старалась слушать и не отвлекаться на его быстрые методичные движения. – Тогда оно было самым обычным местом, ничего странного, никаких… кхм… «светлячков». Они прошли в эту пещеру, чтобы разместиться на ночь, чтобы следующим днём достигнуть горного перевала. Именно здесь Хашираме-сама доложили, что Мадара Учиха, оставшийся замещать его в столице, начал мятеж. – Это как-то связано с этим местом? Что-то здесь произошло? – Сакура задрала голову, ещё раз осмотрела бесконечный потолок. – Почему здесь появилось это?  – По легенде, Хаширама-сама так спрятал свою печаль и негодование, что оставил всю свою магию здесь, а она, подчинившись своим собственным законам, сделала это. Раньше это место называли Небом Завершения, ещё иногда – Земным Разломом, в итоге, когда пользоваться магией этого места остался только Дом Сенджу, всё оно объединилось в одно – место, где земля целуется с небом.  – Я уж подумала, – сказала Сакура, сдавив голос и вжав руку в рот, – что Император целовался здесь с Мадарой Учиха.  Какаши беззвучно цыкнул, провёл рукой по волосам и упёр ладонь в лицо, посмотрев на неё, как на полную дуру.  – Вы снимете свою маску? – Сакура не желала топиться в неловкости в одиночестве – Какаши сразу выпрямился, изменил взгляд до обнажённого. – Хотя, погодите, я хочу сама. Можно?  Какаши кивнул, забрался с ногами и сел на спальник, начиная огнивом поджигать свечи. Сакура шатко повторила за ним. Почему-то здесь, и под небом, и под землёй, вдруг стало жарко. Её плащ был сбит, хаори хотелось стянуть следом, она следила за его медленными движениями, за крепкими пальцами без перчаток, за разгорающимся дрожащим пламенем, за неуверенным кивком его головы, которой он склонился ближе к ней, подставляя застёжку своей маски. Она отстегнулась с щелчком, совсем легко, не так, как должны спадать оковы, которые носишь всю жизнь. Сакура только успела убрать её в сторону, как поняла – такой.  Такой, каким она его себе запомнила, увидев только раз: тёмные в печали глаза, белый лоб, брови, хмурые в странном оттенке отчаяния, чёрная маска, под которой более ничего не видно, кроме очертаний.  Она коснулась этих очертаний – коснулась пальцами, неловко, неуверенно, не понимая, что уже можно. Спустя столько лет её касание – законно, намерено, реально. Она шла по скуле, худой щеке, к краям другой маски, там, где она заканчивалась и начиналась голая кожа, чуть вспревший висок и линия волос. Рука скользила по этим волосам, пальцы сами перебирали пряди. Ей было страшно смотреть в его глаза – видеть полный, теперь совершенный взгляд – с таким сразу споткнёшься – сдвинешь колени вплотную к его, рухнешь на плечо, становясь ещё ближе до надсадного всхлипа.  Какаши рвано выдохнул, его руки тоже тряслись, не решались тесно провести по спине, то ли успокаивая, то ли прижимая к себе. Когда он решился, Сакура уже успокоила грудные рыдания до тихих всхлипов. Она была везде: горячее дыхание на шее, теплота на груди, пальцы, вцепившиеся в его плечи. Она была даже там, где физически быть никак не может.  Он сдался, собрался, слегка отодвинул её, взял её руки в свои, широко провёл по маленьким ладоням, по пальцам, и ей и себе вспарывая кожу – такие касания перед последним вздохом, перед самой смертью.  Она нетерпеливо согнула пальцы, переплела со своими, прижалась вплотную и рискнула на него посмотреть.  – По приличиям, я должен что-то сказать, – выдавил Какаши.  – По приличиям, это должно быть что-то членораздельное, – она робко пошутила, заметила, как он выдохнул. – Хотя я и сама…  – На искусстве любви нам всякое показывали, но, знаете, ваши руки не стоят ни одной картинки, что я видел в таких книжках… – Она хотела улыбнуться, отсмеяться, сбросить градус, но он продолжил: – И ваша кожа… Я люблю всё это: каждый ноготь, тонкую кутикулу, даже эти белые пятна…  – Это из-за кератина…  – Ваши вены… Если бы я мог любить ваши сосуды и вены…  – Это жутко звучит, Какаши-сан.  – Неужели? Тогда я не буду их любить. Остановимся на коже? – Какаши удивлённо, совсем от глупой неожиданности, хлопнул глазами.  – Остановитесь на мне.  Он молча кивнул, крепко сжал пальцы. Сакура сама их разомкнула, перекрутила руку и провела по его запястью.  – После церемонии мы имеем право друг друга касаться?  – Не в таком смысле. Но да. Если нужно, теперь я смогу помочь вам перелезть через забор.  Она совсем забыла, как говорить. Он точно хотел её смерти – любить вены и сосуды – потому что он пошутил, а она смотрела. Он пошутил, и его глаза немного сощурились, потеплели, у уголков проступило несколько морщинок. Вот так они выглядели, когда их так не хватало, когда одной темноты было до невозможности мало, когда он говорил что-то смешное, нелепое, нарочито глупое – так на самом деле он выглядел.  Сакура не стерпела, бросилась ему на шею, вдавилась тесно и крепко, уткнулась носом куда-то ниже уха, почувствовала, как его рука, осмелев, начала гладить её по спине, доходя выше, до плеч, шеи и волос. Она ощущала его крепкие объятия, жар его лица, теперь такого близкого, ещё и хуже и лучше – дерущий грудь изнутри трепет. Сначала лёгкий, невесомый, с каждой секундой от его теплоты становившийся гуще. По логике тот должен закаменеть, застыть неподьёмной глыбой, но Сакура много слышала про любовь, знала её в своей особой форме, и никакой логики в ней не находила. Она находила её в чувстве, в действии, когда задрала голову и провела носом по его щеке, дотянулась до уха и сбито прошептала, можно ли его поцеловать.  Какаши почему-то отстранился, посмотрел внимательно, попытался что-то найти в её затуманенном влажном взгляде, погладил её щёку и нырнул рукой ей за спину – отвязал узел ленты в её косе. Сакура не поняла, что он делает, зачем расплетает, медленно и молчаливо, её волосы. Не понимала, пока лента не оказалась в его руках, он сложил её надвое, направил на свет, остался чем-то удовлетворён и попросил у неё какого-то бессловесного разрешения. Сакура кивнула, Какаши завязал ей глаза.  Никаких посторонних звуков, одно пламенное кружево под веками, сгущённый воздух, быстрое движение и мелкий, робкий поцелуй в уголок губ. Это слишком быстро произошло, он сразу отстранился, но рук от её плеч не убрал – двинул выше, провёл большим пальцем по её щеке. Сакура почувствовала, как дрожит воздух, когда Какаши склонился ещё раз, чтобы её поцеловать в другой уголок губ – затяжнее и отчётливее, так, чтобы она поняла, что губы у него сухие, тёплые, то ли сжатые, то ли от природы тонкие. Она среагировала быстрее, упрямо уложила ладонь на его щеку, на ощупь провела до линии подбородка, нерешительно двинулась дальше – к прямому носу, к всё-таки тонким губам. Какаши перехватил её руку, взял за пальцы и поцеловал костяшки, упёрся щекой в тыльную сторону ладони и продержал её руку в таком положении долгих полминуты.  Сакура всю свою жизнь успела прожить за эти тридцать секунд. И радостное предвкушение от чего-то нового, сменившегося смутной тревогой, и нахлынувшую безмятежность от тепла его лица на своей руке, и что-то странное, незнакомое, когда резко дрогнуло пламя, воздух рассёкся, и на её губах появилось новое тепло – влажное теперь, неторопливое, такое же нерешительное. Он целовал, точно для каждого движения ему требовалось разрешение. Сакура разрешала так, что была готова разрыдаться, лишь бы это никогда не заканчивалось, довело до сбитого горячего дыхания, до языка, скользнувшего по губам, до крепких рук на щеках, до заполошной дрожи по телу.  Как это произошло и когда по итогу закончилось, она не смогла вспомнить. Помнила, что долго пыталась отдышаться, что он вдруг куда-то исчез, тяжело дышал, вернулся, крепко к себе прижав, задержался и сам снял ленту с её глаз, ещё дольше не отпуская и ничего не говоря. Она чувствовала странную, новую для Какаши энергию – не волнение от их первого поцелуя, не переживание первых касаний и близости – что-то совсем иное. Его глаза влажно блестели, густели чернотой и смотрели, как сумасшедшие. Этот взгляд менялся – от бешеного до тоскливого, смертельно-больного.  – Церемония, – напомнила Сакура, когда сил не осталось уже в них смотреть. Какаши молча кивнул, опомнился, посмотрел на потолок пещеры, перевёл дыхание и нащупал её руку. Там, наверху, то ли на потолке, то ли на небе, звёзды ярко мельтешили. Сакура не помнила такого мерцания, когда они сюда вошли. Оно было совсем другим, будто ощущало на себе все их чувства, подстраивалось, зеркалило дрожь в каждом их нервном окончании.  Что-то происходило с этим иллюзорным небом, что-то происходило с ними и их смутно дозволенными отношениями.  Оно выпукло потянулось к ним, Сакура видела, как мерцание приближается, она посмотрела на Какаши, но он, также вперив взгляд в потолок, спокойно держал её за руку, будто только ей одной это чудится. Но потолок принимал более отчётливые, пухлые очертания рассечённых облаков, явную линию звёздной пыли, переливающуюся и сияющую. Какаши не реагировал – застыл. Она стиснула пальцы, потянула его руку на себя и попыталась обратить его внимание.  – Вам страшно? – он наконец заметил, обеспокоенно оглядел её побледневшее лицо. – Это безобидная магия. Ничего страшного не произойдёт. Давайте… – он смутился, неуверенно посмотрел на небо, для успокоения попытался улыбнуться, – давайте попробуем. Выберите какой-нибудь, какой вам нравится.  – Какой что? – Сакура не поняла, тоже посмотрела на небо, но так и не сообразила, что на нём можно выбирать.  – Огонёк. Любой, какой захочется.  Она посмотрела на небо ещё раз – оно было усыпано этими огоньками, выбрать почти невозможно – их было не меньше нескольких тысяч.  – Ну, давайте вот тот. – Она указала пальцем куда-то вверх, решив, чтобы Какаши по-своему понял её выбор.  Он молча кивнул, разомкнул свои пальцы, раскрыл её руку, уложив на свою ладонь. Сакуре не показалось – небо действительно плыло, но теперь плыло по-другому – один из огоньков, тот, что она потенциально выбрала, зарябил, заискрил, налился светом и стал крупнее. Прошло около минуты, или вроде того, прежде чем он каким-то чудом приблизился и упал ей на ладонь. Какаши мягко убрал свою руку и накрыл ею огонёк сверху. Огонёк дрогнул, сжался, схлопнулся, по телу прошла дрожь, резкая, странная, будто током ударили, а в голове откуда-то взялась целая сотня, если не тысяча новых истеричных мыслей. И её, и не её одновременно. Они так быстро пронеслись в голове, что она не успела их как-то зафиксировать, понять, осознать или услышать – просто осталась наедине с осадком чужих – своих? – мыслей. Осадком чужой жизни. Сакура отупело смотрела на их руки. Какаши, кажется, смотрел так же. Но пришёл в себя быстрее:  – Можно отпустить, – сказал он с изломом в голосе.  Огонёк безмятежно поплыл обратно на своё место. Какаши проводил его взглядом и потёр лоб.  – Первый раз непривычно, – сказал он.  – Что это было? – едва вымолвила Сакура, от новых ощущений слова никак не связывались во что-то внятное.  – Магия. Она… странная. Поэтому никто, кроме Дома Сенджу, её не использует. Наверное, вы теперь понимаете.  – Я не понимаю, что это было.  – Другой мир, – ответил он лаконично.  – Другой что?  – Мир. В каждом мерцании – другой мир. Другая жизнь, другие чувства, другая судьба, другая вы, другой я. Может, не с такой сложной жизнью, как у нас. Может, там мы никогда друг друга не знали, никогда не были рядом, или может, мы знакомы там всю жизнь, может, там мы никогда не познакомимся, но именно для этого и существует церемония, Сакура-сама. Выберите ещё один, когда мы научимся, то сможем лучше его понять. Или не понимать вовсе, если не хочется.  Всё повторилось – выбранное мерцание поплыло, расплылось, дрогнуло на их ладонях, окатило то ли ударом тока, то ли взрывной волной и оставило после себя неявные, смутные ощущения.  – И что будет потом? – спросила она, как шар света уплывает на своё место.  – Я вас найду, – он ответил, его глаза округлились от глубокой тоски, зрачки дрогнули. Казалось, он сейчас умолкнет и больше ничего не скажет. Но Какаши, посмотрев на небо ещё одно короткое мгновение, взял её за руку и продолжил: – где бы вы ни были, Сакура-сама, я вас найду. Я должен сказать… Здесь нас ждёт ужасная, горькая жизнь. Мы будем несчастны, Сакура-сама, мы никогда не сможем быть вместе так, как нам хочется, нас всегда что-то будет разделять: мой статус, ваш статус, императорские законы, ваш будущий муж. И я не могу обещать, что в какой-то из этих жизней всё не повторится, что всегда всё будет хорошо, и что вы будете всегда счастливы рядом со мной. Может, мы никогда не сможем быть вместе, никогда не будем рядом с друг другом. Но я смогу вас найти, Сакура-сама, где бы вы ни были, я вас найду.  Сакура не поняла, на каком его слове начала плакать. Не поняла, от счастья или печали были пролиты эти слёзы. Но валко кивнула головой, увидела приближающийся к ним свет и всё поняла.  Другой мир. Такой вот: жаркий, пыльный, преющий, немного раздражённый, со сладким шипением на губах, частой головной болью, повторяющейся усталостью, что разрезало что-то необычное, потустороннее, такое неявное для неё. Она там его увидела – не лицо – какое-то странное очертание. Он улыбнулся, когда видение оборвалось, она запомнила, различила изгиб губ в улыбке.  Другое видение – совсем иное: холодное, промозглое, с мокрым липнувшим снегом и постоянным гудением странных иноземных машин, вечная суета и спешка, ни секунды на передышку, он там тоже был – и она его почему-то ненавидела, от этой ненависти она как-то ослепла, не смогла различить его черт, но почувствовала редкую для того мира теплоту в груди.  На ещё одном она растерялась и никак не смогла воедино собрать всю картинку. Всё вроде бы было хорошо, не было суеты и бесконечной усталости, но что-то не давало покоя, что-то жрало её изнутри. Какаши Сакура там не увидела, едва почувствовала его присутствие, зато увидела себя, и от этого облика постаралась побыстрее оборвать видение.  Что бы там ни было, разбираться в этом ей совсем не хотелось. Какаши тоже не выглядел удовлетворенным, но быстро всё отпустил и перешёл к другому мерцанию.  Это называлось связыванием, объяснил он ей чуть позже. Они заглядывали в другой мир и связывали их судьбы. Никто не понял, почему здесь появилась эта магия именно после того случая с Хаширамой-сама, и как это касалось той истории с мятежом. Но факт оставался фактом – магия, странная, неясно, для чего существовавшая, появилась здесь именно тогда. И никто, кроме Дома Сенджу, позволяющему своим воспитанникам связывать свои судьбы в других мирах, ею не пользовался. 

***

Слугам хватило полтора часа, чтобы загрузить повозку сундуками. Стояла полуденная майская жара, и два мужика, которые обычно привозили на телегах продукты из города, обливались потом, таская Сакурины сундуки. Какаши их понимал, он под своей формой чувствовал то же самое, но сомневался, что те могли бы понять его – им, в конце концов, никогда не придётся сопровождать свою возлюбленную в символичный последний путь перед концом свободы.  Казалось, она сейчас выйдет из дома, попрощается с подругами, с учителями, с Цунаде-сама, утрёт слёзы, он поможет забраться в повозку, сам кое-как залезет в своё седло, откроются ворота, и тогда-то их жизнь оборвётся. Через три дня они должны прибыть в поместье Учиха.       Он мог понять этих мужиков, но им достаточно помыться и сменить одежду, Какаши для этого придётся вспороть себе живот и сменить жизнь.  Он чётко помнил это ощущение – волнения, смешанного с тошнотой и дорогой, когда кажется, что впереди ещё целых три дня, но если смотреть внимательнее, то окажется, что даже они – пустышки. Даже эти три месяца, что они с Сакурой-сама провели наедине, оставляли такое же впечатление – пустого воздуха, которого, сколько не хватай тупо ртом, перед смертью не хватит.  А теперь та пришла – истинная, обнажённая смерть. Она в её неторопливой, неуверенной походке, неловкой улыбке, излишне обнадёживающей – между нами ничего не изменится, вы помните, Какаши-сан? – она в её последних белёсых слезах в остекленевших глазах.  Она в её:  – Какаши-сан, – она сказала это после того, как распахнула сёдзи, уже стояла ночь, они остановились в придорожном рёкане и считали все секунды до поместья Учиха, Какаши только успел доесть свой ужин и кое-как натянул маску, – можем ли мы… – Сакура замялась, потянула одеяло себе на грудь, – переночевать так?  – С открытой дверью? Это не запрещено. Вроде.  – А если мне… – Она не договорила, поднялась на ноги, позабыв о всяком стеснении, подтащила футон к проходу и села на него, примеряясь. – Если так? Это запрещено?  После их церемонии, вернувшись в дом Сенджу, Сакура почему-то решила, что он, Какаши, мастер искусства любви, и он-то уж точно разбирается в том, что в этом искусстве им разрешается, а что – нет, какие грани любви они могут постичь, а какие лучше не переходить. Проблема одна:  – Даже не знаю. – Какаши завёл руку за голову, почесал затылок, увидел, как Сакура сглотнула – перед ужином он снял свои защитные доспехи воина дома Сенджу стандартной формы. Мальчишки в корпусах поговаривали, что девчонки с ума сходят по этой их форме – без доспехов. Какаши с ума сходил по её одеялу, прижатому к груди.  Они тогда так и легли – через проход. Он позволил протянуть к ней свою руку, огладить её голову, коснуться щеки, заснуть с её пальцами в своей ладони после долгой, часовой, пожалуй, болтовни. Она позволила себе больше – уморила разговором, долго тянулась, всё сокращая расстояние, чтобы потом, уснув, он и понять не смог, почему Сакура спала под его одеялом в его комнате и на его футоне, а утром бесстыдно краснела, почувствовав то, от чего каждый приличный подданный должен свою Госпожу защищать.  Какаши даже разозлился, сказав, что сегодняшней ночью он ей такого не позволит – и сёдзи открывать никакие не будет. Сакура сделала вид, что всё поняла – склонила голову и сама себе улыбнулась, чтобы не заметил, но понял – никуда он сегодняшней ночью от неё не денется. Косу с вплетёной лентой она делала слишком демонстративно – видела, как сжались его челюсти под маской – если сегодня он этой лентой не воспользуется, в этом году шансов уже не будет.  Сакура вовсе не доводила сама себя этими фантазиями. Так получилось – на дороге полно ухабов и рытвин, она видела его спину весь день, и он ни разу – ни единого! – на неё не обернулся. Только раз посмотрел – на остановке подле реки. Так посмотрел, что сердце у неё тут же чуть и не остановилось.  И этого вечера она ждала ещё сильнее их церемонии. Это единственный шанс, самый последний шанс, его пристыдить – войти бесцеремонно, только дождавшись, как отсвет тени на стене даст понять, что с ужином он покончил, заставить покраснеть от внезапной близости, быть рядом, тесно, что кислород в лёгких забивается его запахом, её запахом – неважно – и красная лента в косе. Он потянул за неё обречённо, точно так же вздохнул, ещё хуже посмотрел – с горечью, с бездной сожаления – но тянул за ленту, распуская сплетения.  Сегодня Сакура намеревалась дать ему понять сразу – ни в какую комнату она не пойдёт и ни на каком своём футоне спать не будет.  Потому что завтра её у порога небольшого поместья ждёт самый страшный кошмар.  Саске Учиха выглядел так, будто выйти их встретить его вынудила какая-то глупая книжка, за нарушение правил которой его отец и поплатился головой. Когда он сухо им кивнул, взглядом проследил, как двое слуг семенят к повозке за сундуками, и развернулся, двинувшись по коридору, Сакура посмотрела на Какаши и подумала, что, в целом, всё может быть не так уж плохо. В конце концов, к ней он, кажется, никакого интереса не питал, она для него – безмолвный сом в цветущем зелёном пруду. Хотя как посмотреть: вероятно, Саске Учиха питал к сомам более тёплые чувства, чем к человеческим особям.  Это Сакура быстро поняла.  В Доме Сенджу судить о будущем муже их учили по его отношению к слугам.  Саске Учиха обращался с ними никак: чуть больше, чем пустое место, чуть меньше, чем человек. Он совершенно точно не интересовался ими, как людьми, пусть и знал, что такие существуют. Совершенно точно был строг, но в какой-то своей особой манере учтив, где учтивость граничила с безразличием – однажды Сакура видела, как какой-то парень, побеспокоив Господина Учиха в саду, отпросился у того в город на ярмарку за гребнем для своей дочери – Саске повернул в его сторону голову и один раз кивнул.              К себе Сакура ожидала точно такого же отношения. Одно её беспокоило: как он относится к Какаши, Сакура так и не поняла. Было что-то странное в задержке его движений, в осмотрительности, находись они с Какаши в одной комнате. Ей вдруг показалось – а если Господин Учиха видел в Какаши-сане врага? Так странно и необоснованно, но с каждым днём Сакура отчётливее замечала это в его взгляде, слышала в голосе, видела в движениях. Он точно наслаждался своим положением, в других пределах никогда не обращая на это внимания, давился своим статусом, смотрел на Сакуру, понимая, кому именно она принадлежит, а кому никогда принадлежать не сможет.  Но до этого ещё долго – убедиться Сакура сможет только через два месяца, когда Господину исполнится восемнадцать, и он возьмёт её в жены.  Пока у неё была одна забота – брат Господина.  От Итачи Учиха она ожидала чего-то подобного, что, в общем-то, так и оказалось. Правда, Господин Итачи дошёл до той стадии в своей болезни, что все тени жизни для него оказались бесполезными, бессмысленными, не имеющими теперь, на пороге смерти, никакого значения. Сойди Сакура с ума, она бы даже решила, что Итачи Учиха – добрый человек. Правда книжки о Великих Домах Листа и его, Итачи, истории, твердили обратное.  Господина Итачи она нашла в прескверном состоянии и только поразилась, что он на самом деле немного старше неё – Господину Итачи было двадцать два года. К тому времени он уже полностью ослеп, почти не выходил из комнаты, а если и шёл, то только до энгавы и только с помощью трости. Болеть Господин Итачи начал вскоре после смерти отца, не прошло и трёх лет, как все поняли, что с Господином что-то не то, рассказывала местная знахарка Сакуре. Первыми появились красная сыпь на лице, редкие, странные язвы во рту и на коже, участившиеся простуды даже в разгар лета, зимой Господин почти не выходил на улицу и всегда сидел дома, а когда тому исполнилось восемнадцать, все вдруг поняли, что передвигаться самостоятельно он уже не может. Ни один приглашённый врач от именитого клана, ни один врач из столицы не смог определить, что это за болезнь. Знахарка, конечно, знала о великой Цунаде Сенджу, но почему Госпожа не помогла главе великого, пусть и опороченного клана, была не в курсе.  Сакура, смотря на Итачи Учиха, пожалуй, всё-таки понимала – шансов у Господина никаких не было. Какаши был прав, когда тем февральским днём возразил против их брака, – не было похоже, что Итачи проживёт следующие две зимы. Смотря на Итачи Учиха, Сакуре становилось страшно – не будь тогда рядом Какаши, она бы умерла вместе с ним, нарушив волю Императора, – ни о каких наследниках при состоянии Господина Итачи речи быть не могло – он едва понимал, какое сейчас время суток.  Страшно было не только перед лицом, самим олицетворением медленной, разъедающей смерти – эта смерть умирала не тихо, не спокойно, не лежала ничком, ожидая финала – иногда она находила в себе силы, обретала голос и начинала говорить. Это говорил не Господин Итачи – это говорило что-то иное – что-то, отчаянно цепляющееся за жизнь, за обрывки воспоминаний, за странную суть, что оно не успело постигнуть – а когда умолкало, возвращало Господина Итачи, смотрящего белыми зрачками в пустоту, копящего силы, чтобы добраться до своей энгавы и послушать, как шумит сад на улице.  Они странные, эти братья, сказал ей как-то Какаши. Если бы она обратила внимание, то в дни, когда это случалось, когда Итачи Учиха выбирался до энгавы, смогла заметить, что Саске вёл себя по-другому. Какаши так и не смог определить, в какую сторону менялось его настроение, но предполагал, что молчание становилось не признаком надменности, а смирения. Да, понимала Сакура, Саске Учиха в такие дни был покорным.  В июле Итачи внезапно стало хуже – он начал кашлять кровью, больше проваливаться в бредни и чаще пытаться добраться до улицы. Они на утро его таким и находили – футон сбит, Господин лежал на полу, не спал, тяжело дышал, почти хрипел, цепляясь онемевшими руками за створки сёдзи. После таких ночей язвы на его теле открывались, начинали кровоточить, ссадины появлялись там, где раньше была чистая, даже не покрасневшая от сыпи кожа, не заживали, превращались в струпья, а после в новые язвы. Сакура не поняла, что произошло, весь июнь он был в порядке, насколько только может быть в порядке человек в его состоянии, но июль стал настоящим кошмаром, все твердили, что раньше такого никогда не было – летом Господин чувствовал себя нормально, стабильно – болезнь разгоралась к зиме, но даже тогда, в эти бушующие снежными ураганами месяца, он никогда не полз так отчаянно к энгаве. Господин собирался умирать, поняла Сакура.          Это признание пришло оглушающе, с ненастоящим раскатом грома. Светило солнце, держалась ясная погода, она только смочила раны Господина раствором, дала обезболивающее лекарство, открыла сёдзи в сад, вышла на энгаву, пусто посмотрела на место, где Господин обычно сидел, и обмерла, заметив, как хмуро ходит по дорожкам сада Саске Учиха – он тоже понял, что брат собрался умирать. С тех пор бояться ей пришлось не только за гибель Итачи Учиха. Бояться она начала и его брата – близилась дата их свадьбы.  То, что раньше было безразличием, стало раздражением, а вскоре – гневом. Саске сам возвращал брата на футон после его ночных выходок, не давал своим людям спать, приказывая сторожить Господина Итачи, а иногда и сам оставался в его комнате, сидя рядом, чтобы за тем следить, даже сам смачивал кровоточащие язвы, выбивая миску с раствором у Сакуры из рук. В день своего рождения Саске покинул их на целый день, все с облегчением вздохнули, раздражение передалось и слугам, отовсюду доносились шепотки, что Господин, вслед за своим братом, тоже сходит с ума. Сакура бы хотела порадоваться хотя бы одному спокойному дню, тем более, что Господину Итачи стало вдруг лучше, но обо всём забыла, когда:  – Сакура-сама, могу я вас попросить принести благовония? – спросил Господин, слегка поворачивая голову в её сторону.  Двадцатью минутами ранее он ясным голосом попросил помочь ему подняться и добраться до энгавы. Сакура, зная, что Господина Саске не будет весь день, согласилась.  – Конечно, Итачи-сама, – она сказала, посмотрела в сторону Какаши, он ободряюще улыбнулся глазами.  Сакура вернулась в комнату, начала перебирать мешочки с благовониями, выбирая что-то ненавязчивое, приятное для такого жаркого летнего дня, когда услышала:  – Какаши-сан, расскажите о своём отце, – это сказал Господин.  Она обернулась, Какаши смотрел прямо на неё, взгляд – иной, другой совсем, почему-то слишком грустный.  – Какаши-сан, его звали Белым Клыком? – повторил Господин.  – Да, Итачи-сама, – ответил он неохотно, отвернулся, ещё что-то тихо сказал – Сакура не разобрала и поспешила вернуться на энгаву, взяв первый попавшийся мешочек. – Из-за меча. – Услышала она. – Он носил белый клинок, необычная сталь, в Листе таких больше не было.  – Традиционный меч?  – Танто, да. Не знаю, как он достался отцу.  – Император передал его вам? Он у вас с собой?  Сакура насторожилась, не поспешила выходить, слушала со стороны. Странно, никогда она не видела у Какаши никакого белого клинка.  – Нет, я… Я сломал его.  – Повредили в бою?  – Нет, сам сломал.  – О. Почему же?  – Это, в общем, не самая приятная история, Итачи-сама.  – Я послушаю.  Какаши поднял голову к небу, нервно выдохнул, ещё раз неуверенно на неё посмотрел и начал:  – Я выбил им глаз другу. На тренировках. В Доме Сенджу разрешают биться на настоящих мечах после четырнадцати лет. Я не хотел, но друг очень просил. Хотел посмотреть на клинок. Так получилось, что я… Не специально, в общем-то… Мы сражались, я выбрал неудачный выпад, думал, что выбью его танто из рук, и я выбил, но, знаете, как бывает, – одно резкое движение, и ты уже не понимаешь, что только что сделал. Я понял, что Обито… так звали друга, он держался за лицо, из-под его ладони текла кровь. Он упал на колени, я не понял, что произошло, не доглядел, а он вдруг поднялся и заявил, что раз я его победил, то обязан добить. Я не согласился, Обито забрали к лекарю, а когда он вернулся, то повторил свою просьбу, – Какаши говорил тихо, опустив голову, почти неразборчиво, Сакура не очень понимала, как его таинственный друг, которого она никогда не видела – не припомнила ни одного мальчишки в маске с одной закрытой глазницей – связан с тем, что он сломал фамильный клинок. – Я опять отказался, Обито разозлился, начал кричать, что если он проиграл мне, такому… – он остановился, тихо усмехнулся, – такому идиоту, то защитить свою Госпожу точно не сможет. Я отказался ещё раз. Через три дня я нашёл его со вспоротым животом, рядом лежал мой окровавленный клинок, Обито был ещё жив, истекал кровью.  – Что вы сделали, когда его нашли?  Какаши посмотрел на Сакуру, не отвлёкся на Господина, смотрел долго, пристально, вместо взгляда – раскаяние.  – Что был должен, – ответил он.  – И сломали клинок?  – Верно.  – Удивительно, как можно умудриться снести голову танто, – воскликнул Итачи. – У вас, пожалуй, хорошо стоит удар.   – Это был хороший меч.  – Я ещё что-то слышал про собак, – сказал Итачи.  – Я… Вы знаете… – Какаши растерялся, посмотрел на Сакуру ещё раз. – Кажется, это не та история, что рассказывают в присутствии девушки. Если бы Сакура не дала о себе знать, ступив на энгаву, никогда бы не узнала, как по-настоящему могут улыбаться люди из клана Учиха – кажется, этот раз с Господином Итачи был первым и единственным. О друге Какаши, погибшим от его наследства, Сакура заговорила с ним один раз. Она сказала:  – Жуткая история.  – Господину Итачи, видно, понравилась.  – Да, – улыбнулась Сакура, – даже прилёг на дневной сон. Удивительно.  Честно, она бы с удовольствием обо всём забыла – они сидели в саду, слуги, боясь гнева младшего Господина, запрятались кто куда, им никто не мешал, и это, кажется, первый день после их приезда, когда они могут спокойно поговорить наедине. Честно, говорить об этом ей больше не хотелось, не хотелось возвращать ему эти жуткие воспоминания, но он сам продолжил:  – Если эта история на вас… повлияет… Я… Я буду готов к любому вашему решению.  – Вы это о чём? Какому решению?  – Я знаю, что вы боитесь. Вам страшно за главу, страшно в этом доме, совсем скоро состоится свадьба, и если вы будете бояться ещё и меня… В общем…  – Что вы такое говорите? Как бы тяжела не была судьба человека, это ещё не повод от него отворачиваться. Вам не нужно стыдиться поступка других. Ваш друг решил, что не сможет исполнить волю Императора, но в этом вы не виноваты. Больше не смейте так думать.  Какаши кивнул, отвернулся, сухо посмотрел на землю под ногами, но, кажется, вовсе её не услышал.                    Вечером младший Господин вернулся весь в крови, его лошадь тащила за собой мёртвого вепря. Он не поспешил умыться, проигнорировал предложение о наполненной горячей ванне к его приходу, он миновал двор, пересёк сад и пошёл проведать брата. Господин Итачи крепко безмятежно спал. То ли в этом лесу, где Саске Учиха зарезал кабана, то ли где-то в его душе что-то изменилось, но к Сакуре он стал относиться иначе. Понял, может, в конце концов, что зла она его брату не желает и делает всё, что в её силах. То, что в июле стало раздражением и гневом, в отношении неё вновь превратилось в безразличие.  Так будет лучше, – твердила себе Сакура, когда на ужинах его взгляд равнодушно блуждал по пустоте, когда если и случалось какое-то недопонимание, Саске было легче махнуть на это рукой, чем разбираться и искать виновных. Так будет лучше, – убеждала себя Сакура, смотря, как мимо проносятся новые дни и зеленели в тени деревьев ступени к храму. Обязательно будет, – когда приближалась дата свадьбы, и в её шкафу появилось свадебное кимоно, а в сундуке оказался подарок для Господина Саске.  Наверное, когда-нибудь, – говорила она себе, делая первый, второй глоток саке в храме перед священником, давая клятвы, слушая его всё такие же равнодушные клятвы.  Она никогда не будет привлекать к себе его внимание – поняла Сакура к вечеру. По правде, больше Саске Учиха интересовался Какаши. Если к ней он обращал три-четыре взгляда и говорил несколько фраз, то к её подданному всего один – один взгляд – но такой, который мог сказать больше, чем то, что предназначалось ей.  Свадебная церемония уже прошла, прошёл тихий ужин на троих – слуги помогли Господину Итачи добраться до стола – а теперь подбиралась ночь, постель которой она была обязана разделить со своим супругом.  Саске ничего не ждал, прошёл по спальне, быстро стянул с себя хаори, отбросил на сундук, присел на футон, проскользил по ней взглядом и тут же метнул его к выходу – там на коленях сидел Какаши, всегда следовавший за ней. Это почему-то его рассмешило.  – Я о Доме Сенджу всякое слышал, – Саске протёр шею ладонями, усмехнулся себе в руку, – но то, что этот дом воспитывает извращенцев – впервые.  Сакура стояла перед ним, тревожно перебирала складки кимоно, видела – улыбка у него злая, насмешливая.  – Он всё время будет там сидеть? – спросил Саске, обращаясь к ней.  – Какаши-сан, на сегодня вы свободны.  Какаши поднял голову, заторможено встал, кивнул, то ли благодаря, то ли соглашаясь, собрался уходить.   – Погоди-погоди, а если я что-то с тобой сделаю? Если случится что-то плохое, а он тебя защитить не сможет? Придётся совершать сэппуку, некрасиво получится.  Какаши встал, форменно встал – с прямой спиной, с явными намерениями. У её подданного хорошо получалось не показывать гнева и ярости, пусть даже её Господин и насмехался ему прямо в лицо. Может, только челюсти сжались, и глаза потемнели – до опасного сгустились, смотрели точно на неё, ждали разрешения остаться.  – Какаши-сан, вы можете идти.  – Сакура-сама…  – Какаши-сан, уходите. Это приказ.  Она не смотрела, как он развернулся, не видела, как он закрыл за собой фусума, старалась не вслушиваться в звук его шагов, всё от неё отдаляющихся. Она оглохла – когда он ушёл, Саске громко рассмеялся, больше себя не сдерживая.    Он упал на футон, прикрыл лицо руками, не переставая смеяться. Сакура оцепенело смотрела на него, всё так же бессмысленно теребила кимоно, не сделала ни одного движения, звук шагов Какаши-сана в коридоре давно заглох. Как же невыносимо трудно было прогнать его из этой ночи, как невозможно было не сорваться с места и не поспешить за ним.  Саске наконец замолк, со вздохом сел, посмотрел на неё один раз, нахмурился, его губы прорезала то ли усмешка, то ли пренебрежение.  – Убирайся.  – Что?  Ей не послышалось, не могло послышаться, он так и сказал:  – Убирайся. Мне это не интересно, фигляры на карнавале. Пошла вон.  Сколько ей потребовалось секунд, чтобы броситься к выходу, пробежать по коридору и нагнать Какаши-сана, Сакура не знала, но заплакать – четыре.  Это было запрещено, было наказуемо и недопустимо, но Какаши прижимал её к себе, обнимал, успокаивал чуть ли не до самого рассвета, утешал, повторяя, что, пожалуй, это самый благоприятный исход из всех возможных, если знать, в чьём именно доме они находились. Про Учиха ходило столько слухов, что неизвестно, чем всё могло обернуться, он всякое себе воображал, ко всякому готовился, но если её удел следить за Господином Итачи и просто не попадаться Саске Учиха на глаза – что ж, ничего придумать невозможно, кроме, разве что…  – Кроме? – переспросила Сакура, поднимая голову.  – Наследника. Ваш долг перед Императором…  – Но Саске-сама чётко выразил свою позицию в отношении меня, – она возразила, оставила его руки и отодвинулась, чтобы внимательнее разглядеть, серьёзно ли он толкает её на это.  – Я понимаю. Но это ваш долг, и если с Саске-сама что-то случится, а наследника не будет, то я не смогу вас защитить.  – И вы мне предлагаете… вернуться к нему сейчас? – Когда вы будете готовы. Я был обязан об этом сказать, – добавил он тихо. – Я должен вас защищать. Даже если ваша защита требует такого. Мы не можем нарушать волю Императора. Простите меня, Сакура-сама.  Всё дело времени – поняла она той ночью. Как бы не был холоден и безразличен её супруг, однажды ей придётся переступить порог его спальни. Возможно, не один раз, и не два. Дай Ками, если получится с первого. Дай Ками, если после этого в его отношении ничего не изменится, и он будет такой же равнодушный к её существованию. Если после этого между ней и Какаши ничего не изменится. Она ведь его до сих пор любила.  О, Ками, она на всю жизнь запомнила его прикосновения пятимесячной давности. Не такие, как сейчас: осторожные, аккуратные, невесомость кожи; другие: открытые, откровенные, втиснувшиеся от отчаяния, от возможного – может, это в первый и последний раз?  Она будет думать о них каждый раз, что проведёт с Саске. Жмурить глаза до выступающих слёз, до спёртого горла представлять не его, смотреть куда-то в сторону, воображая, как исчезают стены, рвётся бумага перегородок, как крошится пространство и где-то через вереницу коридоров на неё смотрит он, сидит на коленях, смотрит, вскрывая это пространство, разрывая его и материю выдумок Императора, и любит. Любит вместо её супруга, и касания его настоящие, не воображаемые, и кожа его реальна, и руки касаются её, как в ту ночь под бездонным небом земли со звёздами параллельных миров, в которых они когда-нибудь  будут счастливы 

***

В мае Сакура родила черноволосую, черноглазую девочку. Свою февральскую церемонию они пропустили, Сакура уже была глубоко беременна, а Саске своего разрешения не дал, то ли длинная для Итачи-сама зима так на него повлияла, то ли что-то другое изменилось в его отношении, но даже прежнего злорадства в сторону Какаши он не высказал – приличное безразличие. По началу Саске ещё делал вид, что ребёнок ему хоть сколько-то интересен. Он мог приходить к ней, спрашивать, как устроен неизвестный ему мир младенцев, странно корчить лицо, когда узнавал какой-то новый для себя факт, и быть, вроде бы, счастливым, когда малышка что-то делала: хватала его палец, зажимала в кулачок, открыто улыбалась, что-то находя в его лице. Хотя то, что через несколько лет Сарада подрастёт и будет случайно называть Какаши отцом, для Сакуры было очевидно с самых первых дней.  Тем более, что Саске хватило где-то на год. Тогда, через год, в апреле, только миновав очередные приступы и долгую зимнюю болезнь, Итачи-сама попросил привести к нему брата. В последней просьбе, которую услышала Сакура перед своим уходом, когда Саске прошёл в комнату и сел рядом с футоном, Итачи-сама захотел, чтобы Саске отнёс его на энгаву – к тому времени даже с тростью Господин уже не мог ходить. Сакура ещё слышала, как зашуршали сёдзи, как тяжело ступали шаги с весом чужого тела, как комната наполнилась шумом улицы и звоном сада. Итачи-сама с энгавы не вернулся. 

По указу Императора его воля считалась выполненной, и подданный мог покинуть свою Госпожу, когда появлялся мужчина, которому можно доверить её жизнь – сын.

Детей у Сакуры больше не было.