Интерлюдия: Порфириа Помфри.

Не пытайтесь вызвать во мне жалость, директор - вы мне омерзительны.

- Поппи Помфри - Северусу Снейпу, 1997 год.

Когда мне было шесть лет, я впервые услышала слово "смерть". Оно мне не понравилось - само звучание казалось противным и неестественным, но тогда я ещё не понимала истинного значения этого термина. Через год после этого я впервые получила возможность лицезреть данное явление на практике. Кошка, точный возраст которой не знал никто в округе, не удержалась и свалилась с крыши - и видимо, раньше ей приходилось несладко, так как с девятой жизнью та попрощалась быстро и наверняка. Зрелище было не драматичным, а скорее трагичным, но по большей части до невозможности омерзительным. Образ погибшего животного надолго отпечатался у меня в памяти. Пожалуй, ощущение от увиденного можно было сравнить только с посещением маггловской процедуры "вскрытие". Брр. До сих пор жутко. В десять лет у меня умер отец. Это было, в принципе, ожидаемо. Асклепий Помфри был известен как лучший врач в округе (хотя, возможно, на это и повлиял факт полного отсутствия какой-либо конкуренции - жили мы, откровенно говоря, в глуши), но по жесточайшей иронии судьбы, всегда пренебрежительно относился к собственному здоровью. Лечится он обычно начинал тогда, когда болезнь развивалась настолько, что начинала препятствовать его рабочей деятельности - обычно за несколько дней напивался зельями по уши. В большинстве случаев это срабатывало. Конечно, в эти дни он был особенно невыносим - но мы справлялись. Ровно до того рокового дня. Начиналось всё достаточно легко - Асклепий был свято уверен, что ничего хуже лихорадки ему, как обычно, не светит. На практике выяснилось, что лихорадкой симптомы вовсе не ограничивались, так как в тот же вечер глава семейства Помфри уже с трудом мог разговаривать. Звуки, исходившие из его рта, больше напоминали дверной скрежет, чем какое-либо подобие человеческой речи. Мне, конечно, казалось, что все пройдёт и папа вновь будет здоров - какой обычный десятилетний ребёнок полностью осознаёт концепцию смертности? Вот именно - до конца не осознавала и я. На следующее утро, в комнате отца мать обнаружила уже остывающий труп. Следует отметить, что страдающим отец не выглядел - скорее всего, ушёл с миром во сне. В тот краткий миг, когда я успела заглянуть в "опечатанную" комнату сквозь узкую дверную щель, я успела заметить легкую улыбку, навсегда застывшую у него на лице. Видимо, перед смертью ему приснилось что-то приятное (о вероятности лицевых судорог десятилетняя я, естественно, также не подозревала). Правды, конечно, уже никто и никогда не узнает. Разве что в посмертии, но до него мне ещё жить и жить. В одиннадцать лет мне, как и всем волшебным детям, пришло письмо из Хогвартса. Письмо принесла серо-бурая сипуха, поведением своим напоминающая скорее кота, чем птицу. Пока всей семьёй мы пытались её словить, сова умудрилась искупаться практически во всех мисках и пройтись по всем тарелкам. С боем, письмо у совы удалось отобрать матери. Уезжать из дома мне почему-то не хотелось. Многие мои (будущие) друзья были только рады покинуть отчие края, но меня новое будущее скорее страшило. И всё же, несмотря на все мои опасения, первого сентября тысяча девятьсот сорокового года я оказалась в пятом вагоне-купе Хогвартс-экспресса. Первые годы в Хогвартсе я помню смутно, но вроде бы ничего плохого со мной тогда не происходило. Я завела кота - необычно светлого, кремового цвета, Лютик часто приковывал внимание других студентов и профессоров. А потом, курсе так на пятом, однажды на зельях молодой профессор Слагхорн решил, что окончательно устал от вечных дрязг между противоборствующими факультетами и смешал в пары гриффиндорцев со слизеринцами. Традиция противостояния между данными факультетами началась задолго до моего поступления, поэтому бунт поднялся немаленький. Возмущались все - кроме одного гриффиндорца, который и достался мне в пару. Маверик Мальсибер был невысоким, темноволосым парнишкой лет пятнадцати. Взгляд у него был такой рассеянный, что порой казалось, будто ему и вовсе не интересен реальный мир. Тогда ещё мальчик, худощавый и замкнутый гриффиндорец не пользовался популярностью даже у собственного факультета - многие называли его "слишком трусливым для Гриффиндора". К сожалению, по большей части, сами члены "благороднейшего" факультета. Сам Маверик, казалось, на многочисленные подначки никак не реагировал - позже я не раз замечала сходства между ним и обоими Лавгудами. Тогда, однако, в силу возраста, над такими мелочами мне задумываться не приходилось, а потому в ответ на робкую полуулыбку мальчика я недовольно нахмурилась. Позже я не раз задумывалась, что тогда повлияло на меня в большей степени - скованность и некая тревожность Маверика, моё слизеринское чувство справедливости (а оно, как известно, сильно отличается от гриффиндорского) или настойчивость Слагхорна - но постепенно мы смогли найти общий язык. Впрочем, и дружить мы стали довольно скоро. Маверик был замкнутым на публике, но искренним наедине - качество, особо ценимое моим факультетом - он был очень умён для своих лет, куда сообразительнее своих однокурсников. Со временем мы постепенно сближались. На шестом курсе умерла моя мама. Это событие ещё сильнее ввергло меня в депрессию - Маверик в ответ поделился подробностями своего проживания с отцом. Подробности были донельзя болезненные, а местами и совсем кровавые - но так он понимал принцип дружественного общения. Доверие за доверие, тайна за тайну... Жизнь за жизнь. Последнее мне, к сожалению, пришлось лицезреть воочию. К седьмому курсу я стала старше. Старше разумом, но не телом - и все мальчишки вокруг казались детьми. Один только Маверик оставался неизменно серьёзным - умел вовремя молчать и вовремя говорить; понимал намёки с полувзгляда и тактично отворачивался в нужные моменты. Так что, совсем не удивительно, что после окончания Хогвартса мы сошлись в гораздо более примитивном смысле - а вскоре... А вскоре я радостно бежала домой, в надежде сообщить любимому человеку такую радостную новость. Вот только дома я застала не Маверика Мальсибера, а Мальсибера-старшего. Следует заметить, что последний в жизни сына после совершеннолетия появлялся отнюдь не часто, скорее даже очень редко. Человеком он был строгим, а иногда я могла бы и вовсе назвать его чёрствым, как сухарь; такого человека предпочтительнее встречать как можно реже. Шрамы на спине Маверика часто вызывали во мне ненависть к его отцу - но ту ненависть, что я почувствовала по возвращении домой в тот поворотный момент, я не испытывала больше никогда. Каким образом Мальсибер-старший прознал о моей беременности, я так и не узнала, да уже и не хочу - слишком поздно для этих бессмысленных разборок. Тогда же я понимала только одно - мой ребёнок больше никогда не будет только моим. Моим - и Маверика. Глава рода Мальсибер поставил тогда очень простое условие. Ребёнка он видеть в живых категорически не желал, утверждая, что мальчик без сомнений будет слабым волшебником и недостойным наследником - упёрся он настолько, что пригрозил убить заодно и собственного сына. Цитируя: "Лучше не оставить после себя ничего, чем такое слабое существо". Я плакала одну ночь. Потом две. Три. Неделю. Месяц. На второй месяц Маверик совсем потерял надежду меня осчастливить и принял судьбоносное решение, повлиявшее на всю мою дальнейшую жизнь. Ребёнок, конечно, выжил. Я родила здорового, красивого мальчика - но Маверика я потеряла безвозвратно. Решение принял он сам, не посоветовавшись ни со мной, ни с кем либо ещё, за что я его до сих пор люблю и ненавижу одновременно. Позже я не раз задавалась вопросом - если бы я смогла его остановить - смогла бы я что-то изменить? Сын рос прекрасным, идеальным ребёнком. Экридий был образцовым воспитанником - воспитанным, вежливым, умным. Он был настолько совершенен, что привлёк внимание Мальсибера-старшего. Он забрал его у меня, когда ему исполнилось восемь. Я не успокаивалась, пока Мальсибер-старший не пригрозил его убить. Принцип "так не доставайся же ты никому" этот жестокий человек возвёл в абсолют. Он продумал всё до мелочей - в тот момент я уже устроилась работать в Хогвартс и я всё же надеялась, что смогу хоть здесь, но изредка наблюдать за собственным ребёнком. После первой же встречи я убедилась, что это невозможно - такой ненависти в глазах я не видела даже у самого Мальсибера-старшего. Тот постарался на славу, воспитав в ребёнке ненависть к матери. А уж когда я впервые увидела его в полном обмундировании Пожирателя смерти... Потом я не раз вспоминала его, наблюдая, к примеру, за Северусом - от того так болезненно воспринимая его становление в стане врага. Правда, в отличии от Маверика и подросшего Экридия, Северус жестокостью никогда не отличался - но на волне испытываемых мной от его предательства эмоций, над такими "мелочами" я предпочитала не задумываться. Зря, конечно - в тот год по отношению к директору все мы были непростительно жестоки и беспощадны. А сейчас, прямо передо мной, на кушетке лежит жертва моего ребёнка - и я стою с палочкой в руке, не в силах ничем помочь несчастному и думаю: быть может, не стоило тогда становиться в пару с тем тихим, зашуганным гриффиндорцем?

***

Мужчина на кушетке вяло пошевелился, но не издал ни звука; только болезненно поморщился и поджал губы. - Целитель Сметвик? - я аккуратно взяла руку пациента, сжав холодные пальцы в руке. - Целитель, вы меня слышите? В ответ мужчина простонал. - Вижу, слышите. Говорить вы пока не сможете - ваши голосовые связки будут восстанавливаться ещё как минимум дня три. Открыв глаза, Сметвик окинул больничную обстановку цепким взглядом замыленных болью глаз. - Вы в Больничном Крыле Хогвартса. Война закончилась пол года назад. Волдеморт мёртв... И я пускаюсь в рассказ, кратко пересказывая основные события послевоенного времени. Такому вниманию со стороны подопечных позавидовало бы большинство профессоров - мне же обычно наоборот хотелось, чтобы пациент был в состоянии меня прервать. Целитель благодарно слушает, не перебивая. Мужчине, конечно, больно. Иногда он сжимает в кулаках простынь, иногда сдавливает челюсти до зубного скрежета, но в него и так влито несколько доз обезболивающих зелий, о чём я ему немедля сообщаю. Он слегка кивает, правда кивком это можно назвать с огромной натяжкой. - Вы поправитесь, - я уверенно провожу осмотр, аккуратно заглядывая под некоторые бинты. От моих действий Сметвик морщится, но не протестует - видимо, с точки зрения медицинского работника, с моими действиями он пока согласен. Разумеется, в какой-то момент он все же задаёт мне главный интересующий его вопрос. - К-кто... - сипит целитель, прикладывая все оставшиеся силы к произношению вопроса, - кто меня вытащил? Я поджимаю губы. О истории Северуса я изначально умолчала, подозревая, что эти двое предпочли бы разобраться в своих отношениях самостоятельно, но, видимо, рассказывать придётся всё таки мне. Уж слишком отчаянный взгляд у Сметвика - а мне совесть не позволит скрыть от него хоть каплю информации. Не после... Не после действий Экридия.