Пулевой Контакт.

— Ебанный рот! Выстрел грохочет в замкнутом пространстве, закладывая уши. Старик дёргается, хватается за грудь и грузно оседает на стол, опрокидывая лампу. Комната погружается во мрак, лишь тусклый свет из коридора выхватывает очертания падающего тела и облако пыли, поднявшееся от удара. Я оборачиваюсь. В дверном проёме, за нашими спинами, стоит отряд. Шестеро. Все в одинаковых тёмных масках, скрывающих лица, в добротной, хоть и потрёпанной экипировке. Не дроны. Люди. И судя по тому, как слаженно они держат оружие — обычные, без нейронаворотов пистолеты, — люди подготовленные. Тень и Марина уже вскинули свои стволы, но численный перевес не на нашей стороне. Стоит только дёрнуться, и нас положат раньше, чем мы успеем выстрелить. — Оружие на пол. Медленно. Без резких движений, — раздаётся спокойный, с ленцой голос. Тот, кто говорит, стоит чуть впереди остальных. Маску он не снял, но по осанке, по тому, как держится, сразу ясно — старший. Высокий, плечистый, но не перекачанный. Двигается экономно, без суеты. Я таких типов знаю. Опасные. Он не дёргается, не орёт, не размахивает пушкой, как Рома, пытаясь показать власть. Ему это не нужно. Власть чувствуется в каждом жесте, в каждом скупом движении. Я медленно опускаю пистолет на пол. Тень и Марина, поколебавшись, следуют моему примеру. Старший кивает своим, и один из отряда тут же подходит к телу старика, проверяет пульс, оттаскивает в сторону, словно мешок с мусором. — Какого хрена? — вырывается у меня. Не от страха. От непонимания, что, блять здесь происходит?! — Мы сюда шли за выжившими. Вы зачем его грохнули? Старший неспешно подходит ближе, попутно убирая пистолет в кобуру на бедре. Жест настолько будничный, словно он не только что человека завалил, а с утренней пробежки вернулся. Останавливается в паре шагов от меня, смотрит. Даже сквозь прорези маски чувствуется — оценивает. Не как баба мужика, а как боец бойца. — Выжившие, говоришь? — его голос звучит глухо из-под маски, но интонации чёткие, с лёгкой хрипотцой. — Этот «выживший» три дня назад сдал Сети группу из восьми человек, когда те попытались укрыться в подвале книгохранилища, они пришли к нему за помощью, а он навёл на них патруль. Мы нашли их чипы, точнее, то, что от них осталось, когда Сеть выпотрошила носителей. Он говорит об этом так, словно рассказывает прогноз погоды. Без злости, без пафоса. Просто констатирует факт. И от этого мороз по коже сильнее, чем если бы он орал. Я перевожу взгляд на тело старика. «Книжный Червь», значит: пароль, ловушка, долбаный предатель, который заманивал выживших, как мотыльков на огонь, и сдавал их Сети. Возможно, за паёк, возможно, за обещание сохранить его шкуру. Сука. — Допустим, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Допустим, этот урод заслужил пулю, но вы кто такие? И какого хрена вы здесь делаете? Старший молчит пару секунд, потом поднимает руку и стягивает маску, под ней оказывается лицо, которое меньше всего ожидаешь увидеть в этом аду, лет тридцать с небольшим, тёмные волосы, явно стриженные самостоятельно, но, сука, как-то так, что выглядит это до отвращения хорошо, не модельная стрижка, нет, модельных здесь давно не водится, но что-то такое, что заставляет подумать: этот мужик знает, как выглядеть достойно, даже когда мир катится в пропасть. Черты лица резкие, волевые, подбородок упрямый, на скуле, тонкий шрам, старый, побелевший от времени. Глаза серые, холодные, с прищуром человека, который привык оценивать риски быстрее, чем среднестатистический долбаёб успевает моргнуть. — Дмитрий Макаров, — представляется он. Без «командир», без «лидер», без пафосных титулов, которыми так любит разбрасываться Барский, просто имя. — Мой отряд идёт на север, у нас там база, по пути чистим город от таких вот «книжных червей» и прочей мрази, которая помогает Сети. Вы, я так понимаю, не местные? Вопрос с подвохом, он сканирует меня взглядом, считывает экипировку, оружие, понимаю, что если сейчас соврать, он учует ложь за версту, но и выкладывать всё как на духу нельзя. Барский удавится, если я приведу в штаб отряд незнакомцев, которые только что хладнокровно расстреляли человека. Даже если этот человек, был повстанцем, вражиной супостатской, предателем, работающим в угоду Сети. — Странники, — говорю я, выдерживая его взгляд. — Движемся на юг, ищем припасы и уцелевших, услышали сигнал, решили проверить. Ошибка вышла. Макаров чуть заметно усмехается. Не верит, но и не давит, пока что, — Странники, значит, — тянет он, обводя взглядом Марину и Тень. — Странники, у которых военная выправка, оружие заводской сборки и хвалёный протокол «Криптограф-47» для перехвата сигналов. Либо вы очень хорошо экипированные странники, либо, — он делает паузу, — вы держите меня за идиота. Тишина становится густой, как болотная жижа, я чувствую, как Тень напрягается за моей спиной, Марина, кажется, задержала дыхание, если сейчас начнётся перестрелка, у нас нет шансов. Шестеро против троих, в замкнутом пространстве, с одним выходом, который перекрыт. — Мы не враги, — говорю я спокойно. — Мы действительно пришли на сигнал, думали, здесь выжившие, про старика не знали. Спасибо, что убрали его, теперь мы пойдём своей дорогой, а вы, своей. Макаров смотрит на меня долгим, изучающим взглядом, потом переводит взгляд на своих людей, один из них, тот, что пониже ростом, с нашивкой медика на рукаве, что-то говорит ему вполголоса. Макаров кивает и снова поворачивается ко мне. — Ты сказала «ищем уцелевших», — он выделяет последнее слово. — Вы кого-то конкретного ищете? Вот тут я понимаю, что врать бесполезно. Этот мужик, блять, как рентген, он видит то, что другие упускают, и если я сейчас скажу «нет», он просто развернётся и уйдёт, а нам нужны союзники. Даже такие мутные, как этот отряд, потому что если София действительно где-то здесь, одной нашей группой её не найти и не вытащить, я вздыхаю, принимая решение, которое, скорее всего, аукнется мне позже выносом мозга от Барского. — Девушка, — говорю коротко. — Двадцать с небольшим. Светлые волосы. Могла прятаться где-то в этом районе. Мы потеряли с ней связь во время атаки, есть информация, что она могла быть в библиотеке. Макаров переглядывается со своими. Я не вижу их лиц под масками, но чувствую, что-то изменилось, он снова смотрит на меня, и в его глазах появляется что-то похожее на интерес. — Светлые волосы, говоришь. Любительница книг? — Можно и так сказать, — осторожно отвечаю я. — Кажется, мы видели кого-то похожего, — говорит Макаров и кивает в сторону дальнего конца сектора. — Там, за старыми архивами, есть глухая стена, когда мы сканировали помещение, тепловизор показал аномалию, кто-то живой за кладкой, мы как раз собирались проверить, когда услышали вас. Сердце пропускает удар. София. Жива. Или, по крайней мере, была жива, когда эти ребята проходили мимо. — Ведите, — говорю я, поднимая пистолет с пола и убирая его в кобуру. — Если это она, я ваша должница. Макаров усмехается снова, на этот раз чуть шире. — Должница. Хорошее слово. Запомню. Мы идём через лабиринт стеллажей, переступая через горы рассыпавшихся книг и обломки мебели. Отряд Макарова движется слаженно, без лишних команд, видно, что они давно вместе, прикрывают друг друга, проверяют углы, не теряют бдительности. Профессионалы, такие на дороге не валяются, и это настораживает ещё больше. Кто они? Откуда? Почему я никогда о них не слышала? Штаб Барского считался единственным крупным убежищем в этом районе, по крайней мере в этом городе, или вообще стране, но если есть другие… — Здесь, — Макаров останавливается перед глухой стеной в конце узкого коридора. Стена выглядит как обычная кирпичная кладка, старая, покрытая плесенью и копотью, никаких признаков потайного хода, но тепловизор не врёт. Макаров подзывает одного из своих, здоровяка с инструментальным поясом. — Вскрывай. Здоровяк подходит к стене, достаёт откуда-то из недр экипировки допотопный ломик и монтировку, никаких плазменных резаков, никаких нейро-отмычек, старая добрая сталь, в мире, где любая электроника может быть взломана Сетью за секунды, такие инструменты, на вес золота. Он начинает работать, кирпичи поддаются с глухим скрежетом, я стою в стороне, скрестив руки на груди, и молюсь всем богам, в которых не верю, чтобы за этой стеной была она. Живая. И чтобы мне не пришлось возвращаться в штаб с телом. Проходит минут десять. Здоровяк отваливает последний кирпич, и за стеной открывается небольшая ниша, тёмная, сырая, но достаточно просторная, чтобы в ней мог поместиться человек, я делаю шаг вперёд, заглядываю внутрь, и вижу её. София сидит в углу, поджав колени к груди, грязная, растрёпанная, с безумным взглядом, но, сука, живая! Рядом с ней валяется потрёпанная книга, кажется, та самая, из-за которой мы чуть не сдохли в прошлый раз. Увидев меня, она вздрагивает, и её глаза наполняются слезами. — Оксан… Оксан, это ты… Я думала, вы не придёте… Я думала, всё кончено… — Тихо, тихо, — я приседаю на корточки и протягиваю ей руку. — Вылезай давай. Живо. Пока эти стены не рухнули нам на головы. София хватается за мою руку, как утопающий за соломинку, я вытаскиваю её из ниши, ставлю на ноги, она шатается, видимо, провела в этой дыре слишком много времени без еды и воды. Марина тут же подхватывает её с другой стороны. — Это она? — спрашивает Макаров, разглядывая Софию, е его голосе нет ни восхищения, ни удивления, только деловая оценка. — Она, — подтверждаю я. — Спасибо. Без вас мы бы её не нашли. — Сочтёмся, — бросает он и разворачивается к своим. — Выдвигаемся. У нас ещё два сектора на проверку. Он уже готов уйти, но я останавливаю его. — Макаров. Погоди. Он оборачивается, вопросительно поднимая бровь. — Есть предложение. Мы идём в наше убежище, оно недалеко, в старом университете, там безопасно, есть еда, вода, медикаменты, оружие. Если вы поможете нам доставить её туда, — киваю на Софию, — мы можем обсудить сотрудничество, временное убежище для вас и ваших людей, обмен припасами, информацией, в конце концов в этом ебаном мире лучше держаться вместе. Макаров молчит, его люди замерли в ожидании, я чувствую, как Тень и Марина сверлят меня взглядами, наверное, думают, что я спятила, тащить в штаб незнакомцев, которые только что убили человека у нас на глазах? Но, блять, у нас нет выбора! София еле на ногах стоит, если на нас нападёт патруль, мы не отобьёмся, а эти ребята бойцы, хорошие бойцы, и если они согласятся, у нас будет шанс добраться до дома живыми. — Убежище, говоришь, — тянет Макаров, испытующе глядя на меня. — И сколько вас там? — Достаточно, чтобы это было безопасно, — уклончиво отвечаю я. — И достаточно, чтобы мы могли быть полезны друг другу, большего пока не скажу, сам понимаешь секретность. Он хмыкает, я ему нравлюсь, это видно, не как женщина, как тактик как человек, который не выкладывает все карты сразу. — Ладно, — говорит он наконец. — Проводим вас до вашего убежища, дальше посмотрим. Мы выдвигаемся из библиотеки тем же путём, каким пришли, только теперь нас больше. Отряд Макарова прикрывает тылы и фланги, двигаемся быстро, но осторожно. София идёт в центре группы, поддерживаемая Мариной, периодически она бросает взгляды на Макарова, сначала украдкой, потом всё более откровенно, я замечаю это краем глаза, но не комментирую. Не сейчас. Сейчас важно добраться до штаба. Мы проходим заброшенный парк, минуем остов сгоревшего автобуса, сворачиваем в переулок, и тут нас настигает засада. Первым их замечает Тень, резкий свист, и мы все падаем на землю, вовремя, над головами проносится очередь из автоматического оружия, не дроны. Люди. Макаров орёт своим: — К бою! — наступает сущий кошмар. Я перекатываюсь за перевёрнутый мусорный контейнер, выхватывая пистолет, краем глаза вижу, как люди Макарова рассредотачиваются, занимая позиции, профессионалы, мать их! Действуют без паники, София, слава всем богам, вместе с Мариной укрылась за грудой обломков, из переулка высыпает с десяток вооружённых ублюдков. Мародёры. Грязные, озверевшие, с голодными глазами, они нападают без тактики, просто прут напролом, надеясь задавить числом, первого я снимаю точным выстрелом в голову, второго в грудь, третий падает от выстрела кого-то из отряда Макарова. И тут я вижу, как один из мародёров, засевший на крыше, целится в Макарова, тот не видит его, он занят, прикрывает своего раненого бойца. — Макаров! — ору я, но он не слышит. Времени на раздумья нет, я срываюсь с места, бегу к нему, на ходу вскидывая пистолет, мародёр на крыше нажимает на спуск, я прыгаю. Пуля, предназначавшаяся Макарову, входит мне в левое плечо, боль адская, словно раскалённый штырь провернули в суставе. Я падаю на Дмитрия, сбивая его с ног, он успевает подхватить меня, затаскивая за укрытие. — Ты… — он смотрит на меня, на кровь, заливающую рукав, на моё перекошенное от боли лицо. — Зачем?! — Потом… разберёмся… — цежу я сквозь зубы, пытаясь не вырубиться. — Убери… этого… на крыше… Он кивает, без лишних слов высовывается из-за укрытия, делает два выстрела, слышится крик, звук падающего тела. Мародёр на крыше готов. Бой продолжается ещё несколько минут, Макаров наклоняется ко мне, быстро осматривает рану. — Плечо, пуля прошла навылет, повезло, правда крови много, красавица, — пытается отшутится он, прикрывая, блять, очевидные факты! Заметив моё скептическое выражение лица, он сразу же становится серьёзным, создается ощущение, как будто мы находимся не на поле боя, а в ебаном театре, где можно разыгрывать сценарий по своему усмотрению, ну давай ромео, включи еще романтика, и засоси меня как следует! Ну подумаешь, нас слева и справа хуярят, че такого?! Через несколько минут, переборов себя, я беру под контроль свои эмоции и понимаю, что сейчас мои чувства и лишние слова могут повлиять не только на меня, но и на моих друзей и на судьбу Софы. Я успокаиваюсь. — Дойду, — я рывком поднимаюсь на ноги, игнорируя боль, мир плывёт перед глазами, но я держусь, нельзя показывать слабость, ни перед своими, ни перед чужими. Макаров смотрит на меня с чем-то вроде уважения. — Ты психованная, — говорит он. — Сама знаю, — отвечаю я. — Пошли. Тут недалеко. — Я делаю несколько точных выстрелов, несмотря на численное превосходство противника, потеряв своего лидера, или как его ещё называют, мородёры отступают, те же, кто поддался жадности в попытке доказать свое превосходство, погибают от выстрелов с других флангов. Оставшийся путь до штаба я прохожу на чистом упрямстве, каждый шаг отдаётся болью в плече, кровь продолжает сочиться, пропитывая рукав, но я стискиваю зубы и иду, не опираюсь ни на кого, не прошу помощи. Макаров пару раз пытается подставить плечо, но я отмахиваюсь. Сама. В штабе меня встретит мама, и если она увидит, что меня несут, у неё будет истерика. Оно мне надо? Когда мы подходим к бронированной двери университета, Рома, как всегда, начинает бычить. — Кого это ты притащила? Протокол, Оксана! Идентификация! — Ром, открой дверь, — говорю я устало. — Это союзники, они помогли нам найти Софию, и если ты сейчас не пропустишь нас внутрь, я тебе лично этот протокол в глотку засуну. Дверь открывается, мы заходим в штаб. Шестеро людей Макарова и мы вчетвером. Усталые, грязные, но живые, софия, увидев знакомые стены, выдыхает и чуть ли не плачет от облегчения. Барский уже бежит к нам, его лицо сияет, как начищенный самовар, когда он видит «Искру» целой и невредимой. — София! Ты жива! Я знал! Я верил! — он обнимает её, чуть не задушив в объятиях, и начинает тараторить про пророчество, про судьбу, про великое будущее. София слушает его вполуха, её взгляд то и дело возвращается к Макарову. Я стою в стороне, привалившись плечом к холодной бетонной стене, и наблюдаю за этим цирком, в бункере поднимается суета. Лена уже бежит с аптечкой, расталкивая зевак, кто-то кричит, чтобы принесли воды, кто-то тащит одеяло, Софию усаживают на стул, начинают осматривать, ощупывать, причитать над ней, как над хрустальной вазой, которую чуть не разбили. Идеальный момент, лучше не попишешь, я юркаю за угол, а дальше маршрут прост, добраться до… — Оксана!!! — внезапный детский крик обрывает мои мысли, кто угодно, но только не он. — Ты ранена…? — спрашивает пронырливый мальчиуган, осматривая меня с ног до гловы. — Нет, конечно, — усмехаюсь, я, говорила мне тетя, поступать в актрисы, дура не послушала. — Все хорошо, Коль, там надо помочь Софии, сможешь? Он кивает, и я смотрю, как его щуплая фигурка скрывается за поворотом, туда, где до сих пор стоит гул встревоженных голосов, где Барский, наверное, уже возносит хвалу небесам за возвращение «Искры», где Лена хлопочет над этой блаженной, промокая её лоб какой-нибудь целебной примочкой. Я выдыхаю, воздух в штабе спёртый, пахнет сыростью, потом и старыми книгами, сейчас он кажется почти сладким после пороховой гари переулка. Так Вишневская, потом подышишь, сейчас надо собраться, так задача проста: Лаборатория. Третий этаж, восточное крыло. Мама сейчас наверняка внизу, вместе со всеми остальными, обхаживает эту несносную девицу, значит, у меня есть время, минут пятнадцать, может, двадцать, если повезёт. Дел-то — расплюнуть. Найти аптечку, зашить себя, убрать следы, как в старые добрые времена, когда я ещё училась на кибернетика, а по вечерам практиковалась в полевой хирургии на себе и на таких же безбашенных сокурсниках, которым вечно не хватало адреналина. Лестница встречает меня тишиной и запустением, третий этаж пострадал во время последней атаки сильнее, чем я думала, часть потолка обвалилась, засыпав коридор грудой бетонных обломков и покорёженной арматуры. Приходится перелезать, огибая острые края, каждый рывок отдаётся в плече новой вспышкой боли, перед глазами плывут чёрные точки, стискиваю зубы так, что, кажется, вот-вот раскрошится эмаль. Не хватало ещё тут грохнуться в обморок, вот смеху-то будет, нашла героиня, блять, способ помереть, истечь кровью в старом университетском коридоре, в паре метров от спасительной лаборатории, пока весь штаб празднует чудесное спасение своей драгоценной «Искры». Дверь в лабораторию, к счастью, оказывается не заперта, мама, как всегда, забыла закрыть за собой, видимо, слишком торопилась, услышав шум внизу. Захожу внутрь, прикрываю за собой дверь, здесь пахнет химикатами, спиртом и чем-то ещё, старым пластиком, наверное. В углу мерцает тусклый аварийный светильник, питающийся от автономного генератора, этого света достаточно, чтобы разглядеть ряды колб, штативов и, главное, заветный белый шкафчик с красным крестом на дверце. Аптечка. Моя спасительница. Я стягиваю с себя куртку, ткань прилипла к ране, и каждый сантиметр приходится отдирать с мясом, ругаюсь сквозь зубы, грязно, длинно, с наслаждением. К чёрту приличия, меня здесь никто не слышит. Левое плечо выглядит паршиво, пуля действительно прошла навылет, оставив аккуратное входное отверстие спереди и рваную, кровоточащую дыру сзади, края раны уже начали темнеть. Сука! Нужно шить. Открываю шкафчик, инты, антисептик, хирургическая игла, нить, всё на месте. Спасибо маминой педантичности, она всегда держит лабораторию в идеальном порядке, даже сейчас, когда мир летит в тартарары. Я выкладываю инструменты на стол, зажигаю спиртовку, чтобы прокалить иглу, руки немного дрожат, но это не от страха, от боли и потери крови. Ничего, справлюсь. Не впервой. Стаскиваю остатки рубашки, остаюсь в одном спортивном топе, рана открыта, обильно смачиваю ватный тампон антисептиком и, задержав дыхание, прижимаю его к ране. Мир взрывается белой, ослепляющей болью, на мгновение я теряю зрение, слух, обоняние всё, что возможно потерять, только шипение, вырывающееся из моего горла, напоминает мне, что я ещё жива. Когда зрение возвращается, я вижу в отражении стеклянной дверцы шкафчика своё лицо, бледное, перекошенное, с закушенной до крови губой. Красавица, ничего не скажешь, беру иглу, нить заправлена, узелок завязан, самое сложное, сделать первый прокол, когда знаешь, что за ним последует. Я заношу иглу над раной и… — Я, конечно, понимаю, что ты девушка самостоятельная, но это уже перебор. Голос раздаётся от двери так неожиданно, что я едва не роняю иглу на пол. Макаров. Он стоит, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди, его холодные серые глаза внимательно изучают меня с явным интересом и если уж честно, с плохо скрываемым любопытством. Меня, блять, полуголую, окровавленную, с иглой в руке, склонившуюся над собственной раной как заправский патологоанатом, который случайно попал на собственное вскрытие. — Какого хрена ты здесь делаешь? — рычу я, пытаясь прикрыться, получается плохо, впрочем, ему, кажется, всё равно, смотрит он не на моё тело, а на рану. Оценивает. — Шёл за тобой, — отвечает он спокойно, отлипая от косяка и делая шаг в комнату. — Увидел, как ты слиняла, пока все вокруг твоей «искры» хороводы водили. Решил проверить, не истекла ли ты где-нибудь кровью замызганом в углу. И, как вижу, не прогадал. — он подходит ближе, бесцеремонно берёт меня за подбородок и поворачивает голову к свету, разглядывая мой лоб. — Зрачки в норме, взгляд сфокусирован. Уже хорошо, а теперь дай сюда. — прежде чем я успеваю возразить, он забирает у меня из рук иглу, его пальцы касаются моих, тёплые, сухие, совершенно не дрожащие. У него, в отличие от меня, руки не трясутся. — Ты что, шутишь? — я пытаюсь отобрать иглу обратно, но он убирает руку за спину, глядя на меня сверху вниз. — Я сама справлюсь. Отдай. — Справишься ты, как же, — фыркает он, — Ты в зеркало себя видела? Ты бледная как простыня покойника, руки ходуном ходят, заденешь артерию, и я буду иметь счастье лицезреть твой хладный труп, а мне бы этого не хотелось. — С каких это пор тебя волнует моё здоровье? — я криво усмехаюсь. — Мы знакомы-то всего пару часов. — А я коллекционер, — отвечает он с абсолютно серьёзным лицом, пододвигая к столу табурет, — Коллекционирую редкие экземпляры, психованные девицы, которые бросаются под пули ради малознакомых мужиков, попадаются не каждый день. Будет обидно, если такой экспонат скоропостижно скончается от некачественно наложенного шва. — он усаживает меня на табурет, а сам встаёт сзади, берёт со стола прокалённую иглу и снова смачивает тампон антисептиком. — Будет больно, — предупреждает он. — Я в курсе, — сквозь зубы отвечаю я, вцепляясь пальцами в край табурета. Он начинает шить, и, надо признать, делает это хорошо, руки у него уверенные, движения точные, без лишней суеты, чувствуется опыт, не иначе, тоже не раз и не два штопал себя и своих бойцов в полевых условиях. Игла входит в кожу, нить стягивает края раны, больно, но терпимо, по крайней мере, я точно знаю, что шов будет ровным и не разойдётся при первом же резком движении. Мы молчим. Только наше дыхание нарушает тишину лаборатории, его, ровное, спокойное, моё, чуть более частое и поверхностное. — Ты всегда такая, да? — спрашивает он, не прерывая работы. — Какая? — не оборачиваясь, бросаю я. — Бросаешься на амбразуру, не думая о последствиях.У тебя инстинкт самосохранения отсутствует напрочь или ты просто суицидница со стажем? — А ты всегда такой? — парирую я вопросом на вопрос. — Задаёшь слишком много вопросов человеку, с которым знаком пару часов? — Привычка, — усмехается он за моей спиной. — Старая, профессиональная, я люблю понимать, с кем имею дело, а ты — задачка непростая. — Я простая, — отвечаю я. — Просто не люблю, когда убивают людей, которые могут быть мне полезны, в библиотеке это был ты и твои бойцы, ты был полезен, чтобы найти Софию, а в переулке… — я делаю паузу, — ты был полезен, чтобы отбиться от мародёров, и помочь мне довести всех живьем до этого богом забытого места. Видишь, чистый прагматизм. — То есть ты заслонила меня от пули из чистого прагматизма? — в его голосе слышится откровенная ирония. — Именно, потерять командира отряда в разгар боя, тактический просчёт, мой внутренний тактик этого бы не пережил. Он издаёт короткий смешок, почти смех, но не совсем, скорее, сдержанное одобрение. — Логично, — говорит он, делая последний стежок и завязывая узел. — Мне нравится ход твоих мыслей, в этом мире слишком много людей, которые действуют на эмоциях, и слишком мало тех, кто пользуется головой. Готово. — он отрезает нить и аккуратно накладывает на шов марлевую повязку, закрепляя её пластырем. Отходит на шаг, любуясь своей работой. — Жить будешь, шрам останется, но он тебе к лицу, будет гармонировать с твоим характером. — Спасибо за комплимент, — я осторожно вращаю плечом, больно, но уже не так, как раньше, движения стали более свободными. — Откуда такие навыки? Ты врач? — Нет, — он качает головой, — Просто жизнь заставила, в нашем мире каждый сам себе немного врач, немного механик, немного убийца. Универсальные солдатики, блять. — он отходит к столу, берёт флакон с антисептиком, нюхает, морщится, ставит обратно. — У вас тут богатая лаборатория, — замечает, обводя взглядом стеллажи с колбами и реактивами. — Химики есть? — Мама, — коротко отвечаю я. — Она биохимик, и я, по образованию, кибернетик, так что по железу и по мясу кое-что понимаем. Спасибо, кстати, — добавляю я, кивая на плечо. — За шов. — Сочтёмся, — пожимает он плечами. — Ты спасла меня, я подлатал тебя. Один-один. Ничья. Пока что. Я усмехаюсь, встаю с табурета, чуть пошатываясь, но сразу выпрямляюсь, не позволяя себе опереться на стол, беру со спинки стула свою рваную, окровавленную рубашку, носить её дальше, конечно сомнительное удовольствие. — Ладно, Макаров, колись, как ты меня нашёл? Я думала, что ушла тихо. — командир не отвечает, вместо этого кивает головой в сторону двери, я перевожу взгляд и замечаю то, что не видела раньше. Маленькая тень, Колька, стоит, прижавшись к дверному косяку, глаза испуганные, губы дрожат. Он, видимо, не ушёл помогать Софии, а проследил за мной и привёл сюда Макарова, партизан хренов. Маленький, да удаленький. Я вздыхаю и, глядя прямо на него, громко, нарочито громко, говорю в пустоту лаборатории: — Нет, вы только посмотрите! Вот уж от кого не ожидала. С Колей в разведку я точно никогда не пойду! Человек сдаёт своих при малейшей возможности! Сначала узнаёт, где я прячу сигареты, а теперь притаскивает ко мне посторонних! Всё как на духу выложит, не моргнув глазом! Никакой конспирации! Провал явок и паролей, бунт на корабле, предательство в тылу! — я продолжаю этот шутливый, громогласный монолог, активно жестикулируя здоровой рукой, словно обращаюсь к воображаемой аудитории. — Вот, полюбуйтесь, Дмитрий! Наш юный гений, способен взломать любой шифр, но тайну сохранить не может! Из-за двери сначала показывается встрепанная макушка, потом сердитое лицо Кольки. — Это не правда! — возмущённо восклицает он, делая шаг в комнату, его голос звенит от праведного гнева. — Я ничего ему не выкладывал! И про сигареты я никому, даже твоей маме! И вообще, я не предатель! Просто он спросил, где ты, а у него лицо было такое… такое серьёзное! И он сказал, что тебе наверное нужна помощь! А маме твоей я бы не сказал! Ни за что! Это совсем другое дело! Он — не твоя мама! — последний аргумент он приводит так, будто это всё объясняет, логика десятилетнего ребёнка, простая и неоспоримая, как удар молотка. Макаров смотрит на эту сцену и откровенно улыбается, впервые с момента нашей встречи я вижу на его лице не усмешку, не сдержанную иронию, а настоящую, хоть и скупую, улыбку. — Хороший пацан, — говорит он, глядя на Кольку. — Из него выйдет толк. Колька, услышав похвалу от незнакомого сурового дядьки, тут же надувается от гордости, расправляя плечи. — Я же говорил! — заявляет он мне. — Я всё правильно сделал! Ты бы сама не справилась, а он помог! Я качаю головой, изображая полную капитуляцию. — Всё, сдаюсь. Сговорились. Два сапога пара. Ладно, мелкий, спасибо, но если проболтаешься обо всём этом маме, — я обвожу рукой лабораторию, окровавленные бинты и свою перевязанную конечность, — я тебе лично доступ к твоим железкам перекрою. Понял? Колька кивает с самым серьёзным видом. — Понял, не проболтаюсь, я вообще не болтун. Это всё он! — и он тычет пальцем в Макарова. Макаров поднимает руки в примирительном жесте. — Виноват. Исправлюсь, но, Оксана, — он снова становится серьёзным, и я понимаю, что шутки кончились, — тебе нужно отдохнуть, рана не опасная, но крови ты потеряла прилично, если через пару часов поднимется температура или начнётся лихорадка, немедленно кого-нибудь позови. — Разберусь, — отвечаю я, накидывая на плечи чью-то старую, забытую в лаборатории кофту, она пахнет химикатами, но это лучше, чем ходить в окровавленных лохмотьях. — Ещё раз спасибо, за помощь, и… за понимание. Он кивает, и, не прощаясь, выходит из лаборатории. Слышно, как его шаги удаляются по коридору вниз, к общему залу, к его отряду, Колька стоит рядом со мной, переминаясь с ноги на ногу. — Оксан, — тихо говорит он. — А этот дядька… он хороший, да? — Не знаю, Коль, — честно отвечаю я, глядя на закрытую дверь. — Время покажет, но руку он мне зашил отлично, а это уже кое-что. Ладно, пойдём вниз, пока там без нас окончательно с ума не сошли. Поможешь мне спуститься, а, герой? Колька просиял и тут же подставил своё худенькое плечо под мою здоровую руку, и мы пошли, медленно, шаг за шагом, возвращаясь в шумный, суетливый, но всё-таки живой муравейник, который мы гордо именовали штабом. Впереди ждал разговор с мамой, наверняка неприятный, впереди ждал Барский с его очередными гениальными планами, впереди ждала София с её новым, очевидно вспыхнувшим интересом к загадочному командиру отряда, и впереди ждали новые, непонятные пока союзники. Шестеро человек Макарова. Тёмные лошадки. И их лидер, который шил раны и говорил колкостями, но при этом не задал ни одного лишнего вопроса. Кто же вы такой, Дмитрий Макаров? И почему у меня такое чувство, что наша встреча не была случайной?