Европа покрытая кровью

Берн, здание Еврокомиссии. 1972 год. Воздух в зале заседаний, когда-то пропитанный электрическим напряжением первых лет чистого неба, теперь был густым и спёртым, как в учётном отделе крупного банка. Стеклянные стены, символизировавшие когда-то прозрачность новой власти, теперь отражали бесконечные ряды столов, заваленных папками, директивами и отчётами. Мечта, рождённая в дыму войны, медленно, но верно обрастала бюрократической плотью. Лекс, наблюдавший за процессом через отчёты разведки и сводки открытых источников, видел эту метаморфозу с холодной ясностью. Первые годы правления юнионистов — коалиции идеалистов, интеллектуалов и профсоюзных активистов, породивших Союз, — сменились периодом затяжного, системного кризиса. Их главной ошибкой была вера в то, что общей мечты о мире достаточно для управления сложным хозяйством полутора десятков разорённых стран. Они упразднили границы, но не создали единой экономической политики. Они распустили армии, но не нашли ответа на вялотекущий промышленный шпионаж со стороны СССР и растущее давление британских корпораций в Южной Америке. Они говорили о свободе, пока ветхие мосты и дороги, не ремонтировавшиеся с довоенных времён, рушились под колёсами первых -европейских- грузовиков. Кризис наступил в 1967-м, и был он банальным — энергетическим. Закрытие угольных шахт в Руре -по экологическим соображениям- и одновременный саботаж поставок ближневосточной нефти, лоббируемый британскими агентами, оставили без энергии целые регионы. Зима 67-го была холодной. На улицах Парижа и Гамбурга люди грелись у костров, сложенных из старых мебели и книг. Романтика -чистого неба- треснула, как лёд на Сене. Именно тогда из тени вышли те, кто все эти годы копил силы и недовольство. Два, казалось бы, антагонистичных лагеря — крупные капиталисты, чьи конгломераты уцелели и даже окрепли в военной неразберихе, и умеренные местечковые националисты, видевшие в юнионистах предателей национальных интересов. Их объединило одно — ненависть к хаосу и непрактичной идеалистической риторике. Капиталу была нужна стабильность, предсказуемость и общие стандарты для беспрепятственной торговли. Националистам — хоть какая-то видимость суверенитета и защита от полного растворения в европейском котле. Компромиссом стала платформа новой партии — Единая Европа. Их лозунги были просты и попадали прямо в болевые точки: Порядок вместо хаоса! Процветание вместо болтовни!, Сильная Европа для сильных наций!-ю. Они не отрицали Союз — они предлагали перезагрузить его, превратив из клуба мечтателей в эффективную корпорацию. Их восхождение было стремительным. Выборы 1970 года, прошедшие на фоне продолжающихся веерных отключений электричества и паралича транспортной системы, стали разгромом для юнионистов. Единая Европа получила уверенное большинство в Европарламенте. Карла, та самая швейцарка, чей голос когда-то звал к единству, теперь сидела на задней скамье, глядя, как новый председатель Комиссии, бывший немецкий сталепромышленник Оскар фон Лендорф, зачитывает свою программу. Его речь была сухой, лишённой пафоса, и состояла из цифр, графиков и технических терминов. -...приоритетом номер один является создание единого энергетического кольца, — вещал фон Лендорф, поправляя очки. — И строительство серии атомных электростанций по стандартизированному проекту. Второе — унификация железнодорожной колеи и создание сети скоростных магистралей. Третье — введение общеевропейских стандартов на промышленную продукцию...- Это была речь управленца, инженера. В зале ему аплодировали не восторженные идеалисты, а прагматики в строгих костюмах. Мечта о -чистом небе- была перекована в пятилетний план развития инфраструктуры. В Москве, читая отчёт о первом годе правления Единой Европы, Лекс мысленно отметил про себя: -Интересно. Они пытаются скопировать наш подход — пятилетки, стандартизация, приоритет тяжелой промышленности и инфраструктуры. Но без нашей... дисциплины. Их движет не идея, а прибыль. Это слабое место. Действительно, золотой век Единой Европы был недолгим. К 1975 году стало ясно, что союз капитала и умеренного национализма — брак по расчёту, полный внутренних противоречий. Немецкие промышленники требовали дешёвой рабочей силы из Южной Европы, а французские и итальянские националисты — закрытия границ для мигрантов. Общеевропейские проекты буксовали в бесконечных спорах о квотах и финансировании. Коррупционные скандалы, которые юнионисты просто не успели освоить, стали рядовым явлением. Европа, которую Лекс наблюдал в середине семидесятых, была уже не тем хрупким цветком идеализма, что пророс на пепелище войны. Она превратилась в неповоротливого, амбициозного и слегка циничного гиганта. Гиганта с ясными, прагматичными целями и растущим аппетитом. Он больше не был угрозой. Но он стал фактором, сложной переменной в уравнении, которое Лекс готовился решить выходом в космос. -Пусть строят свои дороги и атомные станции, — думал он, глядя на сводки о запуске новой программы европейского космического агентства. -Пока они копошатся в своей земной песочнице, мы уже почти готовы выйти за её пределы. Их прагматизм сделал их предсказуемыми. А с предсказуемыми противниками иметь дело куда проще. Игра продолжалась, но правила, написанные в Берне, всё меньше влияли на тех, кто играл в Москве и Педрагоне. Настоящая битва за будущее готовилась начаться там, где о ней пока никто, кроме Лекса, даже не помышлял — в холодной, безвоздушной пустоте между Землёй и Луной.

***

Париж, задняя комната небольшой типографии в районе Сен-Дени. 1975 год. Воздух здесь был иным, нежели в стерильных кабинетах Берна. Он был густым, терпким, пропахшим типографской краской, дешёвым кофе и несбывшимися надеждами. Здесь, среди стопок нераспроданных листовок с призывами к общеевропейской солидарности, собрались те, кого волна Единой Европы выбросила на политическое дно. Карла, её лицо, когда-то одухотворённое верой, теперь покрыла сеть морщин, прочерченных горьким опытом. Рядом с ней сидел Жан-Пьер, француз-социал-демократ, его шрам от штыка казался ещё глубже на фоне общего уныния. Через стол, ёрзая на стуле, вёл себя молодой, пылающий радикал — Луиджи, лидер итальянских социалистов, видевший в любом компромиссе предательство. И в углу, в тени, неподвижно сидел представитель самой малочисленной, но самой дисциплинированной фракции — товарищ Вернер, секретарь общеевропейского координационного комитета коммунистических партий. Его присутствие было молчаливым напоминанием, что за спиной у него стоит восточный гигант, внимательно наблюдающий за происходящим. -Они продали мечту оптовикам, — с горькой иронией начала Карла, разминая уставшие пальцы. — -Порядок фон Лендорфа — это порядок кладбища. Порядок, где всё имеет цену, но ничего не имеет ценности-. -Цену они уже назначили, — мрачно бросил Жан-Пьер. — И за эту цену рабочие на их великих стройках получают гроши, пока их дочери шьют джинсы для немецких магазинов. Профсоюзы душат директивами. Это не порядок. Это диктатура капитала, прикрытая еврофлажком-. -И чего добились ваши профсоюзы? — вспыхнул Луиджи. — Забастовки? Петиции? Они смеются вам в лицо! Пока вы просили, они — Единая Европа — делили между собой страну! Нам нужны не забастовки, а всеобщая стачка! Блокировать всё! Парализовать их экономику! -И быть раздавленными их полицией? — спокойно, как будто обсуждая погоду, парировал Вернер. Его акцент выдавал восточногерманское происхождение. — Без чёткого плана, без поддержки, без... внешней координации, это самоубийство. Вы предлагаете поднять восстание в условиях, когда у людей в холодильниках ещё есть колбаса. Это не 1963-й год. Люди устали от потрясений. Они боятся хаоса больше, чем несправедливости-. В комнате повисло тяжёлое молчание. Вернер был прав. Восстание -чистого неба- удалось потому, что за ним стояла вся Европа, доведённая до отчаяния двадцатью шестью годами войны. Сейчас же недовольство было глухим, разрозненным. -Но сейчас иной момент, — тихо, но уверенно сказала Карла. — Единая Европа трещит по швам. Немецкий капитал ссорится с французской бюрократией. Итальянские региональные националисты обвиняют еврокомиссию в диктате. Их союз распадается на глазах. Они сильны, только пока мы разобщены-. Она обвела взглядом собравшихся. -Юнионисты... мы ошибались. Мы верили, что идеи сами по себе изменят мир. Мы были наивны. Социал-демократы... вы верили, что систему можно улучшить изнутри. Но система их проглотила и переварила. Социалисты... вы правы в своей ярости, но одного гнева мало. Карла посмотрела на Вернера. -А ваши товарищи... вы ждёте команды и видите только один путь. Но этот путь ведёт к расколу и, простите, к политическому гетто. -Что вы предлагаете? — сухо спросил Вернер. -Я предлагаю то, чего так боятся они в Берне, — голос Карлы вновь обрёл ту самую сталь, что звучала в далёком 63-м. — Я предлагаю Народный Европейский Фронт. Не слияние партий. Не отказ от принципов. А тактический и стратегический альянс. Общая платформа для следующих выборов. Мы не будем спорить о том, каким будет социализм через сто лет. Мы предложим людям простые вещи: остановить приватизацию общественного достояния, ввести прогрессивный налог на сверхдоходы корпораций, гарантировать реальную, а не бутафорскую социальную защиту. Мы вырвем у них их главный козырь — тезис о том, что только они могут обеспечить порядок и процветание. Мы докажем, что порядок, основанный на справедливости, прочнее порядка, основанного на жадности. Луиджи хотел было возразить, но Жан-Пьер остановил его жестом. -Это... рискованно, — сказал он. — Нас обвинят в предательстве идеалов. И левые, и правые. -А меня уже обвиняли в предательстве, когда я выступала за Союз против националистов, — горько улыбнулась Карла. — Мир изменился. Или мы найдём способ говорить с людьми на одном языке, несмотря на разногласия, или Единая Европа и им подобные будут определять будущее этого континента ещё десятилетиями. Выбор за нами. Тишина в комнате стала иной — не безнадёжной, а сосредоточенной. Даже Вернер перестал смотреть в стену и внимательно изучал лицо Карлы. -Координационный комитет... рассмотрит это предложение, — медленно произнёс он. — При условии, что платформа будет исключительно светской и не будет содержать прямых атак на наших... восточных партнёров. Это был не восторг, не немедленное согласие. Это была первая, осторожная лазейка для диалога. Жан-Пьер кивнул. Луиджи, скрепя сердце, пожал плечами. Карла поняла — это начало. Слабый, едва теплящийся огонёк в кромешной тьме европейской политики. Но именно из таких искр когда-то возгорелось -чистое небо-. Путь впереди был долог и труден, но впервые за много лет у них появился не просто протест, а план. Имя этому плану было — общий фронт. А в Москве, получая отчёт об этом совещании, Лекс мысленно отметил: «Наконец-то они начинают мыслить стратегически. Слабый, разрозненный противник слабеет дальше. Сильный, объединённый... становится интереснее. Следим» Игра на европейской доске готовилась к новому, неожиданному ходу.

***

Брюссель, заброшенный склад в промышленной зоне. 1976 год. Воздух здесь был густым от пыли и запаха машинного масла, но его перебивало напряжение, витавшее между собравшимися. Члены Народного Европейского Фронта собрались вновь, но на сей раз их встреча проходила под аккомпанемент далёких, но отчётливых звуков уличных столкновений. Из окон верхнего этажа были видны отсветы дымовых шашек и синие вспышки мигалок. -Они рвут друг друга на части на наших глазах, — сказал Жан-Пьер, смотря в запылённое стекло. На улице сталкивались две группы — одна с плакатами Европа для европейцев! Долой диктатуру Берна! (сторонники националистического крыла), другая с лозунгами Сила в единстве! Рост и порядок! (сторонники партийного аппарата и крупного капитала). -Единая Европа- публично изображала монолит, но внутри её раздирали противоречия. -Ирония судьбы, — сухо заметила Карла, отходя от окна. — Они пришли к власти, обещая покончить с хаосом, а сами его и породили. Их порядок оказался лишь паутиной, сплетённой из взаимных уступок и тайных сговоров. И теперь эта паутина рвётся. Собрание было более многочисленным, чем в парижской типографии. Прибыли новые лица — профсоюзные лидеры из Рура, разочарованные депутаты местных парламентов от умеренных фракций. Обсуждение было бурным, полным взаимных упрёков. Социал-демократы настаивали на возврате к социальному рыночному хозяйству, юнионисты — на моральном обновлении Европы, а социалисты Луиджи требовали немедленных радикальных действий. Казалось, фронт вот-вот развалится, не успев окрепнуть. Но за кулисами, в узком кругу во время перерыва, произошло нечто важное. Луиджи и Вернер остались наедине в бывшей кабинке кладовщика. -Твои товарищи в Риме болтают слишком много, — без предисловий начал Вернер. — Их риторика пугает не только буржуазию, но и рабочих. Они видят в вас не защитников, а поджигателей. -А твои товарищи шепчутся с Москвой, а не с римскими рабочими! — парировал Луиджи. — Вы ждёте команды, как солдаты, а не действуете, как революционеры! Пауза повисла не как противостояние, а как осознание тупика. -Команды не будет, — тихо сказал Вернер. — Но будет координация. Наши... восточные партнёры видят в Единой Европе угрозу. Стабильную, предсказуемую, но угрозу. Раздираемая внутренними противоречиями Европа им выгоднее. Но Европа, управляемая откровенными фашистами из националистического крыла — нет. Луиджи оценивающе посмотрел на него. -И что вы предлагаете? -Мы, коммунисты, обладаем дисциплиной и структурами. Вы, социалисты — связями с радикальными профсоюзами и молодёжью. Давайте договоримся. Вы умеряете публичную риторику, убираете призывы к немедленному насилию. Мы взамен обеспечиваем вам информационную и организационную поддержку на земле. Совместные комитеты действия на заводах. Согласованные списки на местных выборах. Без этого ваш гнев — всего лишь шум. Без вашей энергии наши структуры — просто аппарат. Это был не идеологический союз, а тактический сговор двух самых организованных сил Фронта. Луиджи, после недолгого раздумья, кивнул и пожал протянутую руку. Рукопожатие в пыльной кабинке стало моментом, когда Народный Фронт приобрёл свой настоящий, хотя и тщательно скрытый, стальной каркас. Когда они вернулись в основной зал, обсуждение внезапно стало продуктивнее. Социалисты, словно по команде, сменили гнев на конструктивную критику. Коммунисты стали предлагать конкретные, реализуемые пункты для общей программы. Карла и Жан-Пьер с удивлением, но и с облегчением наблюдали за этой переменой. Собрание близилось к концу, был согласован проект манифеста и план действий на ближайшие месяцы. На лицах людей впервые за долгое время появилось нечто, отдалённо напоминающее надежду. Именно в этот момент дверь на склад распахнулась, и внутрь ворвался запыхавшийся молодой человек, лицо которого было белым как мел. -Фон Лендорф! — выдохнул он, едва переводя дух. — Оскар фон Лендорф... убит! В наступившей гробовой тишине его слова прозвучали как взрыв. -Как? — сорвался с губ у кого-то вопрос. -В Мадриде. На выходе из отеля... какой-то фанатик. Испанец. Кричал что-то о предательстве нации... и... и... Юноша сглотнул, с трудом подбирая слова. -...и раскроил ему череп ледорубом. На секунду все онемели. Ледоруб. Примитивное, зверское, символичное орудие. Первым пришёл в себя Вернер. Его лицо не выразило ни удивления, ни ужаса. Лишь лёгкую, почти незаметную искру удовлетворения в глубине глаз, которую никто, кроме, возможно, Луиджи, не заметил. -Такова логика фашизма, — ровным голосом констатировал он. — В конечном счёте, он всегда пожирает своих же творцов. В зале поднялся шум — возмущённые, испуганные, торжествующие возгласы. Убийство председателя Еврокомиссии ледорубом на улице Мадрида — это был не просто политический акт. Это был крах всей идеи порядка от Единой Европы. Это был хаос, вырвавшийся на поверхность. Карла смотрела на охваченное смятением собрание, понимая, что всё только начинается. Убийство фон Лендорфа, совершенное, судя по всему, кем-то из его же политического лагеря, было точкой невозврата. Оно открывало для Народного Фронта невероятные возможности и чудовищные риски. А в Москве, получая шифрованную депешу о успешном завершении операции Плотник, Лекс отложил её в сторону. Убийство было работой одноразового агента НКВД, идеально вписанного в образ испанского националиста. Теперь европейский пасьянс был окончательно перемешан. Оставалось наблюдать, как фигуры начнут падать. И готовить следующий ход.

***

Милан, полуразрушенная фабрика на окраине. 1977 год. Ветер гулял по пустым цехам, завывая в выбитых стёклах и кружа ржавую стружку на бетонном полу. Здесь, в каморке бывшего мастера, пахло плесенью, пылью и отчаянием. Луиджи сидел за столом, опустошённо глядя на сложенные перед ним листовки. Его радикальные призывы казались теперь беспомощным шепотом на фоне рёва политической бури, разорвавшей Европу на части. Убийство фон Лендорфа не привело к революции, как он надеялся. Оно привело к чрезвычайному положению, полицейским рейдам и расколу в его же собственном движении. Многие из его бойцов были арестованы, другие — деморализованы. Дверь скрипнула. На пороге стоял Вернер. Его тёмное пальто и шляпа были сухими, несмотря на моросящий за окном дождь. Он вошёл без приглашения, снял шляпу и сел напротив. -Твоя всеобщая стачка провалилась, Луиджи, — констатировал Вернер без предисловий. — Твои газеты закрыты. Твоих людей сажают. А Единая Европа, несмотря на внутренний кризис, только усилила хватку, используя убийство как предлог. -Я знаю! — срывающимся голосом выкрикнул Луиджи. — Не надо мне это говорить! Они предали… все предали… -Никто никого не предавал, — холодно парировал Вернер. — Ты проиграл. Ты играл в революцию, пока твои противники играли в реальную политику. И сейчас ты — политический банкрот. Твоё имя — пассив. Твоя организация — груда обломков. Каждое слово Вернера било точно в цель, как гвоздь в крышку гроба. Луиджи сжал кулаки, но не нашёл сил для возражения. Это была правда. -Но у этого актива, — Вернер сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание, — есть одно свойство. Бренд. Огонь. Энергия. То, чего не хватает нам. Мы — структура, сталь, дисциплина. Но мы… неуклюжи в глазах уличного активиста. Нас слушают, но за нами не идут с таким же фанатизмом. Луиджи сгорбился, чувствуя, как его идеализм, его ярость, его всё, что он считал своей сутью, выставляется на торги. -Что ты предлагаешь?- — прошептал он. -Я предлагаю тебе единственный шанс остаться в истории не как неудачливому бунтарю, а как архитектору будущего, — голос Вернера приобрёл гипнотическую убедительность. — Мы поглощаем твоё движение. Полностью. Ты и твои ключевые люди публично поддерживаете нашу платформу. Вы входите в наши структуры. Мы получаем ваши кадры, ваши связи с радикальными профсоюзами, вашу… ауру бунтаря. -А я? — спросил Луиджи, уже почти зная ответ. -Ты становишься заместителем председателя Общеевропейского координированного комитета. Почётная должность. Доступ к ресурсам. Возможность влиять на политику. Но вся реальная организационная работа — партийное строительство, финансы, связь с… внешними партнёрами — будет нашей. Твои люди пройдут переобучение. Их энергия будет направлена в нужное русло. Мы даём твоему бунту цель. А ты даёшь нашему аппарату — душу. Это была не просьба, а ультиматум, облечённый в форму спасительной сделки. Луиджи понимал: отказ означает политическую смерть. Согласие — исчезновение, растворение, но с сохранением видимости влияния и хоть какой-то надежды на реализацию идеалов. Он посмотрел на свои листовки — яркие, гневные, ни на что уже не влияющие. Потом на спокойное, каменное лицо Вернера, за которым стояла мощь самой организованной политической машины континента и тень восточного гиганта. -Это… поглощение, — тупо констатировал он. -Это стратегическое слияние, — поправил Вернер. — Во имя общей цели. Ты хотел изменить мир? Вот твой шанс. Не с баррикад. Из кабинета. С помощью силы, которая действительно может что-то изменить. Молчание затянулось. Завывание ветра в цеху казалось насмешкой над его колебаниями. -Хорошо, — сдавленно произнёс Луиджи, чувствуя, как что-то внутри него навсегда ломается. — Я согласен. Вернер кивнул, ничем не выдав своего удовлетворения. Он достал из портфеля папку. -Отлично. Вот проект совместного заявления. И список твоих людей, которых мы хотим видеть на ключевых постах в новых объединённых комитетах. Остальных… мы трудоустроим. Или они станут проблемой, которую тебе придётся решать самостоятельно. Луиджи взял папку. Она была тяжёлой. В ней лежала не бумага, а гробница его независимости. Когда Вернер ушёл, Луиджи остался один в холодной каморке. Он был больше не лидером восстания, а высокопоставленным менеджером в чужой корпорации. Его революцию купили. Его огонь собирались использовать, чтобы калить сталь для чужих машин. Но он утешал себя мыслью, что хотя бы так его идеи получат шанс. Это была слабая утеха, но другой у него не оставалось. А Вернер, выходя на залитую дождём улицу, мысленно отмечал: Первый этап завершён. Получили доступ к радикальному электорату и кадрам. Теперь можно начинать очистку их рядов от ненадёжных элементов и переформатирование под наши задачи. Политический капитал социалистов теперь наш. Следующая цель — социал-демократы. Народный Фронт всё ещё существовал на бумаге, но его стальной каркас, созданный коммунистами, только что поглотил свою первую и самую мятежную часть. Игра велась не на митингах, а в таких вот заброшенных цехах, где торговались не лозунгами, а душами.

***

Брюссель, кафе -Прогресс-, некогда бывшее штаб-квартирой социал-демократического движения в Бельгии. 1978 год Заведение, когда-то шумное от споров профсоюзных боссов и парламентских стратегов, теперь было почти пустым. За одним из столиков у окна, заваленного папками с результатами провальных выборов и отчётами о сокращении членских взносов, сидел Жан-Пьер. Его некогда грозный вид ветерана теперь казался просто усталым. Шрам на лице был не символом боевого прошлого, а скорее морщиной разочарования. Он пил кофе, смотря на дождь за окном, застилавший серой пеленой здание Европарламента — цитадель, которую они так и не смогли взять. Дверь открылась, впуская порыв влажного ветра. Вошёл Вернер. Он был один. Его появление в этом месте, этом святилище реформизма, было красноречивее любых слов. Он снял пальто, повесил его на вешалку и подошёл к столику Жан-Пьера. -Место легко найти. Ориентир — запах былой славы, — беззлобно, но метко заметил Вернер, садясь без приглашения. Жан-Пьер даже не удивился. Он лишь тяжело вздохнул. -Пришёл добить, Вернер? Забрать последнее? -Я пришёл предложить эвакуацию с тонущего корабля, Жан-Пьер. Ваш корабль идёт ко дну. Вы проиграли. -Мы пытались найти компромисс! — голос Жан-Пьера дрогнул от нахлынувших эмоций. — Мы верили в социальное партнёрство, в диалог! -И вас переиграли, — холодно констатировал Вернер. — Капитал использовал вас как ширму, пока укреплял свои позиции. А когда вы стали не нужны, вас отбросили. Ваша партия разорена. Ваши избиратели уходят к нам, к Единой Европе или в аполитичность. Через полгода вы не сможете оплатить аренду этого кафе. Жан-Пьер опустил голову. Это была правда. Горькая, неопровержимая правда. Их третий путь оказался тупиком. -Луиджи и его социалисты… они теперь с вами? — спросил он, уже зная ответ. -Они проявили политическую зрелость и понимание исторического момента, — уклончиво ответил Вернер. — Их энергия и наш аппарат — теперь единое целое. Мы предлагаем вам то же. Не поглощение, как с горячими головами Луиджи. Слияние. На паритетных началах. Жан-Пьер горько усмехнулся. -Какие паритетные начала? У вас — дисциплина, структура, поддержка… с Востока. У нас — долги и список бывших министров. -У вас есть кое-что более ценное, — поправил его Вернер. — Легитимность. Респектабельность. Связи с академической средой, с профсоюзной бюрократией, которая до сих пор боится слова коммунизм. Вы — приемлемое лицо для тех, кто боится наших красных знамён, но ненавидит диктатуру капитала Единой Европы. Вы — наш билет в салоны и университеты, доступ к которым для нас до сих пор закрыт. Это был расчётливый, циничный и безжалостно точный удар. Вернер предлагал не просто сделку, а роль. Роль прикрытия, вывески, политического средства для отбеливания. -И что я получу? — спросил Жан-Пьер, чувствуя, как его идеалы тают под холодным дождём реальности. -Вы и ваши ключевые люди получите места в нашем центральном комитете. Мы сохраним ваши региональные организации, переименовав их, конечно. Ваши кадры пройдут… переподготовку. А вы… вы получите шанс воплотить хоть часть вашей программы. Не через реформы, а через реальную власть, которую мы скоро будем делить. Иначе…- Вернер развёл руками. -Иначе вы станете политическим анахронизмом. Очередной сноской в учебнике истории о том, как добрые намерения проиграли суровой реальности. Жан-Пьер смотрел в свою пустую чашку, словно в ней было его отражение — размытое, потрескавшееся. Он вспоминал свою юность, окопы, веру в то, что после войны можно построить справедливый мир. Он вспоминал Карлу и их общую мечту о чистом небе. Теперь небо снова затянуто тучами, а его путь, путь умеренности и диалога, привёл его к столику в пустом кафе, где ему предлагали капитуляцию под соусом исторической необходимости. Он поднял взгляд на Вернера. На этого человека-скалу, за которым стояла вся мощь тоталитарной машины, умевшей ждать и побеждать. -У меня нет выбора, не так ли? — не спросил, а констатировал Жан-Пьер. -Выбор всегда есть, — парировал Вернер. — Между забвением и влиянием. Между принципами, которые никого не кормят, и властью, которая может хоть что-то изменить. Жан-Пьер медленно кивнул. Он достал из внутреннего кармана пиджака ручку. Та самая, которой он подписывал когда-то исторические соглашения с промышленниками. Теперь ей предстояло подписать смертный приговор его собственному политическому течению. -Давайте ваши бумаги-, — сказал он, и его голос был пустым. Вернер молча протянул ему папку. Жан-Пьер подписал, не читая. Он уже всё понял. Когда Вернер ушёл, забрав с собой подписанные документы, Жан-Пьер остался сидеть один. Дождь за окном усиливался. Кафе Прогресс было теперь просто помещением с несколькими столами. Социал-демократия как независимая сила в Европе перестала существовать. Её ресурсы, её сети, её легитимность — всё это теперь было аккуратно изъято и поставлено на службу новой, железной логике объединённого Народного Фронта, сердцем которого безраздельно владели коммунисты. Вернер, выходя на улицу, позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку. -Второй этап завершён. Социал-демократический электорат, академические круги, профсоюзная бюрократия — теперь под нашим контролем. Остались лишь юнионисты-идеалисты. Они не представляют угрозы. Их можно будет нейтрализовать позже, предоставив им почётные, но ничего не значащие посты. Фронт создан. Теперь он наш. Игра была почти выиграна. И до финальной победы на выборах оставался всего один шаг — формально возглавить коалицию, которую он уже фактически контролировал.

***

Интервью товарища Вернера корреспонденту ТАСС, г. Берн, 26 декабря 1979 года. Кабинет Вернера в бернском штабе Народного Фронта был аскетичен: голые стены, простой стол, карта Европы без каких-либо пометок. Воздух был густ от запаха свежей типографской краски — печатались листовки, — и от этого запаха официальный, почти безжизненный тон Вернера казался ещё более зловещим. Корреспондент ТАСС, мужчина с невозмутимым лицом и блокнотом в руках, сидел напротив. Корреспондент: Товарищ Вернер, весь мир потрясён трагическими событиями вчерашнего дня. Не могли бы вы прокомментировать гибель товарища Карлы и последовавшую за этим кровавую бойню? Вернер: (делает паузу, его лицо — каменная маска, но в глазах — холодная ярость) Комментировать? Нет. Констатировать — да. Вчера, в канун Рождества, когда даже в этой раздираемой противоречиями Европе люди пытались найти минутку покоя, на ступенях Федерального дворца был совершён акт политического терроризма. Карла, одна из последних совестей этого континента, женщина, чей голос когда-то призвал нас к чистому небу, была хладнокровно застрелена. Убийца скрылся в толпе. Как и следовало ожидать, власти не предприняли ничего для её защиты. Их полиция бдительно охраняет офисы Единой Европы и банки, но не лидеров оппозиции. Корреспондент: Вы утверждаете, что это дело рук Единой Европы? Вернер: (сухо, почти с усмешкой) Я не утверждаю. Я констатирую факты. Кто получил прибыток от её смерти? Кому мешала её неподкупная репутация и её призывы к миру? Ответ очевиден. Но это был лишь пролог. Убийство стало спичкой, брошенной в бочку с порохом. Люди, её сторонники, юнионисты, обычные граждане, пришли к дворцу с цветами и свечами. Это была мирная траурная акция. Корреспондент: И что произошло дальше? Вернер: (голос становится жёстче) Далее случилось то, что и должно было случиться при режиме, который держится только на страхе и силе. На мирных людей, на стариков и женщин, которые принесли цветы к месту убийства их лидера, двинули шеренги полиции в полном снаряжении. Без предупреждения. Без каких-либо попыток диалога. Их начали теснить, избивать дубинками. А потом… (Вернер на секунду замолкает, в его голосе впервые прорывается неконтролируемая эмоция) …потом раздались выстрелы. Корреспондент: Полиция применила огнестрельное оружие по безоружной толпе? Вернер: (кивает, его пальцы сжимают край стола) Да. Сначала в воздух. А затем — на поражение. Я сам видел это из окна. Люди падали на мостовую, окровавленные, на ступенях, которые всего сутки назад обагрила кровь Карлы. Крики, паника… а они продолжали стрелять. Это была не зачистка. Это была казнь. Целенаправленное истребление тех, кто осмелился оплакивать убитую властью оппозиционерку. Они хотели запугать нас. Послать всем послание: любое инакомыслие будет уничтожено. Даже молчаливая скорбь. Корреспондент: Как вы и Народный Фронт отреагировали на это? Вернер: (его взгляд становится стальным) Мы пытались организовать помощь раненым, вывезти людей из-под огня. Наши активисты, рискуя жизнью, вытаскивали истекающих кровью стариков. Но что мы могли противопоставить пулям? Наши пустые руки? Это… (он ищет слово) …это было Кровавое Рождество. Так народ и назовёт этот день. День, когда маска с так называемой Единой Европы упала, и мир увидел её настоящее лицо — лицо кровавой диктатуры. Корреспондент: Каковы будут ваши дальнейшие действия? Вы призываете к вооружённому сопротивлению? Вернер: (резко качает головой) Нет. Мы не будем играть по их правилам. Они хотят спровоцировать нас на хаос, чтобы оправдать ещё большее ужесточение режима. Наш ответ будет иным. Мы объявляем траур. Мы требуем немедленной отставки всего состава Еврокомиссии и роспуска полицейских подразделений, причастных к бойне. Мы обращаемся к армии, к честным полицейским, ко всем, у кого ещё осталась совесть — не быть слепыми орудиями палачей. Мы выведем людей на улицы. Но это будут не стихийные бунты. Это будет организованная, массовая политическая забастовка. Мы парализуем экономику этого нелегитимного режима. Мы покажем, что настоящая сила — не в дубинках и пулях, а в организованной воле народа. Корреспондент: Не боитесь ли вы, что власти ответят ещё большими репрессиями? Вернер: (смотрит прямо в глаза корреспонденту, его голос низок и полон уверенности) Они уже сделали самое страшное, что могли. Они убили надежду и окропили её кровью невинных. Больше им нечего нам предложить, кроме страха. А человека, который прошёл через страх и увидел кровь на руках своих правителей, уже не запугать. Кровавое Рождество — это не наш конец. Это их начало конца. За кадром: Когда корреспондент ушёл, Вернер подошёл к окну. На улицах Берна стояли танки. Он не солгал ни в одном слове. Но он умолчал о главном. О том, как его люди в толпе, переодетые в обычную одежду, начали первые стычки с полицией, провоцируя их на применение силы. О том, как он приказал самым ярым, обозлённым юнионистам, тем, кто был готов умереть за Карлу, встать в первые ряды демонстрации, подставив их под пули. Их смерть была необходима. Она была тем горючим, в котором сгорели последние иллюзии и родилась новая, железная решимость. Кровавое Рождество было не трагедией. Оно было удачной операцией. И Вернер, глядя на танки, знал — финальная партия в европейской игре начинается. И карты в ней были уже не в его руках, а в руках его молчаливых покровителей с Востока.

***

Берн, 25 декабря 1981 года. Два года. Два года прошло с «Кровавого Рождества», но рана на теле Европы не затянулась. Она гноилась, отравляя всё вокруг тихой, невысказанной ненавистью. И вот, в очередную годовщину, эта ненависть нашла свой выход. Всё началось как мирная акция памяти. Десятки тысяч людей с зажжёнными свечами пришли к Федеральному дворцу в Берне. Они не несли плакатов, не скандировали лозунгов. Они просто стояли в ледяной тишине, глядя на ступени, где когда-то упала Карла. Эта тишина была страшнее любого крика. Она была обвинительным приговором всему режиму Единой Европы. Но тишина не могла длиться вечно. Кто-то бросил первый цветок в цепь полицейских, оцепивших здание. Потом — второй. Потом кто-то крикнул: -Палачи!-. И тишина взорвалась. Толпа, годами копившая отчаяние, превратилась в стихийный смерч. Свечи погасли, сменившись факелами, вырванными из уличных фонарей. Брусчатка пошла в ход как оружие. Мирная акция памяти за считанные минуты переросла в яростное восстание. И тогда случилось нечто, что стало точкой невозврата. Над главным куполом Федерального дворца, символом власти Единой Европы, кто-то из протестующих сумел водрузить новый флаг. Не синий с золотыми звёздами. А красный. Алый, как кровь, пролитая два года назад. И на этом красном фоне — те самые двенадцать золотых звёзд, но расположенные теперь вокруг невидимого серпа и молота. Это был спонтанный, но гениальный в своей простоте символ — Европа, но красная. Европа, но народная. Увидев этот флаг, толпа взревела. Это был уже не бунт. Это была революция. Правительство Единой Европы, засевшее в бункерах под дворцом, отдало свой последний, отчаянный приказ. Недавно созданная Единая армия ЕС, детище милитаристов, должна была двинуться на Берн для подавления мятежа. Но случилось непредвиденное. Командующий армией, генерал-лейтенант Мишель Бернар, француз, чей отец погиб в окопах под Верденом, выступил с обращением. Оно было кратким и историческим: -Единая армия Европы — это армия европейского народа. Мы не будем стрелять в европейский народ. Объявляю о нейтралитете армии до формирования законной гражданской власти-. Это был удар в спину. Режим лишился своей главной силы. Тогда власти бросили в бой последний резерв — наёмные отряды националистов, годами кормившиеся с их руки. "Бригады чистоты", "Волки Одина", "Легион Карла Великого" — эти головорезы, не связанные никакими правилами, вступили в уличные бои с повстанцами. Берн превратился в ад. Горели баррикады, гремели выстрелы, а по телевизору, который ещё работал, транслировали красный флаг над дворцом. И именно в этот момент, словно удар грома с ясного неба, пришла новость из Африки. Доминион Северная Африка, крупнейшая марионетка Единой Европы на континенте, пала. Группа офицеров-панафриканистов под руководством генерала Кваме Нкрума совершила бескровный переворот. С балкона президентского дворца в Триполи Нкрума провозгласил создание Всеафриканской Федерации, свободной от колониального гнёта и империалистического диктата. Это был крах всей внешней политики Единой Европы. Цепная реакция распада достигла и других берегов.

***

Москва, Кремль. Ночь на 26 декабря 1981 года. Кабинет Генерального секретаря был погружён в привычную тишину, но сегодня её нарушал приглушённый гул из динамиков — прямая трансляция из Берна. Лекс стоял у карты Европы, на которой Берн был уже отмечен алым знаком. Дверь открылась. В кабинет вошёл Вернер. Он был в том же строгом костюме, но на лацкане его пиджака теперь красовался маленький, едва заметный красный бант. Он прошёл весь путь от заброшенных складов до кабинета повелителя половины мира. И сейчас он стоял здесь, не как проситель, а как союзник. -Товарищ Генеральный секретарь, — произнёс Вернер, слегка склонив голову. Но в его тоне не было подобострастия, лишь уважение к силе. Лекс медленно повернулся. Его лицо, как всегда, было бесстрастным. -Товарищ Вернер. Поздравляю с победой. Ваш план был безупречен. -План был наш, товарищ Генеральный секретарь, — поправил Вернер. — Без вашей поддержки, без ресурсов и... без того финального толчка два года назад, ничего бы не вышло. Мы лишь направляли стихию в нужное русло. -Стихия, — повторил Лекс, подходя ближе. — Да. Но теперь её нужно обуздать. Красный флаг над Берном — это только начало. Теперь вам предстоит самое сложное — построить на руинах их системы нечто новое. И стабильное. -Европейская Социалистическая Федеративная Республика готова занять своё место в новой архитектуре мира, — твёрдо сказал Вернер. — Как верный союзник и партнёр Советского Союза. Лекс смотрел на него, и в его глазах читалось нечто, отдалённо напоминающее удовлетворение. Он видел не просто политика. Он видел инструмент, идеально отточенный и доказавший свою эффективность. -Союз... — протянул Лекс. — Да. Но мир меняется, товарищ Вернер. Пока Европа разбиралась со своими демонами, мы не стояли на месте. Наш взгляд обращён вперёд. К звёздам. И нам понадобятся союзники, которые смотрят в том же направлении. Европа, с её научным и промышленным потенциалом, может стать таким союзником. Но для этого ей нужно будет... переориентироваться. Вернер понял намёк. Старая Европа боролась за рынки и ресурсы. Новая Европа, под руководством Москвы, будет бороться за будущее. -Мы понимаем. И готовы. После стабилизации...- -Стабилизация — это ваша задача, — перебил его Лекс. — Наша задача — обеспечить вам тыл. Информация о нейтралитете армии и перевороте в Африке была доставлена вовремя, не так ли? Вернер кивнул. Он понял, что даже его величайший триумф был частью чужого, гораздо более грандиозного замысла. -Теперь идите, — Лекс снова повернулся к карте. — Ваша революция ждёт своего архитектора. А я... я буду следить за вашими успехами. И ждать нашего следующего разговора. О будущем. Вернер поклонился и вышел. Он вышел из кабинета не как заговорщик, а как лидер новой, рождающейся державы. Война за Европу была выиграна. Но он понимал, что только что вступил в другую, гораздо более масштабную игру. Игру, правила которой писал тот самый человек, что только что назвал его союзником. А Лекс, оставшись один, провёл рукой по карте от Берна до Триполи. Мир содрогнулся и изменил свои очертания. И он, бессменный игрок, готовился сделать свою самую амбициозную ставку. Теперь, когда земные дела, наконец, начали складываться в нужную ему мозаику, можно было с чистой совестью устремить взор к звёздам. Последний и величайший рубеж ждал своего покорителя.