Глава 6. Голые сваи

Колёса мерно перестукивают по рельсам. Когда-то он ей объяснял, что звук этот возникает, когда колёса попадают в стык между рельсами. Сейчас, конечно, всё иначе. Сейчас приходится объяснять ей:  – Вы куда?  Какаши уже часа два выглядит так, будто хочет сбежать.  – Выпить немного.  Он останавливается в одном движении от купейной двери, усаживается обратно и нервно трёт колено, устало на неё смотря.   – Тебе принести? – спрашивает он, когда она ничего не отвечает. – Я думала, что это будет трезвый отдых.  – Можно выпить немного… Саке? Джина? Любишь пиво?  – Нет.  – У них было несколько сортов в меню.  Да-да, она знает, он ведь только и делал, что тяжело вздыхал, изучая это меню вдоль и поперёк.  – Знаете, если мы планируем ребёнка, стоит воздержаться от алкоголя. Вы это и без меня понимаете. По крайней мере, пока не получится. Потом пейте, сколько влезет.  Какаши наклоняется вперёд, хмуро склоняет голову и чешет лоб. Брови его ломаются так, будто в теле давным-давно зреет опухоль, а она её наконец нашла и надавила. Что там надавила – раскроила.   Он так ничего и не отвечает, ещё какое-то время порывается сбежать, тоскливо провожает звуки в коридоре за закрытой дверью, а после смиренно рассматривает мелькающие в окне пейзажи. И только на какой-то короткий момент напрягается, когда она вдруг переползает к нему и укладывает голову на его нервно вздрагивающее колено. 

***

То, что Какаши ей изменяет, Сакура знает с самого начала.  Это несложно понять – прятаться он особо никогда не пытается. Не при людях, конечно. Никто и никогда не будет подозревать Шестого Хокаге в неверности, на публике он отыгрывает приличного семьянина, но Сакура знает, куда нужно смотреть: на внезапно появившийся запах, которого Какаши всеми силами избегает, на незапланированное «задержался», которое он говорит, когда никогда не считает должным перед ней отчитываться, на немного иное обращение, не такое, как обычно – обычно он смотрит прямо, говорит так же, считая её то ли другом, то ли соседкой, – а здесь – виновато, тихо, отчего-то рассеяно. В такие моменты она никогда его не узнаёт.  Её зовут Мия Мори. Сакура знает её лет пять или около того – их кабинеты на одном этаже. Она не куноичи, хотя в сестринской рассказывала, что в Академию поступить пыталась, вполне симпатичная, вежливая, способная и трудолюбивая, пусть и уходит с работы ровно в шесть, никогда не задерживаясь, в общем, не из тех – «и что он в ней нашёл?» Когда Сакура смотрит на Мию она думает о другом – чего он не нашёл во мне? Она не знает, когда у них всё началось, зато знает, когда они познакомились.  Лестничный пролёт в госпитале неглубокий, с верхних ступеней вполне видны весь холл и регистратура. Было поздно, Сакура уже заканчивала с работой и могла ждать внезапных пациентов в дежурной, какой-то экстренный случай посреди ночи, снегопад в разгар марта – кого и что угодно, но только не своего мужа, а он пришёл – к ней ли – не понятно, потому что застрял на регистратуре вместе с Мией. Его смех Сакура услышала уже на верхнем пролёте – такой редкий, почти чужой, который она изо всех сил старалась узнать, запомнить – самый драгоценный звук в мире. Она перегнулась через перила, не рассчитала высоту и ничего не увидела, спустилась на несколько ступенек и заметила их. Тогда Сакура вышла из-за своего укрытия как ни в чём не бывало, подошла, поздоровалась, Какаши, не изменяя своей манере, улыбнулся, слишком весело ей ответил. Тогда ей это ничего не стоило – сделать вид, будто она ничего не слышала, ничего не заметила, ни на что не обратила внимания, но вот как реагировать через две недели, уже не знала.  Сакура плохо помнит день, когда он познакомился с Мией и ворковал с ней на глазах у всех, совсем не помнит, как они тогда вдвоем возвращались домой, о чём разговаривали, был ли он раздосадован её внезапному появлению или пытался как всегда всё скрыть. Зато Сакура хорошо запомнила, как он появился в госпитале ещё раз – ровно через две недели.  На всю жизнь запомнила. Сложно не запомнить вдруг появившийся силуэт на подъездной дорожке, который никогда не ожидаешь там увидеть. Сложно забыть появившийся в груди трепет, когда видишь, как он приближается всё ближе и ближе – глядишь, вскинет голову и заметит, что она на него смотрит и неловко, неуверенно машет рукой. Ещё сложнее перестать слышать, постоянно прокручивать в мыслях две пары торопливых шагов на этаже, звон ключей, протяжное «не здесь, вдруг услышат, в соседнем кабинете…» и ответное – пускай слышит.   Сакура всё услышала, каждую долбанную деталь запомнила.  Оттого за ним иногда забавно наблюдать – он же образец непорочности, доброты, благодетели, невинности, чистых помыслов – всего блядского лицемерия.  Да, это и вправду забавно: как его взгляд не меняется, как его слова имеют ровно тот же смысл, что он в них всегда вкладывал, сам его образ – непоколебимый, каменный, его действия остаются прежними – старый-добрый Какаши-сенсей – она помнит его таким в двенадцать, пятнадцать, двадцать лет.  И забавнее смотреть на его реакцию, если задавать вопрос в лоб:  – С изменами вам нужно быть аккуратнее. Если кто-то, кроме меня, заметит…  Какаши отрывается от своих бумаг, молчит секунды две.  – Ты о чём?  – Я про ваши похождения, – говорит Сакура без единой эмоции. – И уберите эти бумажки, за кухонным столом едят, а не работают. У вас для этого есть кабинет.  Она тысячу раз говорила ему так не делать – не тащить эту тонну документов – ладно, хотя бы домой, но не на кухню же – не хочет есть – пускай убирается в свою каморку.  Какаши обескураженно моргает на замечание, явно не знает, что и сказать. Молча встаёт, куда-то тихо уходит, Сакура успевает выдохнуть, успевает вновь разозлиться – ему легче всё проглотить, замять, но не поговорить, не спросить, что её не устраивает. Он возвращается так же тихо, садится обратно, за пару минут съедает свою порцию супа и, натягивая маску, говорит:  – Спасибо.  Обычное, простое «спасибо».  Им она будет давиться в одиночестве перед сном.  – А насчёт другого… Тебя это, всё-таки, не касается.  Он уже собирается встать, убрать грязную посуду, но она перебивает:  – Это касается вас. И нас, как супругов. Что мне говорить людям, если они обо всём узнают? Вечно вы прятаться не сможете.  – Я имел в виду, что моя личная жизнь тебя не касается. Понятия не имею, с чего ты решила, что я тебе изменяю. Это даже звучит нелепо, учитывая, что брак у нас фиктивный. Так или иначе, это не твоё дело, с кем я сплю, Сакура. Если тебя волнует репутация, за неё можешь не переживать.  – Каким образом? Если узнала я… Я, сами знаете, не самый выдающийся шиноби, не самый посредственный, конечно, да… Но я же знаю. Что мешает понять остальным? Когда это вскроется, что тогда?  Какаши садится обратно, отставляет грязную тарелку в сторону. – Хорошо, давай так… Что ты знаешь?  – В каком смысле?  – С кем я спал?  Сакура прикусывает язык, смотрит, то поднимая, то опуская взгляд, – неуверенно, виновато:  – Мия Мори.  – Мия Мори, – повторяет он. Ей ничего не стоит заметить, что сейчас он натурально над ней смеётся. – Это, чёрт возьми, кто?  – Мы работаем вместе. Офтальмолог. У нас кабинеты соседние, я видела… слышала, как вы её там трахали.  Какаши удивлён только немного, больше – опять смеётся. Опирается локтями на стол и подставляет под щёку ладонь – издевается.  – И давно офтальмологи работают на одном этаже с главным врачом? В госпитале какая-то перепланировка была, а мне не сообщили? Все перестройки государственных зданий согласуются с Хокаге, ты же знаешь. Кому штраф будем выписывать? Тебе или твоим сотрудникам, нарушающим правила субординации?  Поймал. Она тихо тупит взгляд, не смеет его поднимать, только невнятно, еле слышно бурчит:  – Моим сотрудникам.  Какаши хмуро смотрит ещё пару секунд, перекручивает ложку в пустой грязной тарелке, будто ждёт чего-то. Извинений – понимает Сакура, когда он с тяжёлым вздохом встаёт и уходит к раковине. В ней сил не хватит, чтобы их сказать.  Она виновата. Виновата-виновата-виновата.  Это началось после той поездки в страну Рек. После того, как она попыталась стать к нему ближе, после того, как он, молча, не говоря даже – не разговаривая, – её отверг и не ночевал в их покоях. Он сам виноват. Он знал, прекрасно знал её состояние. Он – единственный, кому она доверилась. Кому смогла довериться. И так пренебрежительно к ней относиться? Понимая, что она чувствует, зная, что по ночам спать не может, когда к ней во снах, окутанный тьмой, является Саске и выклёвывает её сердце Чидори? Разве такое она заслужила отношение?  Сакура кусает губу, когда Какаши уходит с кухни, провожает его с волнением, с жалостью к самой себе, прикусывает кожу на большом пальце, слушает, как с тихим скрипом он открывает дверь кабинета, как ухает стул, когда он на него садится, как что-то шумит, шуршит, дышит, существует, будто ничего страшного, никакой трагедии сейчас не произошло.  Она ведь уже сказала, что ему легче умолчать и сделать вид, что всё нормально?  Когда она проходит мимо его кабинета, он даже не поднимает головы. Её тут будто не существует – тихий, белый призрак.  Наверное, самый лучший для него исход тот, в котором она исчезает.  Уснуть теперь Сакура не может не из-за птиц – из-за этого жрущего чувства, то ли вины, то ли жалости к самой себе, вакуума в груди от понимания – всё, чего она пыталась достичь, всё, о чём она мечтала – пустышки, несбывшиеся грёзы, которые мелькали во снах между вспышками и криками Чидори.   Она мнёт пальцами подушку, то натягивает одеяло, то обессиленно опускает. Реветь она не собиралась – просто так получилось.  Просто так получается, что у неё нет ровным счётом ничего, и она – воплощение этого ничего: пустоты и неполноценности.  Реветь она не собиралась, но сама дошла до его спальни и ввалилась внутрь, не спрашивая разрешения. Она потом вспомнит, что Какаши, кажется, вздохнул и отодвинулся на край, пока она тёрла красные глаза и брела до его кровати. Какаши ничего не говорит, смиренно смотрит на потолок и просто ждёт. Сакура тоже ждёт. Когда дрожь в груди уймётся, когда перестанут литься слёзы, когда пустота займёт своё законное место и укрепит позиции, когда за ней ничего больше не останется. Он ведь, в конце концов, этого и добивался? Ничего не выражающей, вечно молчавшей жены?  То, что в его плечо прилетит слабый кулак, Какаши не ожидает. То, что она начнёт что-то невнятно вопить и усерднее лупить его кулаками, – тоже. Какаши ни одного слова не может разобрать, как-то удивлённо на неё смотрит, немного – злобно. Он всё ещё, даже без Шарингана, смыслит кое-что в гендзюцу.  Она вырубается быстро, молниеносно. Вот тебе истерика, летящие в тебя кулаки, сопровождающиеся неразборчивыми криками, а вот – уже всё стихает и умолкает.  – Достала. – Он поднимается, смотрит на её тревожно дёргающиеся во сне веки, добавляет: – Долбанутая.  Хочется курить.  Ещё немного – развестись.  Какаши выходит из спальни, доходит до кабинета, где прячет сигареты. Это древний, ещё со времён юношества с Асумой, ритуал. Знает ли о нём Сакура, Какаши переживал, кажется, только первые полтора года брака. Следующие полтора года ему уже стало плевать. Ещё прибавлять к этому браку восемнадцать месяцев у него теперь нет никакого желания.  Какаши жадно затягивается, трёт фильтр между пальцами, вспоминает слова Наоми. Наоми – единственная, кому он рассказал о своём беспокойстве, что история Сакуры – выдумка. Это ещё до свадьбы было. Наоми тогда ответила, что он сам всё поймёт со временем.  Прошло три года – Какаши ни черта не понимает.  Он затягивается ещё раз, смотрит на лужу во дворе, усмехается – надо же, что придумала – он ей изменяет. Маленькая злобная сука.     Докурить он не может, в голове – вопящий рой мыслей. И возведённый собственными руками персональный эшафот – за то что духу с самого начала не хватило. Он же как лучше хотел – ученицу защитить, ей поверить, сделать для неё хоть что-то, чтобы она была счастлива. Поздно спохватился, конечно, поздно, спустя столько лет знакомства, становиться настоящим сенсеем – или кем он там по итогу пытался быть? Не имеет уже никакого значения. Ведь так бы всё и было: он давал ей то, о чём она просила – безопасность, а она – просто будет счастлива? Маленькая злобная сука. От своей постели Какаши отказываться не собирается, возвращается в спальню. Сакура смирно спит. Какаши опускается на своё место, смотрит, как лунный свет режет бледным изломом её кожу. Вот ведь какое дело: в нём нет никакой ненависти к ней. Если бы в этом мире было что-то, что он мог ей дать – он бы отдал, от себя оторвал вместе с мясом, костями и внутренностями. Но только пускай забирает и проваливает. Он просто от неё устал. Ей просто самое место где-то в стране Снега, где никто не знает, что она 

***

Вы тоже это почувствовали, спросила она.  Неприятный мир, ответил он. Не понимаю, что с ним не так.  Странные ощущения, согласилась она.  Будто всё правильно, но вместе с этим, он замолчал, передумал. Думаю, раз мы связали себя в нём в прошлый раз, больше не стоит к нему возвращаться.  Вы заметили, что из всех миров, к которым мы притрагивались, этот – единственный, где у нас получилось быть вместе, поинтересовалась она.  Тогда наша история более печальная, чем я бы хотел, тихо проговорил он. Возьмём другой, Сакура-сама. 

***

То, что Какаши ей предназначен, Сакура знает с самого начала.  У этого несложное доказательство – через ночь она просыпается в его постели. Просыпаться в ней каждую ночь – уже что-то неприличное. Она не уверена, что он столько вытерпит.  Даже если ей не показалось, даже если то, в чём она обвинила его на кухне, – правда – никакая шлюха не просыпалась рядом с ним так часто.  Ей нравится это делать до того, как он проснётся. У неё не так много времени, сквозь рассветный мрак Сакура успевает разглядеть его профиль, напитаться им на следующие сутки, рассмотреть каждую деталь, чтобы вернуться к ним через одну ночь, и, вновь проснувшись минут на десять раньше, ещё раз запомнить.  Никакая шлюха не просыпалась с ним в статусе его жены.  Ни о какой шлюхе он не заботился так, как о ней.  В конце концов, какая ещё дрянь имеет право заваливаться в его спальню три-четыре раза в неделю? Какая дрянь собирает ему бенто на работу и греет еду после шести? К какой ещё такой дряни Какаши возвращается каждый божий день и так трепетно к ней относится, что готов вытерпеть любой – буквально любой – её каприз, истерику, конфликт?  Сакура смотрит на его профиль, на мерно поднимающуюся во сне грудь, мягкий изгиб закрытых век, чувствует ровное дыхание, улыбается сама себе, и, ощущая тепло под рёбрами, поднимается с кровати. Никакая.  Кроме неё.  Она убеждается в этом ещё раз, когда на приём к ней является Кохару Утатане.  Сакура давно слышала, какие слухи пускают в сестринской о здоровье старейшины. Сакура мало даёт вольностей персоналу, но тут сдержалась – пускай болтают. Тем более, что все сплетни были преувеличены, на самом деле – всё не так плохо. Типичные шинобские болячки: слабые колени, суставы, связки, ещё немного – больного позвоночника. Сакура бы как-нибудь заглянула в сестринскую и сказала, что все предсказания о скорой кончине Кохару никогда не сбудутся, она бы ставила на то, что старуха проживёт ещё лет сто, и собрала от персонала тысяч двести рё на этих ставках. Тем более, что у старухи было отягчающее обстоятельство – больше собственной жизни Кохару любила власть.  Ещё – совать нос в чужие дела.  – Такие молодые. Вам бы отпуск взять на недельку.  Сакура отвлекается от старушечьих колен, поднимает голову.  – Я о тебе и твоём муже, – объясняет Кохару.  – А… – Ну, ничего интересного. – Ну, он трудоголик. За уши не оторвать от кабинета.  – А ты?  – Ну… И я.  Кохару раздражённо выдыхает, отворачивается к окну.  – Странное у вас поколение, – говорит она, – с одной стороны, мы должны поощрять ваше трудолюбие, а с другой, пожалуй, вам нужно и о другом подумать. Особенно тебе и Какаши.  – Вы об отпуске? Я спрашивала, но у него никогда не получается. Всё время что-то мешает. Я бы с радостью отвлеклась, и ему тоже об этом говорю, но вы же знаете, как бывает на этом посту?  – Да уж всякого повидала, – соглашается Кохару. – В шею его гнать оттуда нужно.  – У меня не получилось, – признаётся Сакура. Неловко ей улыбается, смотря исподлобья, понятия не имеет, к чему ведёт эта женщина.  – Поговорю с Хомурой. Устроим, если сами не справляетесь.  Когда Сакура заканчивает с её ногами, Кохару подозрительно щурится и её рассматривает, говорит:  – Вы уж там постарайтесь.  – Отдохнуть? – не понимает Сакура. – Это уж обязательно.  – Да я о ребёнке!  – Что?  Сакура успевает уловить только как куда-то проваливается земля у неё из-под ног: два потолка, через три этажа и фундамент, напрямую к недрам планеты – там где-то её персональная дорога в ад.  – Вы вообще пытались?  Сакура не знает, что на это ответить. Уж точно не правду: Какаши-сенсей за три года ни разу не бросил на неё даже того взгляда, от которого нутро пробирает.  – Столько раз говорили об этом Какаши. Честно, мы никогда не надеялись, что у этого клана есть какая-то надежда на будущее существование. Ни мы, ни даймё  не согласились бы на его кандидатуру Хокаге, не будь у него уже готовый преемник. Но тут, знаешь, всё изменилось – появилась ты.    Сакура беззвучно хлопает ртом, давит пальцы в ладонь, ищет где-то свежего воздуха, свободного от неудобных вопросов.  – Пытались, конечно, – невпопад отвечает она. – Просто время… неподходящее. Но мы думаем об этом. Часто, – добавляет она, изо всех сил давя из себя убедительность.  Кохару умолкает, странно щурится, но, ничего не найдя, удовлетворённо вздыхает хотя бы такому ответу.  Это Сакура понимает позже, когда старейшина уже уходит: вот такие разговоры они ведут с Хокаге – о наследниках. Сакура пытается возмутиться – какое им вообще дело до их личной жизни – но не получается – ей это только на руку. Ведь, в конце концов, перед уходом она сказала Кохару, что в таком деле отпуск будет как нельзя кстати, и старейшину она провожала с самыми добрыми чувствами, с какими не относилась к ней никогда, пусть потом и утонула в злой, несчастной обиде – Какаши же ей ни о чём не рассказывал. Оказывается, старейшины постоянно намекали на наследника, спрашивали о нём, а он, вместо того, чтобы принять ответственность за свой брак и стать к ней ближе, огораживался от неё и обо всём умалчивал.  Дома она его встречает так, чтобы он понял сразу – что-то произошло.  Какаши, однако, кажется, никакого внимания не обращает, проходит по коридору, бросает невзрачное «привет», завидев её на кухне, чем-то шуршит в кабинете, и, сбросив где-то плащ, потягиваясь, проходит к плите и открывает крышку сковородки, спрашивает своё безразличное:  – Ты ела?  – Да.  Он замечает её наконец, смотрит, неловко почёсывая затылок.  – Чаю тогда, быть может?  – Я уже пила.  – Хорошо, – говорит он и отворачивается.  За стол он возвращается с полной тарелкой, снимает маску и начинает есть. Сакура раньше никогда не замечала, как шумно он жуёт. Не чавкает – просто громко ест, даже не поднимая головы и на неё не смотря. Сакура нервно вдавливает себя в спинку стула, трясёт коленями, унимает их, хватая руками.  – Ко мне сегодня на осмотр приходила Кохару Утатане.  – Что-то серьёзное? – интересуется Какаши.  – Нет, ничего, как обычно, – отвечает Сакура. – Она спрашивала… – она не договаривает, мнётся, видит, как Какаши ест, не отвлекаясь.  – Она спрашивала?  – Про отпуск.  Какаши поднимает голову, не понимает:  – Она куда-то собралась в отпуск? Боится не дойти? Ей уже лет двадцать как положено сопровождение.  – Нет-нет. Она спрашивала про наш отпуск.  – Зачем ей спрашивать про наш отпуск? – Какаши не понимает ещё больше, прекращает жевать.  – Потому что… – Сакура набирается смелости, увилисто гнёт голову к плечу, решается: – потому что ещё она спрашивала про наследника. Про нашего наследника.  Какаши всё осознает, кажется, ещё на моменте, когда она пригнула голову. Его рот остаётся хмуро открытым, мгновением позже – недовольным, от своего состояния «ты-приятное-пустое-место» до «я-наконец-тебя-увидел-и-мне-не-понравилось» он разгоняется в считанные секунды. Это так явно и очевидно отражается на его лице: безнадежном, злом, заставляющем её замолчать. Он трёт подбородок, выдыхает смешок:  – Ясно.  – Ясно?  – Да. Ясно. Не знаю, что ещё тебе сказать.  – Почему сразу не сказали, что старейшины об этом спрашивают?  – Я хочу поесть, Сакура, – отвечает он уклончиво. – Сегодня в районе бань прорвало канализацию, а глава строительного отдела был в командировке, и эти идиоты, которых он нанял, никак не могли понять, что с ней делать. Я полдня проторчал в каком-то дерьме и жутко устал…   – Вы не выглядите, как человек, который полдня возился в каком-то дерьме. – И уж тем более не как тот, кто жутко устал, – она ещё помнила, каким он вернулся – весёлым, беззаботным – настоящий Какаши-сенсей.  – Я принял душ в резиденции.  – Или вы опять за своё?..  – За что своё, Сакура? – говорит он обречённо-устало, вздыхает, забывает о своей тарелке, впору только за голову схватиться.   – Вы вернулись от какой-то женщины?  Какаши опять чешет подбородок, медленно кивает головой – один раз.  – Да, – говорит он, пожимая плечами.  – Да?  – Да, Сакура, да. Я вернулся от женщины. Я трахал её весь день и собираюсь вернуться на всю ночь, чтобы продолжить наш секс-марафон. Может быть, я доем, передумаю и не вернусь к ней. Но тогда я должен пойти к какой-то другой женщине, потому что именно так устроена моя мужская натура, и всё, о чём я могу думать целыми днями – это женские вагины. Я думаю о них, пока чищу зубы, пока пью дерьмовый кофе, который ты варишь, хотя я уже сто раз сказал, чтобы ты не смела брать турку, потому что то, что получается у тебя, похоже на дерьмо из сточных канав; я думаю о женщинах, пока иду до резиденции, а когда захожу в неё, не успею я дойти до кабинета, как запах женских влагалищ уже сводит меня с ума – у секретаря, в коридоре, везде – они меня преследуют, я возбуждаюсь даже от престарелой уборщицы и всё ломаю голову, как и где бы ей так присунуть, чтобы никто не заметил. Потом, после небольшой разрядки – если повезёт, с кем-то, у кого есть хотя бы одна дырка, если нет – от обычной дрочки – я притворяюсь, что мне очень интересна моя работа, что мне есть какое-то дело до этой сраной деревни, до долга шиноби, до человеческих судеб, ведь по-честному единственное, о чём я могу думать, о чём я мечтаю, и что меня действительно заботит…  – ...Какаши-сан?..  Сакура выдёргивает его из мыслей, недосказанность повисает эхом, звоном в ушах – так бывает в дерьмовых фильмах. Какаши опечаленно жмёт плечом – будь в нём побольше смелости, он бы ей так и ответил, всё ей рассказал, а в конце всенепременно послал к чёрту.     – Вы задумались, – раскладывает она спокойно. – Вам нечего было вчера скрывать.  Ох, Боги, блядь, дайте ему провалиться в свои бредни вновь и не слушать её невыносимый пиздёж.  – Я не знаю, что тебе ещё сказать. Это тебя не касается и всё. Я давно тебе об этом говорю и буду так же повторять – это не твоё дело.  – Но если кто-то узнает, если уже спрашивают про ребёнка, то что будет тогда? Как это будет выглядеть со стороны, что мы пытаемся зачать ребёнка, а вы тем временем ходите налево? Это не так просто умять, как простую измену. Тем более, что старейшины…  – Ребёнок и то, что старейшины о нём спрашивают, – не какая-то великая проблема, – отмахивается он, – а если тебе так хочется её решить, у меня как раз есть вариант. – Неужели? Какой?  Он говорит это так отстранённо, немного – нервно. Сакуре правда было интересно, но лучше бы она никогда не открывала свой рот. Свой поганый мерзкий рот. – Развестись.   Для него приемлемо опустить взгляд, отвернуться, не видеть её реакции. Для неё – чтобы мир исчез, к чертям провалился, перестал существовать, оставил только черноту, где, разрывая бездонное пространство, дробью катился его голос: развестись.  – Что?  – Я подумал, что с учётом того, что у нас с тобой возникли некие… недопонимания… И с учётом того, что старейшины действительно оказывают на меня некоторое давление с этим дурацким наследником, я решил, что самый лучший для нас вариант – развестись. – Он замолкает, Сакура мотает головой, Какаши почти не смотрит, перебирает пальцами воздух, пытаясь вернуться к аргументам. – Просто… Подумай сама: лучше тебе не стало, мне тоже тяжело, ты задаёшь странные вопросы и странно себя ведёшь. Для меня это недопустимо. Ты боялась Саске Учиха, того, что он тебя похитит и заставит… – Какаши прерывается, почему-то спустя почти три года от этой белиберды становится смешно, свою усмешку он прячет, как может. – И заставит тебя рожать ему детей… Так что, если мы разведёмся и обозначим причиной развода то, что мы не смогли зачать ребёнка, Саске тебя не тронет. Тем более, что мы, конечно, дадим понять, что сохранили дружеские отношения, если тебе вдруг нужна будет какая-то защита.  – Нет… – шепчет она тихо, надорванно.  – Нет?   – Нет, Какаши-сенсей, нет. Ни за что. Мы не можем так… Вы хоть представляете, что со мной будет? Что мне дальше делать? Что обо мне подумают?  Кто на меня посмотрит после такого?  – Наши слова будут ложью. Ты, безусловно, можешь иметь детей, это сразу станет понятно, когда ты найдёшь себе подходящего спутника. Вероятно, так ваш союз будет ещё крепче, с человеком, который будет настроен на то, что продолжение его рода будет невозможным…  – Но не после развода с Хокаге! Вы хоть понимаете, что это всё будет значить?! То, что я не смогла зачать ребёнка от Хокаге?! – Она даже, кажется, хлопает ладонями по столу, его тарелка начинает дрожать, он впервые вскидывает голову и выглядит… глупо. – Вы разрушите мою жизнь!  – Мы не можем продолжить быть в этом браке, Сакура, – повторяет он настойчиво, будто где-то ещё в этом тупике можно развернуться.  – По какой это ещё причине? Вы были здоровы, я – тоже. Я вам невыносима? Вы меня ненавидите? Ваша любовница поставила вам какой-то ультиматум?  Какаши не отвечает, прикидывает: тарелка глубокая, достаточно тяжёлая, в неё можно вложить побольше чакры и зарядить ей прямо в лоб. Обычного человека от такого удара сразу скосит, Какаши смотрит на потенциальную цель – ромбик на лбу – и понимает: только не Сакуру. Размозжи он её голову тарелкой с жареным рисом, печать Бьякуго активируется быстрее, чем в черепе появится первая трещина.  – Хорошо, – говорит он тихо.  Сакура, пытавшаяся не задавиться воздухом, оторопело выдыхает:  – Что «хорошо»?  – Оставь меня. Я должен подумать.  Она не совсем верит, что он это только что сказал, что ей не послышалось, не почудилось. Что всё решилось вот так. Решилось ведь? Сакура встаёт, с опаской задвигая стул. Раз или два оборачивается, прежде чем выйти с кухни.  Доесть он должен – она слышит как ещё пару минут бренчит вилка и скребёт по тарелке, а потом слушает, как гудит чайник на плите.  Через два дня Какаши возвращается с работы и приносит ворох буклетов всяких отелей, санаториев и онсенов.     

***

Дробь его колена под стук колёс – самый мерный приятный звук. Он удивительно ладно попадает под такт, подстраивается, будто в точности знает каждую зазубрину на рельсах, куда проваливаются колёса. Сакура постепенно убаюкивается этой дрожью, но распахивает глаза, в надежде задержать тепло его тела, быть уверенной, что оно не ушло, не исчезло, не привиделось – нет, всё реально – она могла бы, будь немного смелей, его даже пощупать. Но Какаши щупает только сам себя, как-то успокаивающее проводит ладонью по правой ноге, растирая ткань брюк. Сакура смотрит на эту ткань – это так забавно: на них ни единой зацепки, ни одной торчащей нитки – идеальные брюки. Но вот одно «но» – они мнутся. Они мнутся, и это вселяет в неё надежду – он реальный человек, точно такой же, как она, с мятыми брюками, со складками по ткани, с раздраем в душе. О, она бы хотела выгладить каждую, дотронуться пальцами, провести по длине, по каждому изгибу и уголку, но не смеет. Пока. Пока не смеет, стискивая пальцы в кулак.  Какаши выжидает около часа, чтобы всё-таки подняться и сказать новое, более внушительное оправдание, чтобы её покинуть.  Сакура встаёт за ним следом, подбирается ближе к окну, разморенно провожает прыгающие картинки взглядом и неприятно ёжится от накатившего холода. До места им ещё часов пять пути, она специально так выбирала – подальше от Конохи, чтобы никто не беспокоил. В отеле даже нет стационарных телефонов, а зимой из-за приморских ураганов иногда пропадает и электричество. Какаши на её выбор отреагировал то ли странно, то ли никак, сухо спросил, уверена ли она в выборе, забрал буклет и через пару дней сказал купить билеты в кассе, вручив письмо с подтверждением бронирования – его доставляли соколом.  Сакура обнимает себя за плечи, трёт ладонями по кофте, прикидывает – Какаши ушёл минут десять назад, она даже выглядывает в коридор, но никого не находит, оставляет дверь открытой и садится обратно его ждать.  А всё-таки странно он тогда отреагировал. Она всё прекрасно понимает, но думала, что после того разговора на кухне, после того, как он принёс ей эти буклеты, а она принесла себя ночью в одной ночнушке, и он, ничего не говоря, позволил ей уснуть рядом, она подумала, что они стали ближе, что всё это имело какое-то значение, было не зря, что теперь он может на неё смотреть – прямо, открыто, без намёка на то, что все сосуды лопнут – без намёка на то, что смотреть на неё ему физически больно.  В ней поселилась надежда, что всё у них наладилось, что он готов принять их брак за настоящий, но смотрит на него сейчас и понимает: ничего не изменилось. Меняются только картинки за окнами поезда, прыгающие пейзажи, а Какаши-сенсей – всё ещё Какаши-сенсей.  Когда поезд тормозит у станции, Какаши всё ещё не появляется, тянется длинная платформа, где она видит его – он выходит на улицу, смотрит на столб с аляповатым динамиком, из которого оповещают, что остановка займёт семь минут, отходит к другому краю платформы, снимает маску, ото всех отвернувшись, и прикуривается. Сакура до скрипа сжимает поручень, вделанный в стену, – она никогда такого не видела – чтобы он курил.  Какаши затягивается медленно, почти отчаянно, вдавливает в себя каждую затяжку, смотрит на скинутые сигаретные бычки между нагретыми, дышащими горячим железом рельсами и ощущает её присутствие, её взгляд на своей спине. Психопаты всегда предчувствуют, когда их жертва испытывает смятение на душе. Ему нужно поскорее к ней вернуться и успокоить её, что ни о каком побеге он не думал. Или, всё-таки, отступить на шаг от края и растянуть эти семь минут остановки до последнего, а потом смотреть с упоением на её поражённое лицо, проплывающее мимо него в уходящем поезде.  Так бы и сделал, не знай он, что на следующей остановке она выберется из поезда и нагонит его через пару часов. Или вообще никакой остановки ждать не станет – вылезет из окна или ещё как-нибудь. Может даже за стоп-кран потянуть – она же ебанутая.  Какаши смиренно возвращается в вагон, задерживается возле расписания, скользя взглядом по следующим станциям, находит нужную и понимает – конечная. Если сойдёт там, повернуть никуда уже не сможет.  Психопаты всегда предчувствуют, когда их жертва испытывает некоторое смятение.  – Я не знала, что вы курите, – говорит Сакура, когда он заходит в их купе и прикрывает дверь.  – Я нечасто. Так, побаловаться, – отвечает Какаши беззаботно, с почти улыбкой на глазах.  – Это вредно для ребёнка. Если вы забыли.  – Да, забыл, прости.  Она хмыкает, отворачивается к окну и больше с ним не заговаривает.  Он наказан – понимает Какаши – какая прелесть. Он утыкается взглядом в потолок и начинает думать. В целом, ему ничего не мешает её заложить: пригласить парочку психотерапевтов, выдать ей несколько тестов, которые она запросто завалит. Ничего не мешает ему рассказать людям правду – Сакура давно сошла с ума, спятила, этот человек в одном купе уже несколько лет не имеет никакого отношения к той Сакуре Харуно, которую они знали и любили. Ничего не мешает ему инициировать развод, наплести какой-нибудь ерунды, сотню выдуманных причин – всё-таки, люди часто разводятся – а что с ней будет после – уже не его проблемы. Потому что если он выйдет на той остановке, в какой-то глуши, за сотню ри от дома, ему – конец. Потому что там уже никаких оправданий не будет. Потому что…  Психопаты всегда чувствуют?  Сакура смотрит прямо на него. Смотрит с ломаным, печальным взглядом, глубоким, до внутренностей достающим. За её спиной мелькают поля, смазанная зелень деревьев, горизонты, ему подчинённые.  Поезд умиротворенно мчится дальше, рассекая расстояние длинным составом. 

***

То, что Какаши ей принадлежит, Сакура знает с самого начала.  Это даже доказательств никаких не требует, и всё, что их разделяет, – не имеет никакого значения. Ничего не значит, что он вновь проявил самовольство, бронируя номер с двумя комнатами, а не одной, как положено супружеской паре; ничего не значит, что он стоит, как каменный, разглядывая широкую кровать в спальне и косится за спину, где стоит небольшой диван, будто бы специально для него установленный; и робко ей улыбается, когда она проходит мимо в ванную комнату.  То, что когда она выйдет из душа, Какаши в комнате не будет, Сакуре даже знать не обязательно. Она быстро закручивает вентиль и перекрывает воду, набирает чакры в ребро ладони и прикидывает, в какое место на бедре придётся борт ванны, если о него сильно удариться – чуть выше колена – чудно, синяк здесь будет синим и страшным. Когда Сакура проходится по ноге, оставляя смачный краснющий след от чакры, она не издаёт ни звука – она понятия не имеет, куда он пошёл, но в таких случаях всегда лучше представлять, что времени у тебя совсем нет. Она опускает крышку унитаза, забирается на неё и проверяет вентиляционную решётку – хлипковатая, снять можно. Остаётся надеть отельный халат, напустить слёз и страха в глаза и выбежать из номера, не надевая даже обуви, – испуганные женщины не думают об обуви.  Именно такая и подбегает к ресепшену минуты через две, как Сакура Харуно выходит из номера, оставляя дверь открытой нараспашку, и верещит, что у них… там… в вентиляции… целая прорва пауков! Паучье гнездо! Штук сто, не меньше.  Поддерживать иллюзию всё время Сакура не собирается, она, довольная собой, получает ключи от другого номера – тихого и маленького, без этих всяких диванов и красивых видов на сад, и забывает об иллюзии тут же, как ей приносят её вещи и вручают купон на комплиментарный напиток.  Там, оставшись наедине с собой, с двумя толстыми не разобранными сумками, новыми запахами стирального порошка, ковролина, деревянной дешёвой мебели и купоном на бесплатный напиток – вы можете выбрать любой безалкогольный напиток в нашем круглосуточном баре, приносим извинения за доставленные неудобства, с любовью, команда «Х» – Сакура понимает, что в самом-то деле времени у неё слишком много.  Какаши ведь не бросится искать её, как только увидит, что в их номере какие-то странные люди в рабочих костюмах пытаются вывести из вентиляции средненького – паршивого, на самом деле – качества гендзюцу. Ведь Какаши даже знать об этом не обязательно. А вот то, что вторая бутылка саке закончилась – совсем другое дело.  Сакура находит его в конце бара у окна, где пошло разливается красный закат, и внизу, под склоном, блестит розовым гладь большого озера. Там ещё плавает несколько лодок, и вечерний ветер надувает паруса, и Сакура бы очень хотела спуститься к воде и постоять хотя бы полчаса на берегу, потоптать голыми стопами остывший песок, но больше её интересует другое: что за страшная шмара сидит через один стол от Какаши.  Ей совсем неважно, что он сидит к ней спиной и не то что бы на неё не смотрит – пролети мимо него ядерная боеголовка, он бы и бровью не повёл – он вообще никуда не смотрит. Сакура совсем об этом не думает, она садится на соседний стул, скользит взглядом по раскрасневшейся обожённой солнцем коже, пышной груди, очевидно, крашенным белым волосам – его, интересно, такие привлекают? – и говорит:  – Нам поменяли номер. – Она кладёт на стол вторые ключи, с неудовольствием отмечает, что саке во второй бутылке действительно закончилось.  – А с тем что? – О, он её наконец заметил. Как приятно.  – Пауки.  – Пауки?  – Да, пауки. В вентиляции. В ванной. Вылезли, пока я была в душе.  – Мх.  – Купон ещё дали, – пытается она ещё раз, – но вам такое, конечно, не интересно.  – Почему же? – Он берёт её купон в руки, вертит, вслух читая подпись и говорит в ладонь: – Понятно. – Они молчат недолго, Какаши смотрит теперь не в стол – в окно, болтает бутылку, брякает ей и поднимается на ноги. – Так и что, взять тебе чего-нибудь?   – Да. Сок. Апельсиновый.  Тянуть это уже невыносимо и бессмысленно – даже обгоревшая женщина с большим бюстом уже ушла, вильнула бёдрами и осталась в памяти неприятным раздражением, а у него за это время – полупустая бутылка саке, у Сакуры – прилипший осадок апельсинового сока к стенкам стакана.  – Может, прогуляемся? – предлагает она.  – Уже поздно.  – Прогулка перед сном не повредит. Чтобы спалось лучше.  – Я думал, что ты не можешь спать из-за птиц.  – Ну я… – Ох, Ками, она совсем об этом забыла. – Ну я чувствую себя лучше рядом с вами. А нам теперь спать в одной кровати, так что…  – В каком смысле?  – Ну, нам же дали другой номер. Я вроде совсем немного сегодня говорила, не думала, что вы не в состоянии и это запомнить.  – Я понял, что нам дали другой номер, – ещё немного, и она его разозлит – может, так будет даже лучше? – я не понимаю, почему нам не дали такой же.  – Они все заняты.  – Дали бы два. Два таких стоят столько же, сколько тот, что я снял…  – Я сказала, что нас всё устраивает.  – А со мной посове…  – Пожалуйста, Какаши! Только не устраивайте сцен. Ни со мной, ни с персоналом. Вы устали с дороги, выпили и от вас… неприятно пахнет алкоголем. И другим ещё. Я не хочу никому приносить неудобств, стыдно как, Боже.  Какаши отворачивается к темноте за окном, что-то ещё невнятно бурчит в ладонь и соглашается отсюда уйти, но если ей помогают крепче спать променады перед сном, он настоятельно рекомендует использовать все шансы (и, возможно, по пути утопиться где-нибудь в озере), пока он немного отдохнёт в одиночестве.  Сакура может возразить, но смотрит в его тёмные, раздражённые, воспалённые глаза и не рискует – всё и так трещит по швам.  Ей хватает сорока минут, чтобы вернуться в номер, цыкнуть на брошенное на кресло скомканное мокрое полотенце, увидеть, как он скромно устроился на краю кровати и тут же ему всё простить. Она присаживается рядом, проводит пальцами по его подбородку, поправляет сбитые, ещё немного влажные волосы на лбу.  – У нас всё будет хорошо, Какаши-сенсей. Я знаю, – добавляет она, едва склонившись над его лицом для лёгкого поцелуя в висок.  Когда она уходит в ванную комнату, чтобы подготовиться ко сну, Какаши переворачивается на другой бок, открывает глаза и мечтает навсегда забыть устав шиноби из ста правил, чтобы вывести в голове новый список, который нельзя доверить совершенно никому, особенно такому недолговечному материалу, как бумага. Тот будет называться: «Сто правил для идеального убийства своей жены».

***

Я… Вы позволите спросить, Какаши-сан, говорит она, понимая уже, что всё, на самом деле, он ей позволяет. Я никак не пойму, почему вы не можете её оставить.  Вы про тот мир, что попадался нам два раза, уточняет он, хотя хочет себе признаться, что обсуждать то, что там происходит, ему вовсе не хочется, Какаши хочет, чтобы его Госпожа узнала только те истории, в которых они счастливы, в которых слова, что всё у них будет хорошо, – не пустой звук, а реальность.  Да, про него. Я подумала, что раз мы существуем в какой-то параллельной реальности, значит, должны понимать то своё другое «я», но я вот совсем не понимаю ту Сакуру. А вы понимаете того Какаши?  Хм-м, он протянул, посмотрел на волшебную сияющую россыпь под потолком пещеры, задумался. Нет, не понимаю. Мы слишком мало видели, верно? Они близки, но я чувствовал его мысли – он не хочет с ней быть, но почему-то не может её оставить.  Возможно, это из-за нашей связи, предполагает она, поджимает колени к груди и улыбается, стараясь хотя бы на сегодня забыть о дочери, которую Господин Учиха не разрешил взять с собой в поездку – Сакура жутко скучает по малышке. Мы можем её разорвать, Какаши-сан? Если у нас получится, то хотя бы вы будете там счастливы. 

***

То, что какие-то вздорные голоса в её голове хотят разлучить их с Какаши, Сакура, безусловно, знает, но игнорирует их с тех самых пор, как они там появились.  Чего им от неё нужно, Сакура так и не разобралась. Они не в себе – это само собой разумеющееся: сначала они говорят, что он – её судьба, и он единственный, кто сможет её полюбить, а потом вдруг ни с того ни с сего предлагают ей собственноручно всё закончить и со всем разобраться.  Ни с чем Сакура разбираться не желает и упорно их игнорирует. Тем более, что всё у неё и без того хорошо.  Он почти готов, она почти убедила его, что среди всего набора пожилых туловищ на пляже, её – самое желанное, самое красивое и привлекательное.  Да, она выбрала отель для пенсионеров в какой-то глуши, и этот план отработал на сто процентов – чудо какое, он наконец начал на неё смотреть! Теперь он замечает вырез её купальника, полоску голой груди, когда она стягивает бретели, укладываясь загорать, видит её стройные, вполне симпатичные ноги, кости которых она столько раз себе ломала, чтобы придать им такой вид. Теперь он на вопрос, симпатичен ли её наряд, не просто угукает и отворачивается, а действительно смотрит и только после этого отвечает – да, хорошо выглядишь.  И всё действительно стало хорошо. Хо-ро-шо, понимаете? И Бога ради, умолкните, и не нужно убеждать её каждый раз перед сном дать ему проклятую таблетку!  Сакура зарывает блистер поглубже в аптечку и отдёргивает руку, зарывается пальцами в волосы и внимательно смотрит на себя в зеркало, уговаривая себя, что всё это лишнее. Она прохаживается по ванной комнате, пересекает её из одного скромного угла в другой скромный угол и усаживается на унитаз, только один раз повернувшись в сторону аптечки. Это забавная, в целом, мысль: она может сделать с ним всё, что угодно. У неё есть ключи от его дома, куда она может приходить столько раз, сколько ей вздумается, она может запросто стащить его бумажник, забрать все его документы, она даже имеет доступ к одному из его счетов; сколько их всего, Сакура так и не узнала, но тот, что в Конохе – в её свободном распоряжении; и – самое главное – он без задней мысли съест любую еду, выпьет любой напиток, проглотит любую таблетку, что она ему даст.  Перед всеми другими шмарами у неё было очевидное преимущество.  И даже сейчас он спокойно дожидается, пока она выйдет из ванной, чтобы сходить с ней на ужин, и даже толком ничего понять не успеет, окажись вдруг, например, в его шее нож.  Всё чаще Сакура просыпается посреди ночи теперь не из-за птиц, она просыпается от этого сна, от его замершего, последнего взгляда, от своих же слов, что она этого вовсе не хотела. Всё чаще Сакура позволяет себе больше, не просто переводит дыхание, смотрит на его половину кровати, убеждается, что всё нормально, что это всего лишь сон, вслушивается, как мирно он спит рядом, как постукивает его сердце, вглядывается в то, как спокойно поднимается его грудь, и, не сдерживаясь, вдавливается лбом в солнечное сплетение, пытается улечься так, чтобы он неосознанно её приобнял, чтобы утром она, проснувшись, поняла, как этой ночью они были близки. По-настоящему близки.  Иногда она даёт Какаши об этом знать, несправедливо ведь, что они так сблизились за этот отпуск, а он об этом как будто без понятия. Сакура здраво оценивает ситуацию, Сакура знает, когда она может проявлять свои чувства, она не давит – даёт ему всё спокойно принять.  Они сидят после ужина рядышком, на соседних креслах, сдвинутых друг к другу, мерно играет старая, иностранная музыка – даже старичью устраивают дискотеки, пять-семь пар трутся друг об друга на танцполе. Какаши сюда идти не совсем хотел, но она предложила ему выпить и немного посидеть на улице, и он не смог отказаться. Сакура не разбирает слов песни – ни одного знакомого, но что-то ей подсказывает, что она про любовь, раз старики вышли танцевать. Она славно оценила все свои позиции – поза у него расслабленная, ноги расставлены, коленями он не дёргает, не двигает, ничего не дрожит, локти опущены, и спиной он вплотную прижимается к спинке кресла, и она имеет полное право уложить свою ладонь ему на руку, чуть выше запястья. Какаши обращает на этот жест ничтожное количество секунд, опускает голову и тут же отворачивается, но смотрит куда-то в сторону и потрошит свой карман, доставая пачку сигарет, отклоняется подальше от неё и прикуривается. Это правильно – тут нет никакой ошибки – он старается на неё не дымить, понимая, что она готовится вынашивать его ребёнка.  Сакура рассматривает его ещё немного, а после говорит:  – Я хочу потанцевать.  Какаши стряхивает пепел, поднимает брови и кивает влево.  – Ну, вон тот дед весь вечер на тебя смотрит.  – Я хочу с вами потанцевать, – огорчённо шепчет она, – но, если не хотите, я пойду к тому деду, и мало этому заведению не покажется. Мы здесь всё уничтожим.  Какаши улыбается, затягивается ещё раз, смотрит на неё, клонит голову и поджимает губы.  – Ладно. Пойдём.  Песня уже меняется на другую, но так лучше даже – эта мелодичная, спокойная, порой берущая такой темп, что нутро пробирает. Сакура жмётся к Какаши ближе, втягивает поглубже его запах – запах солёной кожи, слабого алкоголя, четырёх затяжек сигарет и знакомого, родного хлопка его одежды – чувствует спиной каждый завистливый взгляд на своей спине – такой мужчина не то же самое, что все престарелые кавалеры всех этих старых дам.  В том, что Какаши ей предназначен, её никто не сможет переубедить.  Она должна сказать, что день сегодня прошёл просто великолепно – он даже улыбнулся ей с утра, когда она потянулась и сказала, что чудесно выспалась, не отказался принести ей ещё один десерт на завтраке, и вернулся не только с ним, но и с тарелкой нарезанного арбуза, потом их команда выиграла три игры в пляжный волейбол, и Какаши здорово покидал фрисби чужой собаке, а после прочитал страниц пятьдесят своей очередной пошлой книжонки – он взял их с собой штук семь – и качнул головой, когда она предложила поиграть в пинг-понг, он поддался ей три раза, и ещё два она выиграла сама; разумеется, он проспал три часа после обеда и проснулся только ради того, чтобы отлить и выкурить сигарету на балконе, прочитать ещё двадцать страниц и так и уснуть до самого вечера с книжкой на груди, пока Сакура не растолкала его, чтобы спуститься к озеру и взять лодку на прокат; и когда они были на середине озера, когда он курил, рассматривая камыши у берега, она сказала, что закат сегодня просто чудный, и он согласился, улыбнувшись, а потом они дошли до номера, чтобы она поправила макияж, и он ждал её минут двадцать, пока она решалась прихватить блистер с таблеткой из аптечки.  Она подбирается ближе, притирается к его шее, набирается смелости, чтобы сказать:  – Я хочу, чтобы мы сделали это сегодня.  У неё весь мир замирает в ожидании его реакции. Медленной, тягучей – он вдавливает пальцы в её спину, задерживается в движениях, никак не реагирует секунду, две, шумно сглатывает и неспешно качает головой, ничего не говоря.  – Вы не хотите? – пробует она ещё раз.  Какаши не отвечает, но её грудь прижата к его груди, и она чувствует, как быстрее начинает колотиться его сердце.  Он так и не говорит ни слова. Ни когда заканчивается песня, ни когда отпускает её из своих объятий, немного пошатываясь, бредёт до их столика, выкуривает ещё одну сигарету и допивает джин, намешанный с горьким тоником в соотношении три к нулю. Ей кажется, что он сейчас что-нибудь скажет, выдохнет, что это плохая идея, что день сегодня не подходящий, что он её терпеть не может или ненавидит её, но Какаши смотрит на свои ладони и молчит.  Она пытается заговорить с ним ещё раза три: когда он поднимается с кресла, когда пропускает её в дверном проёме, когда они поднимаются по лестнице на свой этаж. Ни разу ей не хватает ни воздуха, ни слов, чтобы начать разговор.  Говорит Какаши, когда видит её дрожащий в темноте силуэт, подбирающийся к нему ближе, в ночном халате на голое тело. Он говорит:  – Сакура… Это всё…  Он не успевает – она прижимает пальцы к его рту и тянется на носочках, чтобы обнять. Она держит его долго, крепко, почти отчаянно, если он сейчас не согласится – ей точно конец. Им точно конец. У неё нет ни одного кармана, где можно спрятать нож, но тот всё равно вспарывает её кожу, он вспарывает  своими руками её кожу, которой никогда не касается.  – Я не знаю, как правильно, – шепчет она, когда понимает, что Какаши никуда не двигается – ни одного лишнего движения. – Не знаю, как правильно нужно.  Она опускает руки, отходит на шаг, заглядывает в его глаза и ищет помощи.  Какаши нужно сглотнуть раз сто и надышаться на столько же лет вперёд, чтобы спросить:  – Ты ласкаешь себя?  – Что?  – Ты мастурбируешь?  – На вас?..  – Нет, Сакура, просто… – А, да, бывает, конечно, – она перебивает, говорит самопально, чтобы он не успел передумать.  У него голос ломается, выкручивается, когда он просит:  – Покажи. Ляг и покажи.  Сакура неуверенно отходит к краю кровати, Ками – он выглядит так, что сделай она одно лишнее, неправильное движение, он тут же передумает и скажет так же вывернуто «достаточно». Только Сакура понимает, что ничего ей достаточно не будет, и блистер с таблеткой очень удачно вынырнет со дна аптечки.  Она ослабляет пояс халата, укладывается головой на подушку и накрывает лобок ладонью. Она не думала, что в первый раз всё будет так. Она представляла себе всё иначе. Что они поговорят, во всём друг другу признаются, он раскается, признает свою вину, свою ошибку, наконец увидит её, и они долго будут целоваться, рассекая влажными губами бледный лунный свет на лицах друг друга, он как-нибудь так сожмёт её грудь в своей ладони, что Сакура надсадно застонет, и низ живота скрутит от отчаянного желания оказаться ближе. Это трудно представлять, когда он стоит так: безликим памятником посреди комнаты; ещё труднее – что он на неё так смотрит – как всегда. Как всегда не замечающий Какаши-сенсей.  Сакура стонет, но стонет то ли от досады, то ли от разочарования, мешая стон вместе с всхлипом.  – Я и вас часто представляю, – говорит она, жмуря глаза, если он на неё опять не посмотрит, лучше ей об этом не знать. – Я вас очень часто представляю. Как вы меня касаетесь, как вы меня целуете, как берёте меня, так же сильно, как своих… Какаши, я больше никого с собой и не представляла никогда.  Она приоткрывает глаза, когда слышит какой-то шорох с той стороны, где он стоит. Какаши наконец сдаётся, стягивает рубашку и присаживается на кровать. Она с упоением, с застывшим дыханием впитывает звон пряжки его ремня, шуршание пуговицы, выпущенной из петли, прекращает все фрикции, замирает, когда слышит, как расстёгивается молния на его брюках.  Сакура хочет увидеть что-то ещё, но он просто стоит на коленях рядом с ней и не двигается. Матрас продавливается под его весом, но больше толком ничего не меняется, и он только шепчет:  – Продолжай.  Сакура продолжает, сильнее оголяет плечо, не рискует стянуть халат с груди, всё ещё убеждая себя, что это – его работа. И сдвигает колени друг к другу, потому что теперь он слишком близко, потому что теперь он действительно может её увидеть, даже если не хочет.  Она больше ничего не говорит, тихо мажет смазку по промежности и ловит вырывающиеся громкие вздохи ртом, чтобы он, в конце концов, едва дотронулся до её колена и двинул его в сторону, раздвигая шире её ноги. Сакура тогда заметила, что ширинка его брюк разворочена, и один отворот согнут пополам, и он не просто так всё это время смотрит – он тоже себя касается – в темноте совсем не различить, она не благодарит ни один из своих органов чувств – она чувствует это совершенно на другом уровне, на уровне внеземного магического внутреннего ощущения, потому что так верно, так правильно, и голоса в голове наконец с ней соглашаются, твердят, что она была права, и если она не была создана для него, а он – для неё, Сакура не найдёт иной причины, почему он, шумно выдохнув, спустил резинку трусов, размашисто в два-три движения прошёлся по стволу, надавил на головку и двинул её колено ещё шире, почти прижав его к простыни, а после сделал что-то совсем немыслимое – пододвинулся ещё ближе. Так близко, что Сакуре было достаточно поднять бёдра, с силой оторваться от матраса, чтобы насадиться на него. Она понятия не имела, как крепко у него стоит, собирается ли он войти в неё по-настоящему, или на этом всё и закончится, но она сдавленно выдавила:  – Не отпускайте, пожалуйста. – И он послушался – он не выпустил её бедро из своей руки.  Если бы Сакура хотела, она бы с лёгкостью могла повернуть ладонь и взять его себе. На самом деле Сакура хотела только одного, всегда только одного – его. Она ведь не плохая никакая, не подумайте, она не сделала ничего такого, она лишь любила его, по-настоящему любила, и знала, с самого первого дня знала, что она создана для него, а он – для неё, что он только этой встречи и ждал, и весь их смысл обретался только друг в друге. Иначе она не объяснит, почему, когда она не может вытерпеть больше и дёргает выключатель светильника, у Какаши блестят щеки, и он отворачивается, но молчит, отчаяннее цепляясь за кожу её бедра до красных саднящих отметин, она не скажет, почему так ладно держится его член в её руке, когда она направляет его в себя, и почему он, не сдерживаясь, отбрасывает её пальцы и сам входит в неё.  Она вскрикивает, кусает себя за ладонь, подаётся назад, понимая, что попалась. Теперь точно попалась.  Лучше бы ей этого не видеть, лучше бы она ослепла навеки и перестала чувствовать вконец.  Потому что смотрит он ненормально, злобно, с остервенением проталкиваясь глубже. Она жмурится, хнычет в подставленное запястье и сбивает простыни, пытаясь отодвинуться.  Это то ли он говорит, то ли голос в голове, потому что в действительности он бы никогда так не сказал, он бы не назвал её маленькой злобной сукой, ведь она всегда была только ей – маленькой куноичи Какаши.  И всегда мечтала ей оставаться.  Паршивая тварь, – так он тогда сказал.  Потому что уже был готов кончить, когда она включила свет. Он так планировал: довести себя рукой, никакого внимания не обратить на то, что именно она там себе шепчет и как цепляется за его руку на своём бедре, а потом, в самый последний момент, вставить до упора, до спирающей тесноты, и от этого давления, от давления в грудине, выдавливающего сердце, спустить всё до последней капли и забыть эту поганую ночь навсегда, лишь бы она отвязалась.  Но выпускает Какаши не сперму, а каких-то демонов, о которых никогда, ни разу за всю жизнь не догадывался. Потому что – забавно как – Сакура наверняка прятала их в своей вагине. Иначе ему не объяснить, куда всё исчезло, стоило ему только прорвать плеву, и почему всё вернулось с первым толчком.  Она дёргалась назад, сбивала пятками простыни, вдавливая затылок в подушки, говорила, кажется, что не так всё себе представляла и не так хотела, но он не слушал, у него даже оправдание есть – уши заложило, а её невнятное мявканье – что ж, просто какие-то звуки – отвлекающий манёвр. Ей бы перестать трепаться, верещать, что больше ей не надо, больше ей хватит – ох, милая, ещё как не хватит. Маленькая. Паршивая. Тварь.  Все его признавали гениальным тактиком. Всегда и везде. У Какаши была сотня стратегий в любой ситуации, и ему бы вспомнить про свой мозг вовремя в тот день, когда она, повиснув на его руках, разрыдалась, что ей угрожал Саске своим осеменением. Какаши – идиот, он признаёт. Потому что облажался один раз в жизни, не придумал ничего, кроме как поверить этой злобной сумасшедшей суке.  Но теперь-то он всё наверстает, он всадит ей так, что она голос потеряет и больше никогда не сможет пиздеть про каких-то женщин, он всё переиграет – он выдерет до соплей из носа, чтобы она ни вешаться на него при каждом удобном случае, ни спать в его постели, ни смотреть в его сторону больше не смогла. А потом, в самом конце, наглядевшись на её изворотливые метания вдоволь, заделает ей ребёнка, которого она так хотела.  Вот так, поганая дрянь – и никуда ты не денешься.     И несмотря на то, что в самом-то деле ему нравится – нравится, с каким хлопком сталкивается её круглая задница с его пахом, как тянется кожа от его рук, как по ней, загорелой, выдавливаются белые следы от пальцев, и как она тихо всхлипывает, сжимаясь от каждого грубого, глубокого толчка – тоже нравится – он всё равно обо всём забудет, и будет притворяться старым-добрым Какаши-сенсеем, улыбаться всем подряд, но стоит Сакуре на него так же неаккуратно посмотреть, как она любила делать, – эту ночь он ей припомнит. Одним взглядом припомнит, и в том не будет ничего от Какаши-сенсея, которого она так хотела получить.  – Какаши-сенсей! – она не шепчет – натурально визжит и рыдает.  Он вытаскивает за долю секунды до того, как кончает, и только когда белёсая, с розовыми сгустками сперма затекает во впадину её позвонков, понимает, что наделал.  Он ни звука из себя выдавить не может, когда она, понимая, что больше её никто не держит, сваливается с кровати и, поджимая раскрасневшие ягодицы, убегает в ванную, спотыкаясь на ходу.   Из неё Сакура не выходит около часа. Примерно столько же Какаши пялится на подтёки на простынях. Возбуждение никуда не уходит. 

***

На обратном пути небо затягивается серым, пухлым маревом и не думает пропускать ни одного просвета.  Будто все Ками сговорились, чтобы сделать ещё поганее, чем было, чтобы прямо показать – ну вот, любуйся собой, теперь у тебя так будет всегда.  Он за все эти оставшиеся дни сказал ей не больше пяти слов, он бы даже вспомнил их все, но голова забита другим – своим, своими словами, что он должен ей сказать прямо сейчас, потому что лучшего шанса у него не будет.  – Сакура… Я думаю, что после всего… что я сделал… ты имеешь право уйти. Подготовим договор, можешь придать всё огласке, – он столько воздуха в лёгкие набрал, готовый говорить долго и правильно, но сбился тут же, как поднял на неё взгляд, – я думаю, так будет правильно.  Сакура смотрит, широко хлопая глазами и удивлённо поджимая губы. Какаши, как оказывается, в принципе никогда не понимал, что у неё в голове, но тут – совсем сломался. Она не выглядит ни злой, ни раздосадованной, ни даже огорчённой, она смотрит на него, как оленёнок, а не как девушка, которую он едва не изнасиловал. И почему-то держится за живот. За живот она часто держится после той ночи. И это первое, что он у неё спросил: болит? Она ответила: нет – без всякой претензии; и замолкла.  А теперь:  – Я не хочу от вас никуда уходить.  – Сакура, я…  – Я знаю, Какаши-сенсей. Вы сделали мне плохо. Очень плохо. И мне было больно. Очень больно. Но уходить от вас я не хочу. Куда же я от вас уйду? – Она коротко улыбается, жмёт по-детски ногу, свисающую с сиденья, в белом носке, смотрит на него, будто он сказал какую-то смешную глупость. И никак не отпускает свой живот.  – Куда угодно, Сакура… – пробует он. – Я не интересовался твоим положением, но мы можем составить брачный договор. Я думаю… Я давно не проверял… Но думаю, что тебе хватит до конца жизни. То есть, я могу тебя обеспечить.  Сакура не отвечает, улыбается, трёт ноги друг о друга.  – Снимем тебе квартиру. Я напишу Цунаде, чтобы она вернулась, или отправлю Шизуне в госпиталь, не важно, как-нибудь оформим тебе отпуск подольше, чтобы ты пришла в себя и переехала.  Она на каждое предложение кивает головой – да, это вариант, об этом можно подумать, но почему-то говорит: – Мне нравится наш дом.  – Ладно, – он соглашается тут же. – Забирай дом.  – Вы меня не поняли, – улыбается она. – Я никуда не хочу уходить. И вы… никуда не уйдёте.  Его сильно раздражает – как бельмо на глазу – что она трёт свой живот, мнёт складки на бордовом, чуть мешковатом платье, натирает его по кругу худыми пальцами. И улыбка у неё страшная, пугающая – всё такая же улыбка Сакуры, той Сакуры Харуно, которую он поклялся на уставе шиноби защищать, и которую не видел уже несколько лет, – но если спросить саму Сакуру, она пожмёт плечами и ответит, что от той Сакуры Харуно уже ничего не осталось – она теперь Сакура Хатаке, и улыбается она, как Сакура Хатаке. И вот от этого незнакомого, старого жеста, у её мужа и сжимается грудь.  Какаши ломано улыбается, а после, то отмирая от этого ощущения, то погружаясь в него вновь, находит в себе счастливое, пугающее облегчение – никуда она от него не уйдёт. 

***

Результаты экспертизы приходят только через четыре месяца, когда Какаши их и ждать уже перестал. Пришли они ещё с самого утра, но добрался только к обеду. Это неспроста всё: во-первых, в обед его никто не побеспокоит, во-вторых, он теперь уже и не уверен, что хочет всё знать.  Образец крови он забрал у себя в ту же самую ночь, когда… сделал это с Сакурой – Ками, честное слово – он до сих пор не знает, как назвать тот их… половой акт? Изнасилование – кого и кем? Принуждение? Но и оно не подходит. Какаши забил себе всю голову, за что именно ему следовало перед ней извиниться, но она простила и без слов, а он до сих пор себе места найти не может.  Ладно, это всё неважно. Даже если сейчас у них всё благополучно, то тогда, хватаясь за голову в отельной ванной комнате с крепким стояком, он решил, что ему эта экспертиза нужна, и даже если сейчас он недостаточно уверен в её необходимости, знание, что именно произошло, – не совсем лишнее. В конце концов, он сам это всё устроил. Сам сорвался с места в тот же день, что вернулся, не дал Наруто даже из кабинета выйти, попросил задержаться и оставил его у себя на весь день, пока оцепенело перебирал бумажки, Наруто точно понял, что что-то случилось, только беспокоить не стал и в конце дня растянул недоверчиво-улыбчивое «ну-у… ладно?», когда Какаши сказал, что сам поедет в столицу. Он даже не стал видеться с феодалами, к которым и поехал, сразу же пошёл в частную лабораторию, заплатил за их экспресс-тест, надеясь, что как только вернётся в Коноху, результат экспертизы будет ждать его в кабинете вместе с утренней корреспонденцией. Они тогда, конечно, отписались, что сожалеют, но у обнаруженного в его крови вещества слишком сложный состав, и на его изучение потребуется не один день.  Четыре месяца – ну и ну. Теперь оно, конечно, не имеет особого значения, даже если окажется, что у него в крови ядерная смесь из опиатов,  крысиного яда, каких-нибудь снотворных и ингредиентов клубничного лимонада. От последнего Какаши внезапно этим летом обнаружил в себе зависимость.  Он вскрывает конверт, вынимает увесистую стопку бумажек, мельком пролистывает все и внимательнее вчитывается в результаты. Помимо ожидаемых алкоголя, никотина, стимуляторов, которым он доверяет, потому что те выписывала ещё Шизуне, на последней странице оно – неразборчивое мессиво компонентов. Какаши перечитывает раз, второй, находит в книжном шкафу справочник Цунаде по ядам, сверяет со всем, что есть в разделе афродизиаков и совсем сдаётся.  Он вырывает лист из общей стопки, находит в ящике стола длинную железную линейку, рвёт лист на три части, оставляя только таблицу с перечнем и дозировкой, и звонит на ресепшен.  – Какаши-сама, вызывали?  Он хочет сказать, что ей бы уже перестать его так называть, но он сейчас слишком бессилен, чтобы возражать.  – Да, Шизуне, проходи. А… Скажи, пожалуйста, на что похоже вот это? – Он протягивает ей листок, смотрит, как она внимательно вчитывается, то хмурясь, то поднимая брови и поджимая губы.  – Для наркотика слишком слабая дозировка составных.  – Но это наркотик?  – Да, похоже на него. Никогда такой не встречала. Похоже, будто он должен вызвать зависимость, но не от самого наркотика, а от чего-то другого. И в состав входят вкусовые ароматизаторы. Ерунда какая-то... Очень странно. А где… Где вы это взяли? Это для какой-то миссии?  – Да, – соглашается Какаши, – вроде того.    – Какаши-сама, можно… Можно мне взять это с собой? Или сделать копию? Есть у меня одна теория, хочу проверить.  – Забирай. – Какаши безразлично кивает, молча ждёт, пока она уйдёт, тихо поклонившись, и только напоследок, не в силах бороться с пугающим любопытством, спрашивает: – Шизуне, а что за теория?  – Ой, Какаши-сама, глупость, если честно. – Она неуверенно улыбается, топчется у порога и касается дверной ручки. – Мне кажется, что если оно существует… То есть, ходят всякие слухи, что оно существует, но никто нигде и никогда не описывал его формулу, поэтому доказательств нет до сих пор, но если это оно… В общем, я думаю, что это похоже на приворотное зелье.  Какаши слабо выдавливает что-то вроде «ладно», и она уходит, ещё раз поклонившись.  Иногда Какаши трахает свою жену. Первый раз после поездки это случается уже после того, как она сообщает, что беременна, – недели через две. Он даже, помнится, не удивился – не обрадовался, не испугался, не разозлился, ведь помнил, как блёкло блестела сперма на её спине, – принял, как факт, как сейчас, когда Шизуне сказала ему, что Сакура пичкала его странной хренью с составом, как у никогда не существовавшего приворотного зелья. И тот, другой факт, что он её хочет, действительно хочет, Какаши воспринял точно так же – как что-то само собой разумеющееся. В конце концов, люди, наверное, и женятся поэтому друг на друге? Когда-то Какаши знал все эти истории про несчастливые, нездоровые браки, даже помнил, что и его – фиктивный – точно такой же, но не нашёл в своём возбуждении ничего неправильного, ничего противоестественного. Она хорошая, красивая, молодая женщина, приходящая к нему по ночам – из-за птиц, проблем со сном, скуки, вредности – Какаши уже дела не было, она больше не робела, не вздыхала, поворачивалась на другой бок, придвигалась к нему вплотную, тёрлась задницей и делала вид, что засыпает, а у него вдруг появлялось не желание даже – необходимость, потребность её обнять. И он себя слушал, прижимал её ещё крепче, и находил, что не уснёт спокойно, пока не почувствует ответную, взаимную близость.  От первых разов он ещё тяжело отходил, всё ещё не понимая, зачем оно ему понадобилось, почему вдруг та, которую он пускал в свою постель то ли из-за жалости, то ли из-за долга, оказалась желанной гостьей. Через месяц он понял – уже не гостья – полноправный владелец. Почти его владелец. Эта мысль не вызывала ничего, кроме смирения, и Какаши, как и полагалось, её принял. Этим своим скупым «ладно».      Пока её нет, он ещё чувствует погибающую неуверенность, смутное беспокойство, что что-то есть во всём этом неправильное, как будто вместо сахара насыпал в чай соль, надел бельё не по размеру, перепутал стороны свитера, и теперь давишься от плотной горловины и неподходящих швов. Но когда она приходит, жмёт плечом у порога, говорит тихое «привет», иногда – спрашивает, как дела, всё исчезает, и тот уголёк, что жжёт между рёбрами, обдаёт нужным, верным теплом.  – Привет.  – Привет, – отвечает Какаши, недолго смотрит, с улыбкой захлопывает книжку и убирает на тумбочку. Сегодня она немного задержалась.  Сакура забирается на постель, ложится рядом, укладывает голову ему на плечо.  – Мне кажется, он начинает пинаться.  – Он?  – Ребёнок, – поясняет Сакура.  – Я думал, ты про пол.  – Нет, ещё рано. Нужно подождать неделю или две.  – Так скоро, – говорит Какаши.  – Да.  Она тянется, сонно утыкается лбом чуть выше его локтя. Живот у неё начал округляться совсем недавно, хотя Какаши даже связь с реальностью потерял, когда впервые услышал стук его сердца.  Наоми, единственная, которой он выдал всё, переборщив с пивом, никак не отойдя от тех слов Сакуры, – «если вы уйдёте, я всем расскажу, что вы сделали», – тогда глубоко ошиблась, отправив свой призыв с маленькой таблеткой, – он бы в жизни не смог остановить это крошечное, гулко стучащее сердце.  – Шизуне мне сегодня дала вот это. – Сакура раскрывает сжатую в кулак ладонь и передаёт ему знакомый, уже немного помятый отрывок листа. – Откуда у вас оно?  Какаши вертит его в руках, будто никогда до этого не видел, глупо моргает. – Пришло по почте. В конверте.  – В каком конверте?  – Обычном. Бумажном. Из коричневой бумаги, – добавляет он.  – М. Ясно.  – Шизуне узнала, что это такое?  – Нет. Я сказала, что проверю информацию и сама вам доложу.  Если Какаши ещё умеет бояться – что ж, именно этого он и боялся – что этот лист попадёт в руки Сакуры. Если Сакура ещё умела злиться, она должна была давным-давно оторвать его голову за недоверие.  – И ты знаешь… что это такое?  Сакура отнимает голову от его плеча, коротко улыбается – какой он у неё всё-таки дурачок.  – Конечно, знаю. Я же сама его и придумала.  Она вновь опускается, но теперь ближе, теснее, из-под ночного халата выглядывает её круглый живот, Сакура часто за него держится – у неё такая новая привычка. Подумаешь, раньше вот она любила врать, выдумывать всякую чушь и ей же манипулировать, доводя до тайных, еле сдерживаемых истерик, а сейчас – всего лишь держится за живот.  Какаши хмыкает, касается её волос, гладит по прядям. Его жена накачивала его какой-то дрянью, а он и знать не знал.   – Я вас так люблю, Какаши-сенсей, – говорит она, прижимаясь щекой к его груди.  Какаши не перестаёт гладить её волосы.