ГЛАВА 5. ПОСЛЕДНИЙ РАССВЕТ

Комнату заливал яркий настойчивый свет утреннего веронского солнца. Даже сквозь сомкнутые веки он казался ослепительно белым. Жаворонок за окном разливался беспечными и звонкими трелями. Меркуция шевельнулась и попыталась повернуться на другой бок, будто хотела уйти от этого напора света и звука. Она упрямо не открывала глаз в надежде спрятаться обратно в сладкую дрёму. В голове мелькнула вялая мысль: «Пора вставать…» — и тут же была откинута, как нечто совершенно ненужное в эту минуту. «Ещё хоть немного… Ещё одно мгновение тишины перед новым днём...» Но что-то было не так. Мягкий матрас под девушкой вдруг показался ей чужим — упругость и тепло отличались от привычных очертаний её постели. И свет бил прямо в лицо, тогда как в её скромных покоях в доме Монтекки кровать стояла боком к окну. В груди прокатилась тревожная искорка. Сонный покой отступил, уступая место нарастающему страху. Меркуция медлила. Осторожно, будто боясь потревожить что-то хрупкое, она разлепила веки и тут же зажмурилась от ослепительного света. На миг она стиснула зубы и снова открыла глаза, теперь уже готовая увидеть правду. Сердце её сжалось, а затем застучало с бешеной частотой, когда реальность наконец сложилась в ясную картину незнакомой комнаты. Определённо это была не её комната. Совсем. Незнакомые стены, покрытые тёплой охристой краской. Под самым потолком дорогой деревянный карниз с потемневшей резьбой. Массивная мебель тоже сразу бросалась в глаза: тёмный шкаф с тяжёлыми медными петлями и замысловатой резьбой на дверцах, изображающей виноградные лозы. Рядом с ним располагался низкий сундук с железными накладками. В углу стоял высокий канделябр на трёх изогнутых ножках. Свечи, стоявшие в нем, давно догорели, оставив потёки воска. Ближе к окну находился стол, покрытый тёмной тканью, на котором в беспорядке громоздились несколько кубков, один из которых был перевёрнут, глиняный кувшин и затёртая колода карт, перевязанная бечёвкой. Всё это явно говорило о недавней пирушке и о том, что хозяин комнаты любит весёлую компанию. Высокое и узкое окно с тяжёлыми ставнями располагалось напротив кровати. Лучи утреннего солнца пробивались внутрь так настойчиво, что разделяли пространство на яркие полосы света и глубокие острова тени. В одном таком острове у стены стояла пара стульев. О спинку одного из была небрежно облокочена шпага. Комната дышала мужским присутствием. Здесь не было женской руки, но ощущался характер хозяина — свободный, дерзкий, склонный к веселью и разгулу, но вместе с тем по-своему щедрый и открытый. И тут Меркуция вдруг ясно почувствовала на себе чужую тяжесть -- тёплая рука покоилась на её талии. Ткань роскошного рукава, чуть шершавого от изящной серебряной вышивки, была мягкой и гладкой, но сама эта, оказавшаяся так близко к ее телу, роскошь казалась наглой. В изгибе её (руки) локтя и в том, как ладонь небрежно обнимала талию девушки, чувствовалось что-то властное и бесстыдно уверенное. Меркуцию держали так, как держат то, что намерены оставить. Девушка замерла, перестав дышать. Всё вокруг для неё исчезло. Существовало только это прикосновение. С каждым ударом её сердца чужая ладонь на талии будто становилась тяжелее. Меркуция медленно, с крайней осторожностью, повернула голову на подушке, словно не решаясь нарушить покой незнакомца. И тут она оказалась лицом к лицу с Меркуцио. Он выглядел почти эфемерно, даже как-то неестественно. Белокурые волосы были растрёпаны и мягко ложились на высокий лоб. Лёгкая небрежность причёски придавала ему подростковую беззащитность, которая резко контрастировала с его обычной дерзкой уверенностью. Длинные ресницы, отбрасывавшие тонкие тени на его щеки, сейчас казались девушке слишком изящными. Полуоткрытые губы выглядели уязвимо, а его дыхание было едва слышным, колеблющимся в такт лёгкому движению груди. От неожиданности Меркуция не удержала сдавленного вскрика. В панике она резко дёрнулась в сторону, с силой оттолкнув лежавшего рядом. Тот, застигнутый врасплох, с сонным мычанием покатился с края кровати и, нелепо зацепившись ногой за покрывало, рухнул на пол. Девушка, как ошпаренная, вскочила на ноги. Сердце бешено колотилось, руки дрожали, а взгляд метался по комнате в поисках чего угодно, что могло бы стать защитой. Тут ее глаза наткнулись на прислоненную к стулу шпагу. Меркуция рванулась к ней. Ухватив эфес обеими руками, девушка подняла шпагу, неловко выставив её перед собой. Когда Меркуция немного пришла в себя, ее внимаю предстала абсурдная картина: Меркуцио, пошатываясь, стоял напротив неё. Он, держа за ножку, прижимал к себе лёгкий резной стул. По всей видимости держал он его настолько крепко, что девушка заметила побелевшие костяшки. Глаза его были широко раскрыты, зрачки дрожали, а выражение лица выдавало чистый, почти детский страх перед сверкающим клинком, занесённым над ним. Картина и впрямь была безумная. Если бы кто-то из слуг или случайный свидетель увидел их в этот момент, он, не задумываясь, посчитал бы их обоих сумасшедшими. Спустя какое-то время до Меркуции вдруг дошло, как странно они выглядят со стороны. Сжимавшая её грудь нервная судорога отпустила, дыхание стало чуть ровнее, и в уголках её губ промелькнула тень улыбки. Девушка наконец опустила шпагу. Металл в её руках всё ещё дрожал от напряжения. Она посмотрела на оружие, будто не веря, что держит его, затем подняла глаза на всё еще держащего стул Меркуцио. Из груди девушки вырвался сдавленный смешок, который в следующую секунду превратился в настоящий истерический смех. Меркуцио, заметив, что угроза миновала, опустил свой нелепый «щит». Он осторожно поставил стул на место, будто стыдясь собственной растерянности, и провёл ладонью по лицу. Сначала в его глазах мелькнуло смущение, затем — облегчение, и наконец его губы тоже тронула улыбка. Он тоже рассмеялся. Хорошее начало для рокового дня. Только потом к Меркуции стали возвращаться воспоминания минувшего вечера...

***

Они шли по ночной улице медленно, даже слишком медленно. Шаги Меркуцио были неуверенными, поэтому Меркуция невольно поддерживала его под руку. Луна серебрила камни мостовой, дома отбрасывали тёмные тени. Где-то вдали стихали звуки музыки и веселья в доме Капулетти. Взволнованный пропажей кузена Бенволио ещё у ворот вызвался пойти поискать Ромео, и вскоре его фигура растворилась в темноте соседних улиц. С ним ушло ощущение рассудка и осторожности, осталось только зыбкое равновесие между пьянством Меркуцио и молчаливой тревогой Меркуции. Теперь они были вдвоём, и его голос разносился под арками и в переулках. — Ромео! — звал он, оборачиваясь то влево, то вправо, будто веря, что друг мог вынырнуть из ниоткуда. — Ромео-о! Меркуция вздрогнула, сердце болезненно сжалось. Она слишком хорошо знала, где Ромео находится в данный момент, и чем это обернётся. Но ничего нельзя было изменить, оставалось только подыгрывать и притворяться, что не знает ничего о грядущих событиях. — Он не дурак, — пробормотал Меркуцио чуть погодя, и в голосе его прозвучала странная смесь насмешки и грусти, — и давно, верно, улёгся в постель. — Или... — сказала Меркуция, решившись на дерзкую усмешку, — перелез через стену в сад. Погромче позови его, Меркуцио! Она подначивала его, но в глубине души взывала к самому Ромео: «Вернись. Услышь. Не иди туда. Не губи себя и её.» Меркуцио фыркнул, и в его глазах мелькнула тень прежнего озорства. Он откинул голову назад, театрально расправил плечи и чуть пошатнулся от вина: — Ромео! Любовник страстный! Безумец пылкий! Он сделал пафосный жест рукой и обернулся к Меркуции. Девушка улыбнулась, но её улыбка вышла кривой. Она отчаянно вслушивалась в ночную тишину, в надежде уловить ответный оклик. «Ну же, Ромео. Вернись. Скажи хоть слово. Поменяй этот сценарий...» Но улицы молчали. Меркуцио, с показным разочарованием, развёл руками. — Не слышит. Не колышется, не дышит, — заключил он, театрально опуская голову набок, — Наверное, умер! Меркуцио рассмеялся немного грубым смехом, однако Меркуции было совершенно не смешно. Оставшийся путь они прошли молча. Когда они достигли дверей его дома, Меркуцио вдруг остановился. Он отпустил её руку лишь частично, поднял на неё глаза и тихо сказал: — Не уходи так скоро. Побудь со мной немного, -- эти слова были сказаны едва различимым шёпотом. В них не было привычной для него бравады. Это была редкая, почти детская просьба, которой Меркуцио не позволял себе пользоваться в компании. Меркуция ощутила, как её сердце дрогнуло. Глаза Меркуцио смотрели на неё с доверием и тихой надеждой на то, что она не оставит его, не уйдет. У девушки появилось противоречивое ощущение: он был пьян, но всё равно оставался собой — дерзким и непредсказуемым. Она не могла отказать ему. Чувство долга, нежности и какой-то странной ответственности перед Меркуцио не позволяли ей этого сделать. Девушка проводила Меркуцио до его покоев, довела до кровати. Тот тяжело опустился на ее край. Меркуция села рядом. Некоторое время они сидели так в тишине. Его дыхание стало ровнее, а голова слегка наклонилась вперёд. Парень уже клевал носом, находясь в состоянии полусна. Девушка наблюдала за ним, боясь нарушить это хрупкое спокойствие. Она просидела так рядом какое-то время. Всё вокруг словно растворилось, кроме Меркуцио, тихо дремавшего рядом. Девушка осторожно приподнялась, стараясь не выдать ни малейшего движения. Ей казалось, что правильнее будет уйти. Так будет безопаснее и для него, и для неё самой. Но едва она сделала шаг, его пальцы вдруг сомкнулись на её запястье. Меркуция застыла, не решаясь вырваться, и через мгновение услышала глухой, почти неслышный шёпот: — Останься... Она медлила, колебалась, но всё же сдалась. Девушка вернулась и присела на край кровати снова. Однако он не отпустил её руки, и вскоре, уже в полусне, словно по привычке, притянул ближе. Меркуция попробовала освободиться, но его тяжёлая и тёплая ладонь легла ей на талию. Это было так естественно, будто они всегда спали вот так, рядом. Она чисто физически не смогла отстраниться. Сначала она лежала неловко и напряжённо, но потом и расслабилась, понимая, что усталость всё сильнее клонит её к сну. Дыхание Меркуцио было ровным и глубоким, и в какой-то момент оно стало убаюкивать и её. Но, как по закону подлости, сон пришёл не сразу. Долгое время девушка лежала с открытыми глазами и думала. Она знала, что грядущий день станет для Меркуцио последним -- его по неосторожности убьёт Тибальт. От этого осознания в горле встал неприятный ком, сердце бешено застучало, что, казалось, она сама слышит его стук. С каждым новым мгновением паника росла, заставляя тело дрожать. Ей хотелось кричать, но вместо этого она еле-еле подавляла в себе это желание. И тогда в голову пришёл безумный риторический вопрос: готова ли она пожертвовать собой ради этого человека, который ещё пару дней назад был лишь ролью, а сегодня стал настоящим и родным для неё? Что самое главное, ответ оказался очевиден. Она будто восприняла это как должное — спасти его от смерти, что бы это ни значило для неё самой. Он стал её выбором и испытанием на прочность, проверку психики в другой реальности, и теперь она должна отплатить Меркуцио. Взгляд девушки скользнул по его расслабленному лицу, и к горлу снова подступил комок. «Ты даже не знаешь, что новый день станет твоим концом» — подумала она, и эта мысль была такой невыносимой, что глаза сами собой наполнились слезами. Но рядом с парнем она вдруг ощутила странное, тихое спокойствие. Её веки опустились сами собой, и, наконец, она позволила себе уснуть...

***

Эти воспоминания заставили щёки девушки покрыться густым румянцем. Меркуцио первым нарушил тишину. Его голос поначалу звучал хрипловато и неуверенно, но он быстро попытался спрятать это за привычным ему подхалимством. — Доброе утро, прелестная Меркуция, — протянул блондин, спотыкаясь на словах, будто боясь не сболтнуть чего-то лишнего. Он поправил сбившийся камзол, пригладил рукой растрёпанные ото сна и внезапного пробуждения волосы и выпрямился. Всё это было сделано с таким усердием, с каким человек пытается вернуть себе хотя бы толику утраченного достоинства. Меркуция напряженно наблюдала за ним, до сих пор крепко сжимая рукоять шпаги. Её взгляд метался между ней и лицом Меркуцио. — Действительно, доброе, — сказала девушка, окончательно опустив оружие. — Как спалось? Парень, выдержав паузу, чуть прищурился. В его глазах мелькнула знакомая девушке искорка — насмешливая, но вместе с этим беззлобная. — На удивление… прекрасно, — признался он, уголки губ дрогнули в улыбке, — Особенно когда рядом были вы, синьорина. Ни один кошмар не осмелился приблизиться, — Меркуцио, играя, слегка поклонился и добавил с озорной теплотой, — С вами и сражаться не страшно, и засыпать приятно. Вы — лучшее снотворное, какое только придумала природа. Он произнёс это нарочито легко, однако Мерккуция уловила в его голосе что-то большее, чем просто шутку. Она почувствовала, как в груди защемило, щёки снова запылали. Стараясь не выдать это состояние, она тут же отвернулась, делая вид, что осматривает новую для себя обстановку. Внезапно Меркуцио сделал несколько быстрых шагов вперёд и, прежде чем Меркуция успела опомниться, крепко обнял её, прижав к себе так, словно боялся отпустить. Его лицо утонуло в её коротких спутанных ото сна волосах. Этот жест был одновременно простым, одновременно грубоватым и неумело-суетливым но всё же в нём чувствовалось то, чего он никогда не позволял себе на людях. В этом объятии не было привычной усмешки или пафоса, и именно это смутило девушку сильнее любых слов, заставив сердце застучать сильнее. — И вообще, — бормотал он, — теперь я твой должник. Пожизненно. Эти слова прозвучали вовсе не как шутка, в голосе слышалась редкая серьёзность. Меркуция на секунду растерялась, не зная, куда деть руки. Затем, почти автоматически, обняла его в ответ. — Ох, да брось, — попыталась она отмахнуться, — помогла тебе лишь сойти с небес на землю. Задираешь нос — и вот результат. И всё же, если уж говорить честно, то, пожалуй, я тоже в долгу перед тобой, ведь недавно встал между мной и Тибальтом. — Нет, — отстранившись и посмотрев на нее, тихо и сдержанно ответил парень, — это не дело шутки. Спасать прелестных синьорин от всякой скверны — моя прямая обязанность. И если я ещё однажды увижу этого выкормыша Капулетти рядом с тобой... — он сжал губы, и в этот момент его театральность уступила место решимости, — я пришлю ему поспешный путь на тот свет. Клянусь. Меркуция на миг ощутила, как по коже пробежал холодок от осознания того, насколько тонка теперь грань между шуткой и действием. Она взглянула на него иначе: не просто как на молодца, с которым шутят ради шутки, а как на того, кто может пожертвовать собой ради других. — Обещание принято, — ответила она наконец, — Только помни: обещания не бывают лёгкими. Однако в голове девушки в ответ на обещание Меркуцио пронеслась мысль: «Или он тебя быстрее отправит на тот свет.» Она едва не задохнулась от внезапного видения: сцена, знакомая до боли из множества репетиций, фильмов и других постановок — внезапный укол шпаги из-под руки Ромео, испуг и неверие на лице набросившегося, и проклятие, с которым Меркуцио ушёл из жизни. Эту сцену внезапно сменила другая мысль: «Ромео наверняка уже получил письмо Тибальта.» Сердце Меркуции сжалось от безысходности. Она мягко отстранилась от груди парня и аккуратно освободила руку. — Проводи меня до дома, — попросила она, стараясь не дать страху вырваться наружу, — Наверняка Бенволио переживает. Меркуцио, не раздумывая, кивнул. Тяжелая дубовая дверь дома Монтекки с глухим стуком захлопнулась за их спинами. Не успели они сделать и пары шагов по каменным плитам холла, как с верхнего этажа по лестнице стремительно спустился Бенволио. Лицо его было бледным явно от бессонной ночи, а в глазах застыла смесь тревоги и одновременно облегчения. — Наконец-то! Черт бы побрал вас обоих! — выдохнул он, подбегая к ним. Его обычно опрятные кудрявые волосы были всклокочены, — Где вы пропадали? А Ромео вы не видели? Я оббегал пол-Вероны! После бала у Капулетти он просто испарился! Меркуцио медленно, с преувеличенной небрежностью расшнуровал и без того почти не зашнурованный камзол и развязал завязки на рубахе под ним. —Успокой свой пыл, — он усмехнулся, и в его глазах заплясали чертики, — уверен, он благополучно заснул на груди у богини утренней зари. Бенволио смерил друга недоверчивым взглядом. Потом, словно опомнившись, посмотрел на Меркуцию. Его лицо тут же приняло обеспокоенное выражение. Случилось, как говорится, позднее зажигание. -- А где ты была минувшей ночью? Девушка не успела и рот открыть, как вместо нее на этот вопрос ответил сам Меркуцио. -- Мы с синьориной… — он многозначительно кивнул в сторону девушки, — провели ночь под одной, надо сказать, весьма гостеприимной крышей. Моей собственной. Бенволио недоуменно перевел взгляд с Меркуцио на Меркуцию. Та старалась смотреть куда угодно — на фамильный герб на стене, на солнечный луч в оконце — только не на друга. —У тебя? — переспросил Бенволио, будто не веря в сказанные другом слова. — О, это долгая и запутанная история, — с наслаждением растянул Меркуцио, явно довольствуясь замешательством друга, — Мы мирно проспали бок о бок до самого рассвета. Если, конечно, не считать, что расшнуровать это сложное сооружение, — он указал подбородком на ее платье, — без посторонней помощи было настоящей мукой. Однако у меня получилось это с удивительной легкостью. Дело привычки! Меркуция почувствовала, как по её щекам разливается предательский румянец. Она знала, что он делает это специально, что он наслаждается растерянностью Бенволио и её собственным смущением. Но противостоять ему в этот миг было невозможно. Краем глаза она заметила, как его прищуренный с чуть заметной усмешкой взгляд скользил по ней так, будто подтверждал каждую непристойную деталь, которую он только что обрисовал. Руки её непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Сердце билось неравномерно, и даже воздух, казалось, стал гуще и тяжелее. Бенволио по-прежнему смотрел на неё требовательно и выжидающе. А Меркуцио, довольный произведённым эффектом, как ни в чём не бывало, оперся на спинку ближайшего кресла. — Меркуцио, хватит нести этот вздор! — нашла в себе силы девушка ответить на самый настоящий бред Меркуцио, -- Бенволио, не обращай внимания на его дурацкие шутки. Бенволио с облегчением вздохнул и провел рукой по лицу. — Вы меня в гроб вгоните, честное слово. Ладно, слава богу, что живы. Пойдемте за мной, нужно кое-что обсудить, -- парень сделал уже несколько шагов, прежде чем его остановила Меркуция. -- Нет, идём за мной, -- она приподняла полы платья и ступила, чуть не споткнувшись о тяжелую бархатную ткань, -- Я больше не вынесу ни секунды в этом балаганном наряде. Мне срочно нужно переодеться. Они двинулись по длинному коридору в покои, которые Меркуция занимала в доме Монтекки. Тяжёлый бархат платья с каждой секундой становился всё невыносимее. Подол волочился по каменным плитам, цепляясь за малейшие неровности, а корсет сдавливал рёбра, мешая дышать. Она шла, стиснув зубы, с трудом приподнимая обеими руками роскошные, ненавистные складки, чтобы не споткнуться и не рухнуть наземь перед парнями. Комната встретила их прохладной тишиной и полумраком. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь плотные резные ставни, ложась на пол узкими полосами. Резко обернувшись к друзьям, остановившимся на пороге, Меркуция выдохнула, почти не скрывая раздражения и некого предвкушения от освобождения от этих оков в виде красивого, но явно не подходящего для нее, наряда. — На балкон. Мне нужна минута. Одна. Меркуцио изобразил преувеличенный поклон, театрально вскинув руку. — Как прикажете, синьорина. Ваше желание — для нас закон. Мы будем наслаждаться видом на ва... Бенволио молча махнул рукой и буквально вытолкнул приятеля за дверь на балкон. Створка захлопнулась, но не плотно, и сквозь щель доносились обрывки их приглушённого разговора: — Ромео не был дома, — доносилось сквозь дерево, -- я с его слугой говорил. Кстати, Тибальт прислал ему сегодня какое-то письмо!... Меркуция, оставшись одна, тут же начала битву с собственным нарядом. Она метнулась к большому зеркалу, пытаясь заглянуть за спину и ловя пальцами тонкие шелковистые тесёмки корсета. Она тянула их, дёргала, но узлы лишь затягивались туже, впиваясь в ткань и тело. Бархат душил, стягивал плечи, не давая вздохнуть полной грудью. Каждое движение вызывало новую волну раздражения и нарастающей, животной паники. Наконец, силы оставили её. Она уронила руки, тяжело выдохнув. Её плечи бессильно обвисли. — Да помогите же мне, ради всего святого! Я не могу с этим справиться! -- сквозь стиснутые зубы выкрикнула она, обращаясь скорее в пустоту. Балконная дверь со скрипом отворилась. Первым с выражением глубочайшего замешательства на лице возник Бенволио. Услышав её крик, он резко остановился, как вкопанный, тут же отвернулся и вскинул ладонь, словно закрывая глаза от непристойного зрелища. — Прости, я… мы не хотели… я подожду снаружи, — пробормотал он, пятясь обратно. Но Меркуцио, напротив, вошёл спокойно и уверенно, будто для него такие просьбы были в порядке вещей. Он обошёл её и остановился в шаге сзади. Его изучающий и одновременно с этим насмешливый и пристальный взгляд скользнул по её спине. — Дай сюда, — сказал он мягко, почти устало, после чего потянулся к узлам и шнуровке на её корсете. Она замерла, затаив дыхание. Сначала она почувствовала лишь лёгкое движение ткани, а потом — тёплое, едва заметное, прикосновение его пальцев к коже у самой линии завязок. Его руки были тёплыми, движения — неожиданно точными и аккуратными. Корсет поддавался медленно. Тесёмки ослабевали петелька за петелькой, и постепенно она чувствовала, как возвращается способность нормально дышать. — Письмо, говоришь? — бросил Меркуцио через плечо Бенволио, не прекращая своей работы, — Готов поклясться, это вызов. — Ты меня не понял, — донёсся с балкона голос Бенволио, -- Ромео ответит вызовом на вызов! Меркуция же стояла, как парализованная. Каждое движение пальцев Меркуцио, каждый случайный, мимолётный контакт с её кожей отзывался по всему телу резким, горячим током. Когда он, распутывая особенно тугой узел, большим пальцем на мгновение коснулся оголённого участка плеча, по её коже пробежала судорожная дрожь. Настолько сильная, что ей пришлось опереться рукой о край комода, чтобы не выдать себя. Однако Меркуцио почувствовал её реакцию. Почувствовал слишком отчётливо. Он слегка замер, прислушиваясь, а потом склонил голову набок, и в уголках губ мелькнула почти незаметная усмешка. Его дыхание стало глубже, и на мгновение ему самому показалось, что он сознательно задержал пальцы на шнуровке дольше, чем нужно. Но уже через секунду он отпустил тесёмки, и тугой корсет наконец поддался. Меркуцио ловко потянул за последнюю завязку и, расправив плечи, отступил на шаг назад. — Готово, — сказал он негромко, и в голосе его звучала чуть насмешливая удовлетворённость, — освобождена из плена. Он скользнул взглядом по её силуэту и добавил почти невинным тоном. — Хочешь, помогу и с остальным? Прямо в этот момент балкона донёсся напряжённый и до предела раздражённый голос Бенволио, нарушив тишину комнаты: — Ну, и что там у вас происходит? Меркуция уже собиралась было ответить, но Меркуцио, будто только этого и ждал, опередил её. Он обернулся к двери и широко ухмыльнулся. — Всё в полном порядке! -- его голос прозвучал нарочито громко, развязно и похабно, -- Не терзай свою добродетельную душу! Синьорина находится в самом разгаре… процесса переодевания! — он сделал выразительную затяжную паузу, наслаждаясь произведённым эффектом, а затем добавил ещё громче, вложив в слова ещё больше непристойных интонаций, — И, поверь мне на слово, зрелище открывается такое, что и самый набожный монах позабыл бы все свои псалмы и молитвы! Грех, да и только! На балконе воцарилась гробовая тишина. Было слышно, как где-то далеко каркает ворона. Меркуция же почувствовала, как пылают ее щёки. Сердце яростно колотилось в груди, и она готова была провалиться сквозь землю от этих слов. — Меркуцио! — прошипела она, и её голос дрожал от бессильной ярости. Но тот лишь хитро приподнял бровь и бросил на девушку быстрый взгляд, в котором плескалась откровенная насмешка. Он медленно, с преувеличенной ленивой небрежностью, направился к балконной двери. — Не скучай в одиночестве, моя прелесть, — низко склонившись к самому уху, шепнул он, и его дыхание обожгло её кожу. Затем, отворив балконную дверь, он с лёгкой походкой вышел на балкон. Бенволио стоял бледный, поджав губы. — Ты окончательно рехнулся! Ты совсем не соображаешь, что несёшь? — накинулся он на Меркуцио, понизив голос до шёпота, чтобы его не слышала Меркуция, — Я тут, извини, уже представил, что ты там устроил! Меркуцио театрально закатил глаза, изображая мученика, а затем, бросив быстрый взгляд в сторону запертой двери, ответил: — Успокойся, праведник. Клянусь своей сомнительной честью, всё было куда прозаичнее и невиннее, чем рисует твоё воспалённое воображение. Я всего-навсего помог даме справиться с корсетом, -- он сделал паузу, и на его губах опять появилась ухмылка, — Хотя, должен признать, буйство твоей фантазии на мой счёт… определённо льстит. Значит, ты считаешь меня способным на такие подвиги? Меркуция торопливо, почти яростно стянула с себя тяжёлое платье. Бархат с глухим шорохом сполз на пол, упав к её ногам бесформенной грудой. Она замерла на миг, ощутив почти физическое облегчение, наконец теперь она могла вздохнуть действительно свободно. «Наконец-то. Конец этому маскараду.» В отражении зеркала на неё смотрела не та «синьорина» с натянутой улыбкой, а она сама. Короткие рыжие волосы взъерошились, тонкие пряди липли ко лбу и вискам, придавая её лицу знакомую дерзость и упрямство. В глазах, несмотря на усталость, загорелся тот самый холодный, пронзительный огонёк. Она быстрыми, привычными движениями натянула рубашку. Потом надела камзол, завязала шнуровку на груди, а потом на рукавах. После -- бархатную накидку. Её длинные, болтающиеся рукава лениво тянулись следом, и при каждом её движении тихо колыхались. Лосины обтянули ноги, возвращая свободу движениям. Никаких больше цепляющихся подолов. С каждым элементом одежды она будто возвращала себе свое «Я». Меркуция глубоко вздохнула, расправила плечи под грубой тканью и провела ладонью по волосам, сбивая их ещё больше, не заботясь о приличиях. И тут кожа на спине и плечах отозвалась призрачным теплом. Она снова почувствовала лёгкое прикосновение пальцев Меркуцио. Это навязчивое ощущение заставило её поджать губы. Она резко подошла к балконной двери, отбросив прочь дурные мысли. Рука уверенно легла на ручку. На мгновение она задержалась, собираясь с духом, а затем толкнула её. Створка отворилась беззвучно, и Меркуция замерла на пороге, став невольной свидетельницей разговора, который знала наизусть ещё до того, как он начался. — ...Ой, — Меркуцио тяжело, преувеличенно вздохнул, всем видом изображая смертельную тоску, и наконец оторвался от созерцания улицы, повернувшись к Бенволио, — бедный Ромео, он и так уж убит, — начал он. В его голосе слышалось неподдельное раздражение и усталость, накопившаяся за дни любовных метаний друга, — чёрными глазами белолицей девчонки. Уши нашему герою прожужжали жаркие серенады... В этот момент Меркуция сделала шаг вперёд. Она не сдержалась от того, чтобы не подать знак, что теперь они на балконе не одни. — А сердце его пронзила любовная стрела, — закончила она. Меркуцио резко обернулся на её голос. Его быстрый и оценивающий взгляд скользнул по фигуре девушки, облачённой наконец в привычное одеяние. Он сделал преувеличенно-умное выражение лица и театрально указал на неё пальцем, как бы говоря всем своим видом, что она права. — Да разве ему справиться с Тибальтом? — пожала плечами Меркуция, задав риторический вопрос. — А что такое «Ти...Бальт»? — с наигранным непониманием протянул Бенволио. Однако его маленький спектакль был прерван. Увидев Меркуцию в её естественном облике, он окинул её быстрым одобрительным взглядом, и на его усталом, осунувшемся лице наконец появилось что-то похожее на облегчение, — Ну вот. Совсем другое дело. Теперь ты похожа на человека. — Тибальт, друг мой, в делах чести — сущий дьявол, — ответил Меркуцио, проигнорировав комплимент в сторону Меркуции, отпущенный его другом, — и фехтует ловко. Блондин оттолкнулся от балюстрады и медленно подошёл к Меркуции. Его глаза не отпускали её. Он замер в шаге, вновь оценивающе осмотрев её с ног до головы. Его губы тронула наглая ухмылка. — Бенволио прав. Камзол и правда тебе к лицу. Куда больше, чем тот бархатный гроб, — он сделал паузу, а затем наклонился чуть ближе, понизив голос до интимного шёпота, предназначенного только для её ушей, — Хотя, должен признать... мне определённо понравился процесс освобождения. Занятие, знаешь ли, наводит на весьма интересные и даже согревающие мысли. Меркуция чувствовала, как по шее и щекам растекается предательский жар. Но на этот раз она была готова. Она не отвела взгляда. — Рада, что смогла доставить твоему пытливому уму столь пикантное развлечение, — её голос прозвучал ровно, — Надеюсь, эти «согревающие мысли» не помешают нам наконец выйти на улицу? Мне нужен воздух. Меркуцио коротко, громко и искренне рассмеялся. — Как прикажете, язвительная синьорина! После таких душевных откровений свежий воздух мне и самому не помешает. Бенволио, наблюдавший за этой словесной дуэлью с выражением почти отеческого снисхождения к выходкам друга, лишь покачал головой и тяжело вздохнул. — Только, ради Бога, без новых приключений. Моё сердце не выдержит ещё одного такого утра. Едва Меркуция ступила на мостовую, как её взгляд выхватил из утренней толпы знакомую лёгкую походку. Ромео. Он улыбался рассеянной и одновременно блаженной улыбкой. Позади, соблюдая почтительную дистанцию, шагал его паж Бальтазар. Она знала слишком хорошо: Ромео возвращался из кельи брата Лоренцо, где только что договорился со священником на тайное венчание с Джульеттой, с которой и провёл всю минувшую ночь. — Доброе утро, Меркуция! — окликнул её Ромео, радостно помахав рукой. Его голос звучал настолько беззаботно, что сердце девушки сжалось. Однако Меркуция заставила себя улыбнуться в ответ и помахать ему в знак приветствия. В этот момент подтянулись Меркуцио и Бенволио. — И вам обоим тоже доброе утро! Но двое друзей, завидев его, будто сговорились и разыграли перед ним целый мини-спектакль пренебрежения. Бенволио, сделав вид, что его внезапно ослепило солнце, неуклюже прикрылся ладонью. Меркуцио же, в свою очередь, опёрся на плечо друга и пошёл вперёд шаркающей походкой старца, нарочито кряхтя и бормоча себе под нос. — Ну, не ужасно ли, мой друг, — протянул он показательно громким голосом, обращаясь к Бенволио, — что нас одолели эти иностранные мухи? Эти... заграничные модники? Эти «pardonez-moi»? -- он сделал гротескный реверанс и, как бы случайно повернувшись, замер, устремив преувеличенно-удивлённый взгляд прямо на Ромео, — О, синьор Ромео! Бонжур! — после недолгой паузы насмешливо сказал Меркуцио. Он медленно и с преувеличенной важностью, осмотрел Ромео с ног до головы. Бенволио, до этого момента старательно изображавший невинность, не выдержал и фыркнул, прикрыв рот кулаком, после выпрямился, скрестив руки на груди и пытаясь придать лицу серьёзное выражение, однако предательская улыбка выдавала его. — Бонжур! — простодушно отозвался Ромео, явно не уловив иронии и приняв игру за обычное дружеское подтрунивание. Меркуцио прищурился ещё сильнее, выдержал ещё одну театральную паузу, его улыбка стала ещё шире и... вдруг его лицо резко стало серьезным. Но, надо сказать, выглядел он в тот момент больше оскорблённым и обиженным. — Французское приветствие — в честь ваших французских штанов. Сказав это, он резко, почти грубо развернулся, ухватил Бенволио за предплечье и повёл его дальше по улице. Бенволио, пойманный врасплох этим внезапным манёвром, на мгновение растерялся, но потом послушно пошёл рядом, оглядываясь на Ромео через плечо. А Ромео остался стоять посреди оживлённой мостовой, как вкопанный. Его сияющая улыбка медленно гасла, сменяясь полным недоумением и лёгкой обидой. Он переводил растерянный взгляд с удаляющихся спин друзей на Меркуцию, словно ища у неё если не защиты, то хотя бы разумного объяснения этой странной выходки. Меркуция чувствовала к нему искреннюю, почти сестринскую симпатию, но её роль требовала определённой реакции на происходящее и произошедшее. Поэтому она лишь едва заметно пожала плечами, выразив на лице нечто среднее между сочувствием и отстранённостью, и, не говоря ни слова, двинулась следом за Меркуцио и Бенволио. — А? — Ромео недоумённо поднял брови. Его лицо, сиявшее секунду назад, помрачнело от простого непонимания. — В хорошую штуку ты с нами вчера сыграл, — без предисловий начал Меркуцио. Он остановился, неторопливо поправил воротник камзола и затем снова зашагал вперёд, не удостоив Ромео взглядом. — Какую штуку? — Ромео ускорил шаг, но, явно не поспевая, почти побежал за друзьями, — Не понимаю! «Поменьше надо было целоваться с Джульеттой на балу при всех, тогда бы, может, и понял», — с горькой иронией, от которой заныло под ложечкой, подумала Меркуция, идя чуть поодаль. — Сбежал от нас! Сбежал! — громко прокричал Меркуцио, оборачиваясь к Ромео лишь на мгновение. Он покрутил пальцем у виска, бросив на друга укоризненный взгляд, — Совсем рехнулся, что ли? -- и, фыркнув, он развернулся и пошёл дальше, всем своим видом показывая, что дело слишком очевидно и недостойно дальнейших объяснений. Меркуция, до этого шедшая в стороне, сделала несколько быстрых шагов и оказалась рядом с Меркуцио. — Прости, милый Меркуцио, у меня было важное дело... — начал оправдываться Ромео, его голос звучал искренне и немного виновато. Но Меркуцио взорвался. — Важное дело! — передразнил он, — Настолько важное, что о друзьях пришлось забыть? О, какие высокие, какие благородные жертвы! -- и в тот же миг, будто сговорившись, он и Меркуция синхронно обрушились на бедного Бенволио с двух сторон. Они облокотились на него, едва не сбив с ног. Бенволио, оказавшись в заложниках у двух безумцев, дёрнулся и беспомощно заморгал. — На помощь, друг Бенволио! — простонал Меркуцио, вцепившись мёртвой хваткой в плечо шатена. Для пущего эффекта он лихорадочно извлёк из рукава платок и начал обмахивать им своё лицо, изображая жеманную даму, близкую к обмороку, — Я чувствую, как рассудок мой уплывает! — Слабеет разум мой! — вторила ему Меркуция, откинув голову назад с трагическим видом и приложив тыльную сторону ладони ко лбу. Другой рукой она ухватилась за рукав Бенволио, будто она вот-вот рухнет без чувств прямо на землю. — Точнее, наш! — заключил Меркуцио, театрально уронив голову на плечо Бенволио и прикрыв глаза, изображая полное изнеможение. Собравшиеся вокруг слуги, торговцы и просто зеваки, наблюдавшие со стороны, дружно расхохотались. Ромео замер на месте, уставившись на троицу. Он несколько раз открыл и закрыл рот, подобно рыбе, выброшенной на берег, но так и не смог издать ни звука. Его счастливое недоумение окончательно сменилось растерянностью и лёгкой обидой. А бедный Бенволио, пунцовый от смущения, лишь беспомощно озирался по сторонам, пытаясь удержать равновесие под тяжестью двух страдающих. — У ваших шуток едкий вкус, — наконец сделал вывод Ромео, и на его губах появилась сдержанная улыбка. — они похожи на слишком острый... соус. Раздались одобрительные возгласы, смех и даже несколько «аплодисментов» от Меркуцио. — Наконец-то! Наш Ромео вернулся к нам! — Меркуция «пришла в себя», отлипла от Бенволио и подняла руки к небу, как бы благодаря богов за возвращение друга к здравомыслию. — Вот теперь-то я узнаю тебя! — победно воскликнул Меркуцио, «исцелившись» и подходя к другу, чтобы хлопнуть его по плечу. — Теперь ты — прежний Ромео! Теперь ты опять такой! Такой, каким тебя природа создала! — он отскочил от него, а затем, сделав театральную паузу, продолжил, его голос зазвучал громче и насмешливее. — А вся эта дурацкая любовь похожа на шута, который кружится со своей погремушкой! -- с этими словами он описал вокруг них изящный, насмешливый круг, явно изображая того самого шута, и в итоге грациозно оказался рядом с Меркуцией. На секунду он склонился к ней, как актёр, принимающий аплодисменты публики, и в этом движении было всё: и шутовство, и вызов, и тонкая, колкая насмешка. Меркуция почувствовала, как её сердце болезненно сжалось. Она знала, что Меркуцио не верил в любовь, но услышать эти слова сейчас прямо из его уст, при всех, в его фирменной насмешливой манере, было для неё как удар под дых. Будто он насмехался не только над Ромео, но и над самой её надеждой на то, что за его бесконечными шутками, неоднозначными знаками внимания с его стороны скрывается что-то большее. Её пальцы невольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони, но лицо оставалось спокойным, почти холодным. Она слишком хорошо умела прятать то, что чувствует. Вскинув подбородок чуть выше, чем требовала ситуация, чтобы скрыть дрожь внутри, она с живым возмущением воскликнула: — Меркуцио, довольно! — попросила она, опасаясь, что его запал может снова перерасти во вчерашнюю опасную одержимость. Блондин резко обернулся. Его глаза вспыхнули озорным огнём. Он приподнял бровь, картинно положил руку на грудь, будто его смертельно оскорбили. — Как ты смеешь прерывать поток моего красноречия? — с напускным сарказмом протянул он, намеренно растягивая каждое слово, будто смакуя её возмущение. Но, даже произнося это, он смотрел на неё чуть дольше, чем требовала «роль» в данный момент. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на глазах, и в этот краткий миг в нём мелькнуло что-то иное — усталое, тяжёлое и почти уязвимое. Меркуция сжала губы, не позволяя себе ни выдоха, ни движения, и, сохраняя внешнее спокойствие, ответила ровно: — Иначе тебя не остановить. Ты увлекаешься. Меркуцио усмехнулся, но эта усмешка получилась резкой. На миг уголок его губ дрогнул, словно парень хотел сказать нечто другое, не такое колкое, но он тут же загнал себя обратно в привычную маску. — О, нет, ты ошибаешься. Я кончил свою речь и продолжать не собираюсь, — он сделал изящный жест рукой и направился к каменным ступеням какого-то общественного здания. — Вас всё равно ничем не удивишь. Они устроились на прохладных ступенях, лениво наблюдая за прохожими, как вдруг в поле их зрения появилась интересная фигура -- женщина средних лет в пёстром, слишком ярком даже для Вероны, платье, с длинным шлейфом, тяжело волочившимся по каменной мостовой. Широкие рукава и массивный головной убор делали её фигуру ещё более громоздкой и нелепой в глазах молодёжи. Каждое её движение сопровождалось тяжёлым шуршанием ткани, и, казалось, будто она несёт на себе целый сундук с тряпьём. Позади семенил юноша-паж, почтительно потупив глаза и обеими руками держа её веер. Меркуция сразу узнала кормилицу Джульетты. Сердце её болезненно упало и забилось чаще. Сама фигура этой женщины в пышных кричащих одеждах, да ещё и появление её здесь, в этой самой точке города, были для неё дурным знаком. Она попыталась незаметно придвинуться ближе к Бенволио и предложить немедленно уйти отсюда, пока не началось то, что должно начаться. Но Ромео, озарённый какой-то мальчишеской искрой, опередил её. — Смотрите, зрелище какое! — радостно воскликнул он, указывая рукой на женщину. В его голосе звенело неподдельное веселье, — Плывёт корабль! А парус-то какой! Громкий смех прокатился по ступеням, и весёлые выкрики тут же подхватила компания, собравшаяся рядом с Меркуцио: — Парус! Парус! Крики и смех эхом разлетелись по площади, вызвав заинтересованные взгляды прохожих. Кормилица, раздуваясь от важности, шла как ни в чём не бывало, но её движения, тяжёлые и неуклюжие, лишь усиливали впечатление медленно плывущего корабля. Меркуция, однако, оставалась в стороне. Она не могла разделить веселье друзей — её мысли были далеко. Сердце сжималось от тяжёлого предчувствия. Лихорадочно, с отчаянием она думала о том, как предотвратить неминуемую дуэль, как разорвать этот роковой круг, куда толкала их всех слепая судьба. — О, целых два! — с притворным, театральным восхищением воскликнул Меркуцио, вскинув руку. Его голос перекрыл гомон толпы, и многие засмеялись ещё громче, — Эй, плыви сюда! — добавил он и сделал несколько изящных взмахов платком, будто указывал ей путь к причалу. Кормилица сделала вид, что не замечает их, и так слишком уж много внимания от прохожих. С высоко поднятой головой, тяжело переваливаясь с ноги на ногу, она продолжала свой путь. Но чем ближе подходила, тем отчётливее слышался её тяжёлый, прерывистый вдох -- ткань платья и массивный головной убор явно давили на неё. Наконец она остановилась прямо перед их небольшой группой, расправила плечи и обмахнулась ладонью. — Пьетро, — торжественно обратилась она к юноше, семенившему позади, — Мой веер, Пьетро! Тот послушно шагнул вперёд, вытянув руки с веером, и именно в этот момент раздался насмешливый голос Меркуцио: — Эй, Пьетро, прикрой-ка ей лицо, — проговорил он с лёгкостью, в которой сквозило ядовитое остроумие, — веер куда красивее хозяйки. На площади, где и так скопилось немало людей, поднялся взрыв смеха. Даже сам Пьетро не смог удержаться. Его плечи затряслись, и с губ сорвался короткий смешок. Но мгновение спустя он осёкся, увидев на себе тяжёлый, укоризненный взгляд своей госпожи, и бедняга юноша моментально покраснел, опустив голову, будто ребёнок, пойманный на шалости. Но Меркуция реагировала. Она лишь сидела неподвижно, смотря перед собой, стараясь не слушать, но, как назло, всё же краем уха улавливала каждое слово. Кормилица говорила с Ромео — сначала с важностью, с лёгкой надменностью, а потом постепенно, переходя к более доверительному тону. Она выспрашивала, уверялась в его искренности, осторожно, но твёрдо вела разговор о Джульетте. Ромео представлялся ей почтительно, клялся в своей преданности, и наконец они договорились: встреча состоится в келье брата Лоренцо. Там их обвенчают. Слова эти прозвучали для Меркуции, как приговор. Она уже знала, что будет дальше. Она знала, чем всё закончится. Картина будущего стояла у неё перед глазами: венчание а потом кровь на площади. Кровь её друга. Кровь Меркуцио. От этой мысли в груди всё сжалось так, что ей стало трудно дышать. Горло перехватило, и она закусила губу, но слёзы всё равно предательски навернулись на глаза. Мир вокруг размывался, линии зданий, лица людей, даже яркие краски платья кормилицы — всё тонуло в прозрачной пелене, которую невозможно было сдержать. Девушка опустила голову, позволив рыжеватым прядям упасть на лицо, скрывая предательские слёзы. Но этого было мало. Казалось, что вот-вот кто-то заметит её дрожащие плечи, уловит сдавленный вздох. В отчаянии она резко встала и шагнула прочь. Разум кричал ей, что нужно убежать, как можно дальше, пока сердце не разорвётся от боли. Удача улыбнулась ей -- в боковой улочке за каменным порталом она нашла узкий закуток. Это был уголок под массивным навесом, который создавал прохладную тень. Здесь не было ни единой души. Мир словно исчез, остались только она и её тяжёлое надрывное дыхание. Меркуция прижалась спиной к шершавой холодной стене. Сначала она пыталась дышать глубже, успокоиться, но у неё это плохо выходило, руки дрожали. Она закрыла лицо ладонями, и сдержанные рыдания прорвались наружу, отдаваясь в горле, дрожа в каждом вдохе. Но от этого не становились легче — наоборот. — Какой же я после этого Меркуцио? — безжалостно, с ненавистью к себе говорила она, -- Мне нельзя было брать эту роль, если я не могу держать себя в руках! Если я не могу оставаться сильной, остроумной, непробиваемой, как он! Она соскользнула ниже по стене, почти опустившись на каменный пол, и уткнулась лбом в колени, обхватив их руками. Её плечи тряслись, ткань лосин пропитывалась солёными каплями. В ушах звенели отголоски его смеха -- звонкого, дерзкого, живого -- и этот смех только сильнее рвал её на части. — Я слишком тебя люблю… — прошептала она едва слышно, будто боялась, что эти слова может услышать сам Меркуцио, — слишком люблю, чтобы просто принять, смириться с тем, что тебя скоро не станет. В груди всё оборвалось от этого признания. Мир за пределами этого укрытия продолжал жить, смеяться, говорить о свадьбах и встречах, но для неё всё остановилось. Оставалась только одна истина: её любовь, её страх и её обречённость. Вдруг кто-то мягко, но уверенно обнял её, притянул к себе так близко, что она ощутила тепло чужого, но в то же время надёжного и сильного тела. Одна ладонь легла на её голову, другая — на плечи, и медленно, почти по-отечески, начала гладить по волосам, по спине, словно прогоняя её отчаяние. — Что с тобой сегодня происходит? — послышался над самым ухом взволнованный, но вместе с этим сдержанный голос Меркуцио. В нём не было и следа привычного насмешливого тона, только искреннее беспокойство, — Вчера я вёл себя как одержимый, сегодня ты. Мы с тобой и впрямь как родня, неразлучны в своих странностях. От его близости у девушки перехватило дыхание, запульсировало в висках, а в груди вспыхнула мучительная смесь облегчения и боли. Она подняла лицо, всё ещё горячее от слёз. — А с тобой что происходит? — задала она тот же вопрос, предательски дрожащим голосом, — Скажи мне. Он посмотрел прямо в её глаза, и вдруг в его лице не осталось ничего от привычного Меркуцио. Ни ухмылки, ни вызывающей искры, ни бравады. Только глубокая и непривычная усталость. Такая, что её сердце сжалось от ужаса. — Я не знаю, — выдохнул он тяжело, будто признавался в самом страшном. Его плечи опустились, а взгляд стал растерянным, — Как будто это всё делаю не я. Словно кто-то другой мной руководит, дёргает за ниточки, заставляет говорить и делать то, чего я сам не хочу. Я… я вообще ничего не понимаю, что со мной происходит в последние дни. Всё будто не по-настоящему. Всё чужое. Он провёл ладонью по лицу, задержавшись у виска, и даже в этом жесте чувствовалась редкая для него бессильная растерянность. Казалось, он действительно пытался ухватить невидимые нити, понять источник своей одержимости — но находил только пустоту. Меркуция смотрела на него, и сердце её пронзила ледяная, беспощадная ясность: «Он предчувствует свою смерть...» Эти слова, слово в слово, когда-то прозвучали на самых первых репетициях. Тогда ещё чужую для неё роль в двух словах объяснил режиссёр так: «В этом и есть суть Меркуцио — он словно чувствует приближение своей гибели, поэтому всё его поведение — крик души. За всем этим шутовским фасадом скрывается человек, который кричит о помощи.» И вот теперь это звучало из его уст. Нет. Она не могла этого допустить. «Я не позволю. Я не дам этой жизни оборваться. Пусть хоть весь мир обрушится, но я сделаю всё, чтобы изменить эту историю.» И в этот миг она поняла, что окончательно решилась на подвиг. Меркуция обняла его крепко, почти судорожно, будто боялась, что, если отпустит хоть на миг, то потеряет его навсегда. А он, к её удивлению, не попытался отшутиться, не вставил привычной колкости, не отстранился, а наоборот прижал её к себе ещё сильнее, так, что она услышала ровный, чуть ускоренный стук его сердца. Тёплая ладонь на её затылке двигалась размеренно, успокаивающе, пальцы скользили по коротким прядям её волос, другая рука мягко, но уверенно гладила по спине. Впервые за всё это, пусть и короткое, время их дружбы он позволил себе эту редкую, почти интимную тишину, в которой не было ничего, кроме заботы и поддержки. Он дал ей выплакаться, не прервал, не попытался заглушить её боль словами. Он просто был рядом. И в этом молчании было больше смысла, чем в тысячах его остроумных реплик. — Всё, Меркуция, успокойся, — наконец тихо сказал он, чуть отстраняясь, но не отпуская девушку. Его голос звучал мягко, но с той решительностью, которая не оставляла места возражениям. — Перестань. Я не люблю подобных зрелищ. Избавь меня от этого душераздирающего спектакля, — он взял её лицо в свои тёплые и сильные ладони, заставив поднять на него глаза. Меркуция почувствовала, как его пальцы осторожно стирают слёзы с её щёк. Взгляд парня был серьёзным, лишённым всякой иронии. В этих глазах плескалось неподдельное беспокойство, — Да что же это такое с тобой творится? Ладно… я буду здесь, с тобой, пока ты совсем не успокоишься. Обещаю. Она дрогнула от его слов, сердце сжалось ещё сильнее. — Я просто хочу, чтобы ты сегодня никуда не ходил, — выдохнула девушка, и голос её всё ещё срывался, — ни на какую площадь. Опасно здесь. Особенно... для тебя. Поверь мне. Он чуть нахмурился, явно ничего не понимая, но не спорил. — Не понимаю, о чём ты, не понимаю твоих страхов, — признался он с тихим, тяжёлым вздохом. — но сделаю, как ты хочешь. Прямо сейчас пойду домой, запрусь там, как мышь, на целый день и не выйду никуда. Лишь бы ты успокоилась и снова стала прежней. — голос Меркуцио стал мягче, даже чуть растерянным, — Ты ведь успокоишься? — спросил он, с надеждой, почти по-детски, заглядывая в её глаза. Она кивнула, едва справляясь с дрожью и вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Точно? — уточнил он, всматриваясь в неё так пристально, словно от этого ответа зависело всё. Она кивнула ещё раз и, собрав силы, попыталась изобразить улыбку. Слабую, но всё же улыбку. — Вот и хорошо, — выдохнул он с явным облегчением и наконец позволил себе чуть мягче улыбнуться, — Может, тогда вернёмся к обратно? А то Бенволио, поди, уже волосы на себе рвёт от беспокойства. — Давай. Думаю, они без нас и впрямь заскучали, — тихо согласилась она, поспешно вытирая влажные ресницы и щеки грубым рукавом камзола, будто стараясь стереть все следы своей слабости. — Вот теперь мне нравится твой настрой, — сказал он уже более привычно, с облегчённой живостью, похлопав её по плечу, — Ну, пойдём, моя плачущая синьорина. Он протянул ей руку и, сжав её ладонь в своей, помог подняться с земли, а затем повёл обратно на площадь. Идя рядом, Меркуция чувствовала, как внутри неё с новой силой пульсирует решимость. Да, он обещал остаться дома, но она знала его слишком хорошо. Долго сидеть взаперти он не сможет, его дух не выдержит неподвижности и тишины. Он всё равно выйдет. И тогда... всё случится, как написано в пьесе. «Нет. Я не позволю. Я найду способ. Запру его, отвлеку, совру, умолю — сделаю что угодно, лишь бы он не пришёл. А если придётся… я сама выйду на площадь. Я спровоцирую Тибальта, начну эту дуэль первой. Лишь бы не он. Лишь бы не Меркуцио.»