Глава 12 ✳ В схватке с тенью

Он бежал со всех ног, чтобы не забыть, повторял у себя в голове и отчаянно просил, сам не зная кого, чтобы успеть, не сбиться. Хан пулей вбежал в свою комнату, не снимая куртки. Обувь он небрежно бросил в прихожей. Дома никого не было. И, вероятно, родители вернутся ближе к ночи. Джисон уселся на пол и, нагнувшись, достал из под кровати запыленный блокнот. Бумага старая, помятая, помнящая все до мелочей. Та, что хранила слезы, улыбки, взгляды, голоса. И космос внутри него. Рука только успевала писать, дергаясь под натиском тысяч мыслей в один миг. Он писал, как сумашедший и совсем не замечал мир вокруг, который ощущался тогда как самое прекрасное, что у него есть. Ведь его миром стала Ли Хэ И. Лампу он так и не включил. Боялся, что стоит яркому освещению проникнуть в комнату, как всё его вдохновение испарится. Исчезнут звёзды, рифмы и музыка. Джисону было достаточно света фонарей за окном. Мелодия повторилась в голове уже сотню раз. Хан собирал ее по крупицам, вытаскивая наружу, будто собирал паззл. Никогда он ещё не ощущал этого столь сильно. Вдохновение. Хан Джисон, озаренный теплыми лучами звёзд, под которыми можно было вдоволь согреться, писал, и писал, и писал, изредка поглядывая в окно, чтобы убедиться: время не остановилось. Все, что у него было — текст. Музыка. Эхо чувств и глубина души юного музыканта. Когда он выливал свои чувства на бумагу без остатка, — те самые, которые он наконец ощутил, понял, осознал, — Джисон чувствовал, как из его груди льется пронзительный яркий свет, которого хватит всему миру. Как его покидает недосказанность. Как приятная слабость подступает к телу, и улыбка сквозит в лице. Ему хотелось написать про всё и всех. Превратить любимые лица и мгновения в ноты. Джисон хотел писать ещё больше о Хэ И, о детстве, что ещё не покинуло его полностью, о звёздах и космосе. Парнишку переполняли эмоции, и тогда он подумал, что может искренне заплакать от их избытка. Он ощутил это! Наконец-то! Он смог выразить то, что чувствует через бумагу и кривой спешный подчерк. Но самое главное — он смог передать свою душу в музыке. Сказать все как есть, ничего не тая. "Ненавижу этот мир, он сплошная трагедия. У меня не осталось никаких сожалений, но ты вся моя надежда. Только ты в великой тишине. Прошу, прибереги мои слёзы, когда я буду на грани. Будь рядом, когда снова замешкаюсь. Пожалуйста, вытащи меня из моей жизни. Спаси меня, вытащи отсюда. Дай мне дышать твоим воздухом, и тогда я спасусь". В каждом слове, в каждой строчке он видел Хэ И, стараясь передать ее образ как можно точнее. Она — та, кто спасает его из раза в раз. Она его воздух. Парень написал последние слова и поставил завершающую скрюченную точку. Затем наконец снял куртку и бросил к одиноко валявшейся меховой шапке на полу. В комнате царили полумрак и всеобъемлющая тишина. Та, которая ничего не требует взамен и дает возможность выдохнуть, наслаждаясь моментом. Пустота в пространстве не давила и тоже была не прочь позволить своему единственному собеседнику расслабиться. Воздух совершенно свободно поступал в легкие. Джисон улыбнулся от того, как же это прекрасно. Наслаждаться тишиной. Неподдельной. Настоящей! Той, что была благосклонна к нему в эту ночь. Эту смиренную тишину не нужно было заглушать. Даже музыка была бы здесь излишней. Парень сидел, подтянув к себе колени, какое-то время. Потом потянулся, чтобы положить под кровать блокнот на его законное место. На секунду он замер. Из тетради выпал старый фотоснимок, ещё со времён начальной школы. На нём Джисон лыбился во весь рот с огромными беличьими щеками и без двух передних зубов, а спину его подпирал парень ростом вдвое больше с тёмными кудряшками и глазами, как у Хана — подобные горячему шоколаду. — Сончжэ, — прошептал тихонько, словно боясь быть услышанным в этой, теперь уже кромешной, тишине, Джи. Парень, сидя на коленях, протирал пальцем его лицо, отгоняя пыль с выцветшей фотографии, и повторял в голове имя старшего брата. Только сейчас Хан осознал, как сильно скучал по нему все эти несколько лет. Он ведь даже не звонил ему. Не писал. Не давал и единого намека на то, где он и что с ним. Ушёл из дома и... Все. Даже родители заговаривали о старшем сыне редко. Будто и не было никогда в семье Хан никакого Сончже. Того, кто вечно просыпает будильники, подняв при этом на уши весь дом, жарит по выходным для всей семьи оладьи на завтрак и грозится защекотать младшего брата до смерти, если тот ещё хоть раз полезет рыться в его вещах. А в один из таких дней Сончжэ с родителями страшно поругались. Тогда ещё маленький и беззащитный Хан Джисон заткнул уши подушкой и спрятался за кроватью от всего мира. Сончжэ зашел в их спальню, спешно собрал вещи в негромадную спортивную сумку и ушёл. На прощание он обернулся к младшему и заглянул в его испуганные глаза. Во взгляде старшего мелькнуло то ли сожаление, то ли слезинка, но парень быстро смахнул проявление колких чувств, покинув дом. Больше Джисон его не видел. Раньше именно Сончжэ был гордостью семьи Хан, а Джисон был совершенно не против того, чтобы оставаться в тени и гордиться близким человеком. Сейчас же он был вынужден справляться за двоих, чтобы порадовать родителей. Чтобы они заметили его. Ценили. Принимали. Только сейчас поглощённый заботами о семье, учебе и музыке Хан осознал, насколько сильно он скучает по брату. По щеке скатилась одна теплая слезинка. Не горькая, а скорее соленоватая, как море. Бескрайний океан воспоминаний и теплых чувств заполонил его тело. Джисон взял в руки телефон. Долго решаясь, вдыхая воздух и выпуская наружу, он отыскал профиль Сончжэ. Переписка очищена. Пауза. Натяженная, долгая. И отчего-то мучительная. Палец дрогнул, и запись голосового сообщения началась. Хан только кашлянул от неожиданности. А что говорить? — П... Привет? — начал, запинаясь, парнишка и рукой зарылся в копну вьющихся после снега волос. — Как ты? На секунд пять он замер. Но палец продолжал намертво удерживать кнопку. — Сончжэ, — произнес брюнет, но так и не придумал, что сказать дальше. Так давно он не произносил это имя, что сейчас крутилось вихрем в голове. Взгляд блуждал по комнате: сначала по потолку, потом зацепился за акустическую гитару, а от неё плавно перешагнул к стеллажу с книгами. Каждый элемент напоминал ему о брате. — Хён, почему ты ушёл? Возвращайся скорее. Мне не хватает тебя, — в голосе слышался осадок горечи и сожалений. Парень говорил быстро, сбивчиво. Дрожащий от волнения голос не давал покоя. Хан не знал, что делает. Просто плыл по течению под названием чувства. Говорил только то, что подсказывало ему сердце. — Многое изменилось. Я всерьез хочу заняться музыкой. Ты бы поддержал меня, так ведь? — усмехнулся он, словно искал подтверждения в своих же словах. Каждое предложение выделялось красноречивым молчанием, которое громче слов твердило о тоске. — Наверное, я должен рассказать им об этом, не так ли? Вопрос был задан скорее себе, нежели брату. — Но... Хён, я боюсь, что... Что тоже с ними поругаюсь. Как ты. Я не хочу расстраивать их. Но и жить так тоже не могу. Только потом Джисон осознал, что произнёс это вслух. Когда слова, о которых он даже боялся думать, сорвались с его губ. Парнишка решил быстро переключиться на другую тему. — А еще у меня есть друзья, — в голосе просочилась оживлённая теплота. Та, которую разморозили. — Представляешь, теперь это не только Сынмин, — рассмеялся парнишка. — А ты говорил, что никто, кроме него терпеть меня не станет. — Сончжэ, ты хорошо питаешься? Не болеешь? Знаю, что задаю глупые вопросы. Но я беспокоюсь, — прибавил Джисон, опираясь всем телом на стену. Взгляд его был отсутствующим. Беспокойство — настоящим. — Теперь я понимаю, какого тебе было. Сейчас я на твоем месте, Хён, — голос перешёл на робкий шепот. Шутки и беспечность в тоне сменились серьезностью. Хан проглотил ком в горле и продолжил, склонившись к микрофону: — Возвращайся. Я больше не хочу быть их последней надеждой. Не хочу соответствовать их ожиданиям. Лицо сменяли эмоции одна за другой. Джисон тихонько всхлипнул. Спину подпирала холодная темнота. А впереди ждала неизвестность. — Но возвращайся не поэтому, — спешно поправился парень, коснувшись затылка. Теперь его голос звучал тепло и чисто. Пальцы теребили каштановые волосы. — А потому что здесь твой дом. И я скучаю. Очень. Парень выдохнул, и, подумав, что больше ничего не сумеет сказать, отправил голосовое сообщение. Не переслушивая. Заблокировал телефон и толкнул его подальше. Внутри стало спокойнее. После того, как Джисон произнёс вслух то, что копил долгое время, выплеснув весь ураган эмоций, осознав и отпустив, он смог выдохнуть весь тяжёлый воздух из потрескавшейся груди. Он больше не был запуганным, загнанным в угол мальчишкой без права на выбор. В ту ночь школьник был как никогда решителен. Хан Джисон настроился стать победителем в борьбе с самим собой. Отдалённо послышался щелчок замочной скважины. Ключ повернулся и дверь открылась, а в квартиру вошли родители Джисона. Коридор заполнился тихим шепотом. Хан одним рывком запрыгнул на кровать, накрывшись одеялом, и притворился глубоко спящим. Мама заглянула в комнату и, увидев безмятежное лицо сладко спящего сына, тихонько вышла на цыпочках с заботливой, хоть и уставшей, улыбкой на лице. Хан перевернулся на другой бок. Открыл в телефоне заметки и продолжил, лежа под одеялом, писать текст. На бумаге это получилось бы гораздо проще и быстрее, но он не должен выдать себя. Джисон беспрерывно писал ещё несколько часов. До самого утра. Только теперь с ещё большей уверенностью. Он обязан довести своё дело до конца. Писал о разном. Достал из себя все, что пряталось где-то в недрах подсознания и переселил в строки. То, о чем раньше боялся говорить. Чтобы это наконец оставило его. Тоска по брату, груз ответственности, новые неизведанные чувства. Все то, чего он сторонился и что томилось внутри него. Теперь же все это облеклось в слова, звуки, напоминающие космос и облеклось в клочки бумаги. Джисон уснул с улыбкой на лице и, проспав всего-то два часа, был бодрее обычного. Парнишка быстро привёл себя в порядок и бегом отправился в школу. Погода стояла морозная, отчего мало кто осмелился выйти на улицу. А Хан бежал, сломя голову и не замечал холода. Потому что внутри него горел огонь посильнее температуры на улице. Парнишка хотел как можно скорее поделиться хорошей новостью с друзьями.

***

— Сынмин! — окликнул парня Хан, заметив издалека. Сонный Ким в светлой пушистой шапке и тяжеленным рюкзаком медленно шагал, наступая на хрустящий снег. Подняв голову, он встретился взглядом с Джисоном. Лицо парня осталось безучастным, однако губ коснулось подобие улыбки, а в глазах мелькнуло тепло. Мин всегда был таким. Не поймешь, чего от него ожидать. Джисон давно привык. — Сынмин, — произнёс, он, когда, запыхаясь, остановился рядом с другом. Руками Хан облокатился на колени. — Я это почувствовал! Почувствовал! — произнёс он, не медля и без предисловий, сквозь борьбу за дыхание. На лице выросла полусумашедшая улыбка. В глазах засияли привычные для Кима звездочки. — Я написал песню! Я сделал это! — голос становился увереннее, как сталь, громче. — Я ведь говорил, — ответил Сынмин уже не так ровно, в глубине души испытывая счастье за друга, — что все получится. Ты молодец, — добавил он, похлопав Хана по плечу. Дружеский жест заставил парня улыбнуться ещё шире. Рядом есть те, кто ценят его усилия. И от этого хотелось стараться ещё больше.

***

Джисон, сидя в компьютерном кресле, болтал ногами, пока остальные молча просматривали текст песни. Новой песни. Которую Сынмин, как неофициальный их менеджер, предложил взять на школьный фестиваль. На репитиции они собирались дома у Рюджин, чтобы лишний раз не собирать аппаратуру. Мероприятие уже приближалось, но страха не было. Только предвкушение и неудержимая волна энергии. Из-за мыслей о скором выступлении, страха к экзаменам почти не осталось. Все мысли настроились на лучшее. И пускай это всего лишь школьное событие, друзья не считали его мимолетным эпизодом в своей жизни. Они знали: это станет для них чем-то важным. Запечатлится в памяти навсегда. Оставит глубокий отпечаток внутри. Такой, который обязательно напомнит о себе в будущем. Пятеро подростков жаждали того, чтобы поделиться своим космосом с другими. Каштановые прядки спадали на лицо, щекоча румяную кожу, отчего Хан поморщился. Парень уже несколько минут ждал, когда друзья, чьи лица сейчас казались непроницаемыми и сосредоточенными, вынесут свой вердикт. — Ну, — не выдержав, заговорил он. В горле пересохло. — Как? Норма... — Это же потрясно! — воскликнул первым Гаон, невольно перебив одноклассника. Одной рукой он активно жестикулировал, второй держал блокнот. От резкого движения ветхие страницы чуть не выпали. Хан впервые отдал свои записи кому-то для просмотра. Раньше для него показать свои черновики считалось чем-то несбыточным и до жути страшным. И когда парнишка решился на этот шаг, пожалел в первую же секунду, сдерживая порывы вырвать тетрадь, накрепко прижав к груди. А потом он увидел их улыбки. Гаона, Сынмина, Рюджин. Хэ И. Её одобрение отчего-то считалось особенно важным. — Супер! — добавила Рюджин, захлопав в ладоши. Хэ И показывала своё восхищение одобрительной улыбкой. — Ты молодец, — наконец решилась проронить рыжеволосая. Она сидела в противоположном углу комнаты от Джисона и старалась не смотреть в его глаза, но чувствовала на себе упорный и вместе с тем благодарный взгляд горячего шоколада. — Мелодию я не успел закончить. Сделаем это вместе? — предложил Хан. Гаон внёс свои коррективы и, надо отдать должное, без него мелодия не получилась бы такой яркой. Название тоже придумал Квак. "more than i like". Сынмин импровизировал на синтезаторе. В нём проснулось что-то то, чего Джисон пока еще не мог до конца понять. Ким даже в детстве в музыкальной школе не раз пытался хоть что-то почувствовать во время касания пальцами клавиш или исполнения вокальных партий, но каждый раз оставался ни с чем. Сердце его не билось чаще, как у друзей, при одном лишь упоминании музыки. Парень заставлял себя, старался всеми силами это изменить, но безуспешно. Он не знал, куда движется. Старался не думать об этом, но чувство вины за неспособность проявить симпатию хоть к чему-то мучило его. А сейчас все изменилось. С момента начала подготовки к фестивалю Ким переменился. Ранее почти безэмоциональный непроницаемый парень, которого невозможно было понять по выражению лица, стал бодрее, и хоть никому не говорил, прикасался к клавишам с большим желанием. Теперь у него тоже появилась мечта. Искры в глазах. Огонь внутри. Ким Сынмин наконец-то что-то почувствовал. Для Рюджин игра на ударных — способ сбежать из этого мира хотя бы ненадолго. От ударов барабанных палочек о мембраны она растворялась в мгновении, не слыша уже ничего кроме приятных стуков, которые раздавались в её голове. Хэ И широко улыбалась, подбирая партию баса к получившейся песне. А ведь она даже не догадывалась, что каждая строчка, каждое слово, каждый звук, растворяющийся в воздухе были всецело посвящены ей. Она пропускала через себя все еще крепнувшие, как молодое деревце, чувства Хан Джисона к ней, сама того не осознавая. Для неё музыка означала свободу. Ту, кто понимал её и всегда был рядом. Хэ И находила в этом свою отдушину. В обычной жизни она такая тихая и незаметная. Становится сложно поверить в то, что та яркая девушка с не менее ярким образом и улыбкой — один и тот же человек, что за пределами сцены. Басистка менялась до неузнаваемости и, кажется, наконец-то становилась собой. Уверенной, яркой и звёздной. Выпускала накопленные эмоции через струны баса и партии вокала. А Джисон... Для Джисона музыка была всем миром. Ни больше, ни меньше. Настоящей минивселенной со своими звездами и кометами. Когда он слышал ее, не замечал больше никого и ничего. Хан Джисон слишком боялся разлюбить музыку. А потому дорожил каждым звуком гитары. Музыкой для него были мгновения, вечность, люди рядом. Все, что исцеляло его и заставляло почувствовать себя живым. — Стойте! — воскликнул вдруг Хан посреди игры. Музыканты прогоняли ещё незавершенную песню в третий раз, чтобы выявить несовершенства и исправить их. Музыка резко стихла. Несколько пар глаз непонимающе уставилась на парнишку в ожидании. — Нужно поменять мелодию в бридже перед последним припевом. Здесь поёт Хэ И, и нужно, чтобы было хорошо слышно её. Её голос... — он уставился в потолок, подбирая необходимое слово, — хрустальный! Чтобы выделить его нужно, чтобы остальные инструменты играли приглушенно. Сынмин с восхищением смотрел на друга, который горел идеей. Хан судорожно, самозабвенно размышлял вслух, словно с самим собой, и раздавал указания. — Рюджин, убери биты в этой части, а Сынмин с Гаоном, понизьте громкость. Я тоже перестану играть, — распорядился он и деловито занял своё место, пока Ли осознавала, что происходит. — Хэ И, — теперь парнишка обратился к ней, — твой завораживающий голос будет выделяться на фоне тишины. Мы сделаем переход от громкого и энергичного к плавному и нежному. — Диминуэндо, — подытожил Мин, коснувшись в задумчивости пальцами подбородка. — Хм, мне нравится. Это может сыграть свою роль в привлечении внимания. Все в ожидании уставились на девушку, забившуюся в угол. Руками она обхватила себя за плечи, словно пытаясь защититься. Слишком много внимания к её персоне. — Я... Я попробую, — смогла только проронить она. Её строчка — "скажи мне, что ты любишь меня чуть больше, чем я тебя". В бридже она повторяется несколько раз. Хэ И бы тоже хотелось этого. Чтобы кто-то любил её чуточку больше, чем она. Чтобы не одна девушка отдавала всю себя без остатка. Ей хотелось быть частью чего-то большего. Быть для кого-то хрупким и нежным цветком. Чтобы этот кто-то вытащил девушку из её жизни и вдохнул в неё свежий воздух. Ей казалось, что Джисон вывернул её душу наизнанку и изобразил в песне. Щеки забились румянцем, а сердце отчётливо стучало в ушах. Рыжеволосая не хотела приковывать внимание к себе. Она — басистка, тихая, едва заметная часть большого созвездия. Если она светит ярко, это только так кажется. Почему же... Почему Джисон в нее верит? Девушка согласилась только потому что он настоял. Парень даже не спрашивал, когда с Гаоном они распределяли партии на всех. — Все получится, — заверил еще раз Джисон, глядя в её темные, как бездна глаза. Нежный, как бархат, голос придал ей смелости. Сейчас девушка не сумела ответить взгляда. Застыв, она смотрела на его полное огня и страсти лицо пару секунд, потом улыбнулась. Теперь рыжеволосая кивнула с большей решимостью. Они начали играть. Всю песню мысли блуждали где-то не здесь. В ожидании сольной партии. Пальцы не дрожали. Девушка превосходно справлялась с басом, подстраивая звук под остальных. Только это помогало успокоиться. И редкие взгляды Хана, обращённые на неё. Незаметно они подобрались к части Хэ И. Рюджин отвела палочки в сторону, Гаон замедлился, Сынмин вслед за ним убавил громкость. Казалось, никто даже не дышал, чтобы не спугнуть гармонию. Хан Джисон замер, плененный нежным завораживающим голосом. Девушка пела по-прежнему тихо, так, что приходилось внимательно вслушиваться. Громче она не могла — связки не поддавались. Но то, каким хрустальным был её голос, проникающим в душу и достающим оттуда самые тихие, но счастливые моменты, заставляло сердце биться чаще. Этот голос однозначно запомнился всем. Но больше всех — Хан Джисону. Первые секунды после окончания партии басистки, тот не сразу сообразил, что настал его черед. Завис, глядя в одну точку, не в состоянии пошевелиться. А, начав играть, он вновь погрузился в этот мир звуков, который был его своеобразным пластырем для всех ран.

***

Хан, склонившись, стоял в коридоре у дверного проёма так, чтобы родители, сидевшие в гостинной, не видели его. Тусклый свет лампы, еле слышно работающий телевизор, скрип мебели. Все в этом уверяло Джисона в том, что он обязан отступить. Но должен ли он? Может ли он отказаться от мечты? Юный музыкант не мог больше скрываться. Хан Джисон не хотел никого обманывать. Сегодня он решился рассказать всё родителям. Как есть. Ничего не тая. Может, они не поймут его... Ну и пусть! Это его последняя попытка... Мышцы напряглись. Руки в карманах сжались. В ушах отчётливо доносился гул беспокойного сердца. В голове послышался голос. Тот, что он уже слышал сегодня. Тихое и безмятежное пение Ли Хэ И, её короткое, еле ощутимое дыхание. Девушка, сама того не осознавая, придала ему решимости. В горле стоял ком. Парнишка насилу проглотил его, коротко выдохнул, и на ватных ногах зашел в комнату. Он справится. Он отстоит свою мечту. — Мам, пап, — произнёс он тихо, не своим голосом, как только ступил в дверной проём. Снова глубокий вдох. Снова тяжёлый выдох. — Вы придете на мое выступление на зимнем фестивале? В эту пятницу. Повисла тишина. На новостную программу никто больше внимания не обращал. Господин с госпожой Хан молча уставились на сына. Казалось, у мамы глаза выпадут из орбит. — Я занимаюсь музыкой уже давно. И хочу продолжить, — добавил Джисон, переминаясь с ноги на ногу. Руки он отвёл за спину, легонько пощипывая, чтобы сбавить напряжение. — Сынок, что ещё за выступление? — вышел первым из ступора отец. Голос его был твердым и холодным, как сталь. Задав вопрос, мужчина подался вперед, сложив руки в замок. Взгляд его всегда казался суровым. Пронзительным. Иногда Джисону даже становилось страшно, когда он сталкивался с этими холодными карими глазами. — Мы ведь уже это обсуждали с тобой... — подхватила мама, больно надавливая, но Джисон невольно перебил её. — Да, но я не договорил, — сказал он, и сердце, которое до этого кричало в ушах, затихло. Остановилось. Вступилась тишина, от которой стало еще страшнее. Внутренности дрожали. — Я не могу быть вашим трофеем всегда. Не могу делать только то, что хотите вы. Я тоже хочу распоряжаться своей жизнью. Голос был уверенным, хотя внутри все сотрясалось от показушной смелости. Он наконец решился. Внутренний долголетний протест вырвался наружу. Он не гордость семьи. Но он все еще её часть. — Я скоро уеду, — продолжил, отдышавшись, брюнет. — Я буду учиться заграницей, как вы того хотели. Я не могу думать только об учебе. Знаю, как это важно, но стремление быть лучшим убивает меня. Дайте же мне насладиться своей молодостью. Разве вы не видите, как это важно для меня? — голос дрогнул, повиснув в пространстве. Тем не менее, Хан продолжал, оставляя в воздухе следы сказанных слов: — музыка — больше, чем просто хобби. Это не звуки, это то, что течет по моим венам, мам! Пожалуйста, поймите это. Время будто остановилось. Никто в следующие полминуты и слова не проронил. Джисон, истратив весь запас смелости, тихо вышел из комнаты, оставляя позади ошарашенных такими заявлениями родителей. Сколько это копилось в его душе и как же хорошо ему стало сейчас! Он больше никому не врал. Он признался. Сказал о своих чувствах. Хан Джисон больше не боялся о них говорить. И это оказалось потрясающе! Правда, что он осмелился озвучить в этих давящих стенах оказалась сильнее беззвучного крика в глубине души. Только сейчас, когда парень зашел в комнату и неслышно закрыл за собой дверь, опустившись на прохладный пол, он понял, как дрожал голос и как трясло каждую клеточку его тела. Побелевшие пальцы болели. Кулаки он всё же сжал слишком сильно. Но он чувствовал себя самым настоящим победителем. Победителем в схватке с собственной тенью.