ГЛАВА 3. ОДНИМ СЛОВОМ -- ДРУГ

В компании Меркуцио девушке было и весело и тревожно одновременно. Он был точь-в-точь таким, каким она знала его по экрану и тексту пьесы. Но смотреть на пиксельное изображение на экране ноутбука, в сотый раз перематывая любимые сцены — это одно, а когда это самое «изображение» из плоти и крови ходило рядом, заливаясь заразительным, чуть хрипловатым смехом; хлопало её по плечу своей сильной уверенной рукой и с блеском в глазах, отражавшем закатное небо Вероны, рассказывало те же самые «небылицы» вроде истории про Королеву Мэб (которая на бесчисленных репетициях ей осточертела) — это было нечто совершенно иное, головокружительное и пугающее, от чего кровь стучала в висках, а в груди поселялся странный холодок. Его энергия была физически ощутимой, а присутствие — таким плотным и весомым, что, казалось, он занимал собой всё пространство вокруг. Они даже наткнулись на Тибальта. Точнее, она наткнулась, когда Меркуцио ненадолго оставил её под предлогом, что «должен обменяться парой любезностей» со знакомым торговцем вина. Меркуция осталась стоять, прислонившись спиной к шершавой и тёплой от солнца каменной стене, наблюдая, как длинные вечерние тени плетут свои причудливые узоры на булыжниках мостовой, а солнечные зайчики играют в бликах на медных кувшинах у лавки напротив. Воздух был густ и сладок от запахов жареного миндаля, специй и цветущего где-то поблизости жасмина. И именно в этот момент из-за угла появилась высокая фигура в оранжево-красном. Тибальт. Он был не один, а в сопровождении пары своих приспешников, таких же надменных и молчаливых. Его холодный и пронзительный с кошачьим прищуром взгляд сразу же упал на одинокую фигуру у стены. Узнал? Нет, не мог. Но её одинокий вид, её костюм, пусть и женский, но явно чуждый простонародью, дорогой и странный, привлекли его внимание. — Ну-ка, посмотрим, что за пересмешник тут притаился, — его голос, низкий и мурлыкающий легко прорезал уличный гам, крики торговцев, смех и топот копыт. Он отделился от своей свиты и сделал несколько неспешных, но угрожающих шагов в сторону девушки, — А, это опять ты, Меркуцио? Меркуция замерла, чувствуя, как кровь стынет в жилах, а пальцы холодеют. Она лишь осторожно, как мышь перед котом, повернулась к нему всем корпусом, надеясь, что он, разглядев её лицо, черты, столь похожие, но всё же иные, отступит, осознав ошибку. И он действительно отступил на шаг. Его высокомерное выражение сменилось мимолётным, но ярким изумлением, а в глазах мелькнуло что-то похожее на досаду и разочарование. — Я... я ошибся, — процедил он сквозь зубы, и его рука непроизвольно сжала эфес шпаги. — Ты не он. Но столь разительное, дьявольское сходство... кто ты? И что делаешь в этих краях в столь... необычном одеянии? Ищешь приключений на свою голову? Этой встречи можно было бы благополучно избежать, отступить, извиниться и раствориться в толпе, но Меркуцио был бы не Меркуцио, если бы не появился в самый драматичный момент. Он возник буквально из ниоткуда, бесшумно подойдя сбоку, и его насмешливый голос прозвучал прямо у самого уха Тибальта, заставив того вздрогнуть. — Кошачий Царь! Или зрение твоё, и без того слабое, окончательно тебя подводит? — Меркуцио широко, почти до ушей, улыбнулся, оскалив белые зубы, но в его таких же ярких и насмешливых, глазах не было и тени веселья. Лишь холодная сталь и ликующее предвкушение надвигающейся драки, — Неужто принял прекрасную и беззащитную синьорину за меня? Видимо, не только умом, но и глазами ты, увы, не вышел, дорогой Тибальт. Ничем хорошим это, конечно, не закончилось. Несколько быстрых, яростных, отточенных выпадов, больше, конечно, демонстративных, и потасовка была грубо прервана тяжёлыми шагами городской стражи. В итоге — пара ссадин у Меркуцио, рассечённая бровь и порванный рукав у Тибальта, и всеобщее недовольство. Меркуции пришлось взять «бедного героя» под руку, отчитывать его по дороге, с трудом сдерживать дрожь в коленях, и пытаться найти какой-нибудь укромный уголок, чтобы хоть как-то обработать его боевые ранения. В этом деле у неё был некоторый опыт. Годы в театре, бесконечные постановки драк и падений не прошли даром. Сначала всё шло более-менее. Она взяла у блондина его белый платок, нашла у ближайшего торговца водой небольшой глиняный кувшин с чистой водой и уже собиралась промыть ссадины, как вдруг с её языка, совершенно автоматически, сорвалось: —Эх, вот бы сейчас перекиси... Она замолчала, с ужасом глядя на него, ощущая, как по спине бегут ледяные мурашки. Меркуцио приподнял непораненную бровь, и в его глазах вспыхнул неподдельный интерес. — Перекиси? — переспросил он, растягивая слово, — Это ещё что за диковинный зверь такой? Из тосканских сказок или арабских легенд? Или, быть может, секретное оружие, что обращает врагов в прах? Пришлось на ходу, краснея и запинаясь, сочинять, что это такое редкое, почти волшебное, целебное зелье из далёких заморских стран, добытое с великим трудом, которое чудесным образом очищает раны и отгоняет злых духов. Меркуцио слушал, скептически хмыкая, один уголок его рта был насмешливо поднят, но, к её удивлению, он не стал допытываться дальше, лишь многозначительно покачал головой. В Вероне между тем спускался поздний вечер. Огромное и багровое солнце кренилось к зубчатому горизонту, окрашивая черепичные крыши, выщербленные стены и лица прохожих в кроваво-красные, пурпурные и золотые тона. Длинные тени сливались в одну сплошную синеву; и воздух постепенно наполнялся запахами готовящейся вечерней трапезы, дымом очагов и наступающей ночной прохладой. Пора было расходиться по домам. Провожая девушку обратно до знакомой уже двери кельи брата Лоренцо, Меркуцио, обычно такой болтливый, неожиданно притих. Он шёл рядом, погружённый в свои мысли, его шаги стали медленнее, и лишь у самой двери он остановился и повернулся к ней, заслонив собой последние лучи заката. — Так кто же ты, на самом деле, Меркуция? — спросил он прямо, без предисловий и обычных шуток, и его голос прозвучал тише, серьёзнее, — Откуда явилась на мою несчастную голову, словно падучая звезда с небес? Она смотрела на него, на его лицо, освещённое алым заревом, на ссадину на скуле, на серьёзные, вопрошающие глаза, и ей дико захотелось выложить всё: про спектакль, про падение, про яркий свет софитов и гул зала, про другой, невероятный мир, из которого она родом. Это чувство доверия было внезапным и опасным. Но разум тут же нанес ответный удар, холодный и рассудочный. «Он не поймет. Сочтёт сумасшедшей. Или, что хуже, колдуньей, насланной врагами.» — Я уже говорила, — выдавила она, с усилием опуская глаза и разглядывая трещинки между булыжниками. — из далёких краёв. Из Сиены, — голос её прозвучал слабо и неубедительно даже для неё самой. Она ждала насмешки, язвительного комментария, тысячи колких вопросов, которые он задавал бы с присущим ему остроумием. Но он лишь внимательно, почти пристально, смотрел на неё, молча, как будто читая что-то скрытое у неё на лице в напряжённой линии губ и в дрожании ресниц. Затем медленно кивнул, как будто чего-то невысказанного ему было достаточно. — Что ж, — произнёс он наконец, и в его голосе снова появились знакомые нотки лёгкости, но теперь они звучали приглушённо, — Сиена так Сиена. Спокойной ночи, синьорина-загадка. Спи без дурных снов. Он повернулся и ушёл, не оглядываясь. Девушка смотрела ему вслед, и в душе её боролись облегчение, странная щемящая тоска и чувство упущенной возможности. «А он не такой уж и дурачок, в конце концов», — прошептала она сама себе, глядя на удаляющуюся гордую и одинокую спину. И только она взялась за железную скобу двери, чтобы войти в спасительную прохладу кельи, сзади, из глубины уже почти тёмной улицы, раздался негромкий, но чёткий его оклик. Она обернулась, и её сердце ёкнуло. Он стоял в конце улицы, уже почти полностью в теневой синеве, и просто смотрел на неё через всё расстояние несколько затянувшихся мгновений. Потом резко, почти срываясь, махнул рукой. То ли прощаясь, то ли отмахиваясь от каких-то навязчивых мыслей. Развернулся и окончательно скрылся в темноте переулка, растворившись в наступающей ночи. Утром следующего дня, едва она успела позавтракать грубым хлебом и мёдом, который принёс брат Лоренцо, за ней пришли Бенволио, а с ним и Ромео. Видимо, сгоряча решил, что новую, столь необычную знакомую непременно нужно представить своему поглощённому любовью к Розалине кузену. Ромео с первого взгляда показался ей очаровательным и милым парнишкой — восторженным, немного витающим в облаках, с большими, мечтательными глазами и лёгкой улыбкой. Неудивительно, что Джульетта в него влюбится с первого взгляда — в нём было столько искренности и юношеского пыла. — А ты... ты никем не приходишься Меркуцио? — сразу же, не сдержавшись, выпалил он, едва услышав её имя, и его лицо выразило такое комичное изумление, что Меркуция и Бенволио не сдержали смеха. Ей почти сразу, с какой-то лёгкостью, на которую она сама не рассчитывала, удалось убедить его, что она не родственница их другу, а просто гостья с необычной внешностью. И что поразило её больше всего, так это то, что оба юноши, почти не зная её, буквально с порога объявили, что отныне она их подруга. Не просто знакомая, не мимолётная приятельница, а именно подруга, свой человек. Она застыла в лёгком шоке, чувствуя, как теплая волна благодарности и неловкости разливается по телу. Не могло же быть так, чтобы, зная человека всего ничего, видя его второй раз в жизни, принимать его в свой тесный, сплочённый круг с такой почти детской доверчивостью. Это было так непохоже на осторожный, расчетливый мир, из которого она родом. А потом Бенволио и вовсе предложил нечто немыслимое, перевернувшее все её представления о происходящем. — Пока я в красках рассказывал Ромео о нашей вчерашней встрече, в голову мне пришла одна мысль, — начал он, и в его глазах читалась неподдельная, искренняя забота, от которой у девушки сжалось сердце, — а не остановиться ли тебе в доме Монтекки? Не говори ничего и не спорь, прошу тебя. Я уже всё уладил с дядей. Не жить же тебе вечно в келье брата Лоренцо, как отшельнице? Поверь, в нашем доме искренне рады всем гостям без исключения, и покои для тебя уже готовы. Меркуция опешила. Это говорил тот самый рассудительный Бенволио? Она была в полном замешательстве, не зная, как реагировать, что сказать — благодарить, отнекиваться, спрашивать о причинах? Не дав ей опомниться, собраться с мыслями, Бенволио, мягко, но решительно взяв её за руку, повёл за собой, сказав просто и понятно: «Идём домой». Синьор и синьора Монтекки приняли её с тем радушием, которое может быть лишь искренним или великолепно сыгранным. Они не стали допытываться, не осыпали её вопросами, лишь вежливо и с достоинством спросили, как её зовут и откуда она прибыла. Не дав ей и рта раскрыть для тщательно подготовленной легенды, Бенволио сам всё живо и красочно рассказал, приукрасив историю о «бедной сиротке из Сиены, что ищет приюта и защиты». Выслушав пространный, но убедительный монолог племянника, синьор Монтекки кивнул, взвесив всё в уме, и коротким приказом распорядился, чтобы служанка отвела её в приготовленные покои. В течение дня ей всё же пришлось вернуться в келью, чтобы сообщить брату Лоренцо о своём неожиданном переезде, чувствуя себя немного неловко за поспешность. Решение это он, к её удивлению, не только одобрил, но и благословил, сказав, что под кровом знатного дома ей будет спокойнее, и отпустил с лёгким сердцем. Выходя из знакомой кельи, она буквально столкнулась нос к носу с Меркуцио, который, видимо, шёл навестить священника или просто искал, куда бы приложить свою кипучую энергию. Они отлетели друг от друга, потирая ушибленные места. Блондин при этом отборно, совсем не по-джентльменски, выругался, но, увидев, кто перед ним, моментально сделал виноватое лицо и учтиво, с некоторым даже флёром, поклонился. — Доброе утро, любезнейшая синьорина Меркуция. Тысяча извинений за мою скверную и несдержанную привычку. — Доброе утро, синьор, — улыбнулась она, пряча смех и чувствуя, как напряжённость момента тает, — Ничего страшного. — Всё никак не могу свыкнуться с мыслью, что имена наши столь схожи, — задумчиво проговорил он, предлагая ей руку для дальнейшей прогулки с таким видом, будто так и было задумано, — словно сама Судьба подшутила над нами. — Не знаю, как ты, а я уже почти привыкла, — пожала она плечами, принимая его руку. — и, Меркуцио, прошу, не называй меня так официально — «синьорина»! — Как прикажете, «синьорина»! — он лихо уклонился от её шутливого тычка в бок, глаза его весело и озорно блестели, — Да полно тебе, Меркуция! Признайся, тебе в глубине души нравится, когда я так тебя величаю. Особенно я, — он подмигнул, и на его лице играла привычная дерзкая улыбка. — Ты по мою душу что ли пришёл? — проигнорировала она его реплику, пытаясь сохранить серьёзность. — А по чью же ещё? — усмехнулся он, разводя руками, — Брата Лоренцо, что ли, на исповедь? Мне просто стало смертельно скучно, а ты — лучшее лекарство от скуки в этой проклятой Вероне. — Да? Тогда почему не к Бенволио с Ромео подался? — Потому что... — он сделал паузу, и его взгляд стал на мгновение серьёзным, — потому что захотел подольше побыть именно с тобой. Девушка замерла на месте, как вкопанная. Блондин последовал её примеру, смотря на неё с вопросительной, чуть насмешливой улыбкой, но во взгляде его таилось что-то неуловимое. Она же смотрела на него широко раскрытыми глазами, полными немого изумления. Это говорил тот, кто ещё вчера готов был затеять ссору при первой же их встрече на площади. — Меркуцио, ты сейчас это... серьёзно? — вырвалось у неё, и голос прозвучал хрипло. — И от сердца, и от души, прелестная синьорина, — он наклонил голову в почти театральном, но на удивление элегантном поклоне, — Разве мои слова могут быть несерьёзны? Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле комом. До неё вдруг, медленно и неумолимо, дошёл весь скрытый смысл, вся глубина его простой фразы. — Вот это поворот... — прошептала Меркуция, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Где? — Меркуцио с преувеличенной серьёзностью огляделся по сторонам, — Кажется, ты что-то путаешь, моя дорогая. До ближайшего поворота ещё идти да идти. Он повёл её за собой и всю дорогу без умолку рассказывал что-то забавное, смешное, а порой и абсурдное, но девушка слушала вполуха, улавливая лишь обрывки фраз. В голове же эхом гулко отзывалось: «Захотел подольше побыть именно с тобой». Она понимала, что с его стороны это вряд ли была та самая симпатия, о которой она читала в романах, и уж тем более не любовь. Что для Меркуцио значила любовь? Ровным счётом ничего. Это была пустая трата времени, болезнь или помутнение рассудка. Как он сам говорил в фильме, слова которой знала наизусть? «...А эта дурацкая любовь похожа на шута, который кружится со своею погремушкой!» — Где вы пропадали? — возмущённый, но скорее обеспокоенный, голос Бенволио вывел её из глубоких раздумий. Они вышли на небольшую солнечную площадь, где их уже поджидали двое друзей, — Мы уж думали, вы в какой-нибудь подворотне застряли насовсем! — Мы не пропадали, друг мой, не драматизируй, — парировал Меркуцио с нарочито невинным видом, выпуская её руку, — Хотя твоя идея, надо признать, превосходна! Надо бы осуществить её с какой-нибудь прелестной и весёлой синьориной из таверны. Обязательно займусь этим сегодня же! Меркуция почувствовала, как его пальцы разжались, и он шагнул вперёд, оставив её на мгновение одну. В её душе мгновенно остро и несправедливо вспыхнула ревность. Ей тут же захотелось мысленно прикончить ту неизвестную «прелестную весёлую синьорину», лишить её возможности даже смотреть в его сторону. — А чем тебя наша Меркуция не устраивает? — поддел Меркуцио Ромео, хитро и весело переглянувшись с Бенволио. Меркуцио, будто впервые замечая её смущение, обернулся. Он помолчал мгновение, его взгляд скользнул по её лицу, затем он сказал на удивление серьёзно, без тени привычной насмешки: —Меркуция — моя подруга. Ровно так же, как и ваша. И это совсем другое. — Но вы так похожи... — не унимался Бенволио, жестом показывая на них обоих, — просто удивительно! — И что с того? — вновь парировал Меркуцио, и в его голосе зазвучали нотки лёгкого раздражения, — Это ничего не меняет и ничего не значит. Мы... просто друзья. Или как брат с сестрой. Вы же сами нас так частенько величаете. — Да посмотри на неё! — умилённо воскликнул Ромео, по-дружески, совсем по-братски потрепав её по коротким рыжим волосам, — Разве можно остаться равнодушным? — Вот сам и не останься. А я уже вдоволь на нее насмотрелся, благодарю, синьор Ромео, — сухо, почти холодно съязвил Меркуцио, — Хватит с меня и этих дурачеств. — Неужели ты не понимаешь, что любовь — это прекраснейшее, божественное из чувств! — продолжал гнуть своё влюблённый Ромео, — Она окрыляет, она... — К счастью, мне этого никогда не понять, — резко оборвал его Меркуцио, и его лицо стало вдруг замкнутым и отстранённым, — Она мне не нужна. Ибо вся эта дурацкая любовь похожа на жалкого шута, что пляшет с погремушкой, стараясь насмешить скучающую публику! — прозвучали почти те самые выученные когда-то наизусть слова. Меркуция опустила взгляд, чувствуя, как внутри всё обрывается и холодеет. Ощущение было таким острым и горьким. О, это самое горькое, самое унизительное чувство — любить всей душой и понимать, что ты всего лишь друг, «как брат», что твои чувства — всего лишь «дурацкая погремушка» для него. Да, именно поэтому она когда-то с таким жаром отвоевала себе роль Меркуцио. А увидев здесь, живого, настоящего... полюбила сильнее, острее и болезненнее. А он видел в ней лишь подругу. Только подругу. И это ранило больнее любой шпаги Тибальта. — Ну вот, расстроили вы нашу Меркуцию своими глупыми разговорами, — с мягким упрёком произнёс Бенволио, подходя к ней и обнимая за плечи в жесте утешения. Это было так неожиданно и искренне трогательно, что у неё на глаза навернулись предательские горячие слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать. Потом с другой стороны её так же по-дружески обнял Ромео. Она стояла, зажатая между ними, и ждала, что вот сейчас к ним присоединится и Меркуцио, что он увидит её слёзы, поймёт... напрасно. — Вижу, вы пока во мне не нуждаетесь, — раздался его холодный, отстранённый голос где-то сбоку, — а стоять здесь бессмысленным изваянием я не намерен. Когда понадоблюсь, вы знаете, где меня искать. А лучше не ищите вовсе. Приятно провести время. И он ушёл. Не обернувшись. И тут девушка, окончательно поняв, что причина её слёз и этой внезапной пустоты -- он, дала волю чувствам, которые душили её. Слёзы тихо и горько потекли сами. — Ты чего? — встревожился Ромео, его мечтательное лицо исказилось беспокойством. — Что случилось? — в один голос, перебивая друг друга, спросили они, сжимая её плечи. — Ничего, — выдохнула она, с силой вытирая лицо грубым рукавом камзола, — правда, ничего. Всё хорошо. — А мне видится иначе, — не отступал проницательный Бенволио, заглядывая ей в глаза, — кто-то тебя обидел. Скажи, кто? Мы разберёмся. Ей хотелось выкрикнуть его имя, выплеснуть всю боль, но она сжала зубы и удержалась. Сказать — значит разрушить всё, их дружбу, его доверие. — Никто. Я сказала — никто. — Мы же твои друзья, Меркуция, — тихо, но твёрдо произнёс Ромео. В его голосе звучала неподдельная искренность, — Мы сохраним твою тайну, как свою. Ты можешь доверять нам так же, как мы доверяем тебе. Она смотрела на них, на их искренние, открытые, полные участия лица, и мысленно решала: говорить или нет? Вывалить всё это горькое бремя или продолжать нести его одной? Решение пришло быстро, продиктованное осторожностью и гордостью. — Простите, друзья мои, но не могу. Не сейчас. Пусть эта тайна останется пока только моей. — Ты вправе решать сама, — без давления сказал Ромео, — мы не будем принуждать тебя. Она улыбнулась сквозь слёзы и обняла их обоих разом. — Я так рада, что у меня есть вы. — И мы рады, что у нас есть ты, — ответили они почти в унисон, крепче обняв подругу. Когда они отступили, Бенволио что-то тихо и быстро сказал на ухо Ромео. Затем обернулся к девушке. — Слушай, Меркуция, подожди нас тут немного, хорошо? Надо кое-куда ненадолго отлучиться по одному важному делу. Она кивнула, пытаясь улыбнуться. Парни ушли, оставив её одну на солнечной площади. А девушка, недолго думая и повинуясь внезапному порыву (ведь в ней текла кровь не только осторожной Марины, но и её дерзкого персонажа), решительно отправилась на поиски Меркуцио. Подсознание твердило: «Зачем? Зачем лишний раз терзать своё сердце?», но ноги сами несли её по знакомым, уже полюбившимся улочкам, мимо фонтанов и резных балконов. Она шла, сама не зная куда и зачем, повинуясь лишь интуиции, пока не наткнулась на группу людей в оранжево-красных камзолах. Они громко смеялись, толкаясь у входа в таверну. Она тут же инстинктивно хотела ретироваться, свернуть в ближайший переулок, но чья-то твёрдая, властная рука легла ей на плечо. Меркуция медленно обернулась. Перед ней, улыбаясь холодной торжествующей улыбкой, стоял Тибальт. — И снова вы, залётная пташка из свиты этих Монтекки, — прозвучало его ледяное и сладковато-ядовитое приветствие, — Не ожидал вновь вас здесь встретить. Или вас так тянет в места, где вам не рады? — Взаимно, синьор Тибальт, — съязвила девушка, хотя внутри всё сжалось в комок леденящего страха. Она заметила, как его длинные гибкие пальцы привычным движением сомкнулись на изящной рукояти шпаги, — Прошу вас, давайте решим всё миром? Вы меня отпустите, а я развернусь и уйду. В ответ Тибальт лишь тихо и неприятно рассмеялся. Его глаза блеснули холодным стальным огнём. — Боюсь, просто так вы не уйдёте, синьорина. Вы сознательно нарушили границу владений моего рода. Это вызов. Защищайтесь, если вы не трусливая пташка! Он сделал стремительный, почти небрежный выпад, и Меркуция едва успела отскочить, почувствовав, как лезвие со свистом рассекает воздух в сантиметре от её груди. —Ах, да... — он снова рассмеялся, играя с ней, как кот с мышкой, — вы же безоружны. Что ж, это лишь упрощает дело и укорачивает представление. И он бы добил её, если бы шпага Меркуцио не преградила ему путь в последний возможный миг, отбив его сталь с оглушительным звенящим лязгом. — Как некрасиво, не по-рыцарски, Кошачий Царь, — прозвучал спокойный, но налитый смертельной угрозой голос Меркуцио. Он стоял, слегка сгорбившись в боевой стойке, — нападать на беззащитных дам. Или вся ваша доблесть ныне лишь в этом и заключается? В умении запугивать тех, кто слабее? — Ты мне надоел, Меркуцио, — прошипел Тибальт, — ты как назойливая муха. — Взаимно, синьор. Взаимно, — оскалившись, бросил Меркуцио. Завязалась стремительная и смертельно опасная схватка. Сталь звенела, ноги скользили по булыжникам, дыхание сбивалось. Меркуция, прижавшись к стене и затаив дыхание, следила за поединком, сердце её готово было выпрыгнуть из груди и замерло где-то в горле. Она молилась всем богам, которых знала, чтобы с её рыцарем ничего не случилось, мысленно уже готовясь броситься в бой за него, отомстить за него всеми доступными способами, даже голыми руками. Чем всё кончилось, она не сразу поняла. Тибальт, чертыхаясь и схватившись за предплечье, с ненавистью в глазах отступил в тень. Меркуцио, прихрамывая и тяжело дыша, но с ликующей победной ухмылкой, направился к девушке. Увидев её бледное, перекошенное от ужаса лицо, он мгновенно перестал улыбаться. Блондин молча, не глядя на неё, прошёл мимо твёрдой поступью, удаляясь от места стычки. Она, опомнившись, догнала его и схватила за рукав. — Меркуцио... — её голос сорвался на шепот. — Не благодари, — он резко, почти грубо высвободил руку, всё ещё не глядя на нее, — Тебе просто повезло, что я случайно оказался рядом. Больше не суйся в эти кварталы. Он шёл прочь быстрыми, раздражённым шагом, а она — следом, чувствуя, как ком обиды и боли снова подступает к горлу. Когда они окончательно вышли на нейтральную территорию, Меркуцио вдруг резко остановился и обернулся. Выражение его лица было суровым, а губы сжаты в тонкую полоску. Девушка замерла, ожидая гневной тирады или упрёков в легкомыслии. Но вместо этого он неожиданно, почти с отчаянием, резко притянул её к себе и крепко обнял, прижав её голову к своему плечу, пахнущему пылью и железом. — Убью, — прошептал он хрипло, отчаянно ей в волосы, и его голос дрожал от сдерживаемых эмоций. — Убью любого, кто посмеет к тебе прикоснуться с дурным умыслом. Особенно этого кошачьего выродка. Они стояли так несколько вечных мгновений, и мир вокруг будто замер. Пока из-за поворота не послышались знакомые, взволнованные голоса — Бенволио и Ромео, очевидно, уже хватились их. Меркуцио медленно, почти нехотя отпустил её. На его лице снова появилась привычная маска насмешливого безразличия, но таких ярких и живых в глазах читалось что-то новое, сложное и невысказанное. — Думаю, нам стоит вернуться, — он криво улыбнулся, поправляя сбившийся камзол, — а то Ромео и Бенволио снова решат, что мы благополучно пропали в какой-нибудь подворотне, предаваясь порокам, — но в его шутке теперь звучала какой-то иной смысл.