XXI. Confiance

— Доверие.

Растоптанное доверие не умирает —

оно больно впивается осколками

в израненное сердце.

Тусклый свет светильника мягко разливался по комнате, цепляясь за края мебели и оставляя углы в полутени. Сафирель сидел за столом, склонившись над раскрытой книгой, но строки упрямо расплывались перед глазами, теряя смысл. Его пальцы машинально держали страницу, а мысли упрямо уползали совсем в другую сторону, снова и снова возвращаясь к образу дерзкой демоницы, который поселился в голове слишком прочно, чтобы его можно было изгнать усилием воли. Когда это началось? В какой момент искра, брошенная будто бы случайно, не погасла, а разрослась, захватывая всё внутри, лишая покоя и привычной ясности? Раньше они едва выносили присутствие друг друга. Его раздражала её уверенность, эта демонстративная лёгкость, с которой она надменно держалась, её язвительные замечания, словно нарочно выверенные так, чтобы задеть. Он отвечал тем же, не уступая ни на шаг, и их перепалки были привычным, почти ритуальным столкновением двух упрямых характеров. Тогда всё казалось простым, даже удобным в своей определённости. А теперь эта определённость рассыпалась, оставив после себя тревожную пустоту и слишком много вопросов. Возможно, он наконец увидел то, что раньше не хотел замечать: тонкую, уязвимую натуру под слоем показного легкомыслия, усталость, которую она умело прятала за улыбками, и одиночество, сквозившее в редкие мгновения тишины. Мысль об этом отзывалась в груди странным, тянущим теплом, от которого становилось не по себе. Им нельзя было быть вместе. Это правило он повторял себе каждый день, как молитву, но слова теряли силу, стоило памяти выхватить её яркие серые глаза, внимательные и насмешливые одновременно, или её улыбку, от которой у него сбивалось дыхание. Он ловил себя на том, что ищет этот образ повсюду, надеясь увидеть её даже в пустых коридорах. И сладкий запах, с едва уловимой кислинкой малины, навсегда впитался в воздух, преследуя его, заставляя сердце биться быстрее. Одного воспоминания об их поцелуе хватало, чтобы внутри поднималась волна, сметающая всё привычное. То, как её губы захватывали его, уверенно и вместе с тем бережно, как она прижималась ближе, не желая оставлять ни клочка пространства между ними, как её руки обвивали его, притягивая сильнее. В этих ощущениях было столько необузданного голода и искренности, что Сафирель порой не узнавал самого себя. Он никогда прежде не испытывал ничего подобного, и от этого становилось страшно. Наваждение. Иного слова он подобрать не мог, хотя понимал, что оно слишком простое для того хаоса, что творился внутри. Шумно выдохнув сквозь зубы, он откинул книгу в сторону, так и не прочитав ни строчки. Бумага тихо шуршала, падая на стол, а в комнате повисла напряжённая тишина. Воздух был тяжёлым, вязким, сгустившимся от невысказанных мыслей и подавленных желаний, сдавливая грудь и мешая дышать. Сафирель провёл рукой по лицу, прикрыл глаза и на мгновение позволил себе признать очевидное: избавиться от этого чувства он уже не сможет, как бы ни убеждал себя в обратном. Внезапно в дверь раздался тихий стук, и ангел удивленно повернул голову на его источник. Помедлив, он все же нехотя поднялся, пройдя к двери. Открыв её, Сафирель замер: на пороге в длинном кожаном плаще стояла Мими. В её глазах играл озорной блеск вперемешку с плохо скрываемым волнением. — Впустишь? — девушка изогнула бровь, сложив руки на груди. Опешив от такого напора и такой перемены настроения демоницы, Сафирель молча отошел в сторону, впуская её. Мими шагнула через порог уверенно, и кожаный плащ мягко скользнул по её ногам, шурша в полумраке. Она по-хозяйски прошлась взглядом по скромному убранству. У стены стояла небольшая кровать, письменный стол и шкаф для вещей. Скромно и минималистично, как и подобает ангелу. Сафирель закрыл дверь и на мгновение задержал на ней ладонь, словно этот простой жест мог удержать то, что уже стремительно выходило из-под контроля. Он обернулся и замер посреди комнаты, выпрямившись, собирая на лице привычную маску холодной отстранённости, хотя внутри всё отзывалось тревожным, горячим ожиданием. — Чем обязан такому неожиданному визиту? — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без лишних оттенков. — Я думал, ты решила меня игнорировать. Мими стояла к нему спиной, и по тому, как она слегка склонила голову, было ясно, что его слова её позабавили. Усмехнувшись, она медленно развернулась, позволяя взгляду скользнуть по нему, не торопясь, смакуя каждую секунду. — А я думала, ты перестал быть таким заносчивым, — ответила она мягко, но в этом тоне чувствовалась скрытая дерзость. Она подошла ближе, сокращая расстояние с пугающей неторопливостью, и Сафирель поймал себя на том, что не делает ни шага назад. Её глаза блестели живо и вызывающе, в них плескалось волнение, которое она явно не считала нужным прятать. Улыбка на её губах была уверенной, почти победной, и он слишком ясно понимал, что стал частью этой игры ещё до того, как она началась. — Мне казалось, тебе всегда нравилась моя заносчивость, — усмехнулся он, позволяя взгляду пройтись по ней открыто, не скрывая интереса. Его внимание задержалось на линии ключиц, на изгибе шеи, прежде чем остановиться на губах. Мими, заметив это, облизнула их, словно невзначай, и в груди Сафиреля что-то вспыхнуло, дыхание стало глубже, тяжелее, и он понял, что весь его тщательно выстроенный самоконтроль трещит по швам. Он не знал, зачем она пришла и что именно задумала, но искры между ними уже вспыхнули слишком ярко, чтобы их можно было погасить притворным равнодушием. — Только если её можно укротить, — с мягкой насмешкой отозвалась она, и в следующую секунду мир для него сузился до её губ. Мими поднялась на носочки и резко впилась в его рот, словно давно приняла решение и больше не собиралась отступать. Её пальцы тут же зарылись в светлые волосы, стянутые в небрежный пучок, с силой притягивая его к себе, и в этом поцелуе не было ни сомнений, ни осторожности. Он был жадным, настойчивым, полным демонической дерзости, от которой у Сафиреля перехватило дыхание. Первое мгновение он действительно растерялся. В памяти ещё слишком свежо стоял её холодный отказ, напоминание о Законе, границе, которую нельзя было пересекать. Но эта граница треснула под напором её губ, под жаром тела, прижатого к нему так близко, что отступать стало невозможно. Сафирель глухо выдохнул и рывком притянул её к себе, сжимая талию, отвечая на поцелуй с той же неистовостью, в которой уже не оставалось места разуму. Воздуха не хватало. Дыхание стало рваным, сердца стучали слишком громко, и каждый новый поцелуй был глубже, быстрее, требовательнее предыдущего. Он чувствовал, как внутри поднимается непривычный, острый голод, вытесняющий всё, чему его учили. Мими первой отстранилась, её ладони упёрлись ему в грудь, и лёгкий, но уверенный толчок заставил его осесть на край кровати, спиной упираясь в прохладную стену. Она смотрела на него сверху вниз с блеском в глазах, от которого у него пересохло в горле. Девушка медленно развязала пояс плаща, позволяя ткани соскользнуть вниз, и осталась перед ним обнаженной, намеренно испытывая его выдержку. Взгляд Сафиреля скользил по её фигуре, задерживался на вздымающийся груди, плоскому животу, спускаясь к округлым бедрам, и каждый вдох давался всё тяжелее. Мысли путались, а тонкие льняные штаны болезненно натянулись в области паха, выдавая его возбуждение. Мими заметила это сразу. Уголки её губ дрогнули в довольной улыбке, и она сделала шаг вперёд, затем ещё один, пока не оказалась совсем близко. Сев к нему на колени, она положила ладони ему на плечи, ощущая, как под пальцами напрягаются мышцы. Его руки тут же нашли её, скользя по бархатистой, мягкой коже и прижимая к себе ещё ближе. Мими скользнула ладонями по торсу ангела, чувствуя под пальцами горячую, напряжённую кожу, и сжала в кулаках тонкую ткань его свободной рубашки. Резким, нетерпеливым движением стянула её через голову и тут же припала губами к его шее, оставляя влажную дорожку поцелуев, от которых у Сафиреля сбилось дыхание. Он крепко обхватил её бёдра и шумно выдохнул, чувствуя, как под этим напором окончательно сдаёт позиции. Её пальцы медленно прошлись по напряжённому прессу, намеренно задерживаясь, дразня, а затем коснулись пояса штанов. От этого прикосновения Сафирель глухо зашипел, откинул голову и ударился затылком о стену, словно боль могла хоть немного остудить вспыхнувшее внутри пламя. — Решила испытать меня на прочность, демоница? — выдохнул он хрипло, впиваясь пальцами в её тело. Мими усмехнулась и, приблизившись, произнесла прямо в его губы, чувствуя его горячее дыхание: — Не дёргайся, ангелок. И тогда, возможно, получишь больше. Он ответил короткой усмешкой, но она тут же сорвалась, утонув в низком, сдерживаемом стоне, когда её ладонь уверенно обхватила его член, освобождая из стесняющей ткани. Мими двигала рукой медленно, нарочно растягивая мгновения, и с насмешливым интересом рассматривала его лицо, искажённое желанием. Сафирель стиснул зубы, позволяя ей эту дерзость, позволяя вести, и в этом добровольном подчинении было столько же напряжения, сколько и запретного удовольствия. Мими и самой становилось всё труднее удерживать демоническую натуру под контролем, потому что внутри разгоралось нечто неуправляемое, горячее, требующее выхода. Тело отзывалось тягучим напряжением, сжимаясь от одного только предвкушения. Она намеренно медленно приподнялась и мазнула головкой по влажному входу, дразня, проверяя его терпение, и Сафирель не сдержался, инстинктивно толкнувшись бёдрами вперёд, выдав тем самым своё нетерпение. — Тшш, — прошептала Мими, покачав головой с насмешливым укором. — Разве так ведут себя праведные ангелы? Он наклонился к её шее, впиваясь губами в тонкую кожу, и от этого прикосновения у неё сорвался резкий, короткий вздох. Поднявшись выше, Сафирель захватил губами мочку её уха, слегка прикусив, и хрипло выдохнул: — А ты будто специально ищешь этот самый праведный гнев. Обхватив руками ствол, Мими направила его в себя и медленно опустилась, вцепившись пальцами в его плечи. Когда он вошёл до упора, её голова запрокинулась, а из груди вырвался протяжный стон. Но вместо того чтобы продолжить, она так же медленно приподнялась, мучая его своей нарочитой неторопливостью, наслаждаясь тем, как он сжимает зубы и с трудом удерживает себя. Ей нравилось брать его самой, чувствовать эту власть и показывать всю свою огненную, бесстыдную сущность, а ему нравилось подчиняться ей, растворяясь в этом ощущении. — И как тебе — плевать в лицо всем законам? — сбивчиво произнесла она, снова медленно качнувшись, ощущая, как он дрожит под ней. — Сейчас узнаешь, — нетерпеливо вырвалось у Сафиреля, а затем он резко подхватил её под бёдра, переворачивая и укладывая на кровать, нависая сверху всем телом. Его взгляд не отрывался от её затуманенных глаз, а Мими часто дышала, выгибаясь ему навстречу, прося и провоцируя одновременно. Проведя рукой от колена вверх по внутренней стороне бедра, он положил пальцы на клитор, медленно обведя по кругу. Мими выгнулась, вцепившись в покрывало, и с её губ сорвался громкий стон. Сафирель не отрывал взгляда от её лица, ловя каждую реакцию, то, как Мими зажмуривалась, прикусывала губу и сбивчиво втягивала воздух, пока его пальцы выверенно и терпеливо скользили по её влажной плоти, выводя медленные, мучительные узоры и безошибочно находя точки, от которых тело отзывалось дрожью. Мими извивалась, ловя ртом воздух, подавалась бёдрами навстречу, не скрывая своего нетерпения. В его прикосновениях не было спешки или грубого напора, а лишь тягучая, умелая ласка, и теперь именно он задавал ритм, незаметно подчиняя её себе. — Это такому учат в Цитадели? — сбивчиво произнесла она, чувствуя, как напряжение собирается внизу живота плотным, болезненно-сладким узлом. — И не только, — в голосе Сафиреля прозвучала усмешка, когда он медленно ввёл в неё два пальца, не убирая большого с прежнего места. — Ещё выдержке, которой демонам так часто не хватает. Ответом ему стал протяжный стон, и Мими выгнулась, до предела прогибаясь навстречу его рукам, и в этот момент весь мир сузился для неё до ритма его пальцев, удерживающих её на самой грани. — Да трахни меня уже наконец, — требовательно вырвалось у неё, и в этом тоне было больше приказа, чем просьбы. Сафирель лишь усмехнулся, явно наслаждаясь тем, как её игра обернулась против неё. — Как пожелает моя госпожа, — произнёс он мягко, и, вынув пальцы, тут же резко вошёл в неё, выбивая из Мими громкий, неприглушённый вскрик. Обхватив её ногу и крепко сжимая пальцами горячую кожу, Сафирель подался вперёд и впился в её губы, заглушая рвущиеся наружу стоны. Он мягко сжимал её грудь, обводя большим пальцем твердый сосок, и эта нежность, граничащая с жадными, глубокими толчками сводила девушка с ума. По комнате разлился густой сладкий аромат малины, сплетаясь с ледяной свежестью, исходящей от него, и это сочетание кружило голову, заставляя тело Мими отзываться ещё сильнее. — Могла ли когда-нибудь дочь сильнейшего демона представить, что будет так стонать под ангелом? — хрипло усмехнулся он, вбиваясь в неё с жадной, не сдерживаемой настойчивостью. — Только под преданным легионером Цитадели, который до одури будет хотеть демоницу, — ответила она с хищной улыбкой, вцепившись ногтями в его спину и оставляя на светлой коже алые полосы. Страсть накрыла их с головой, лишая способности мыслить, оставляя лишь ощущение тел, сплетённых в едином ритме. Дыхание Мими сбилось, желание сжалось в одной пульсирующей точке, и она невольно плотнее обхватила его внутри, пока наконец напряжение не прорвалось, заставив её выгнуться и задрожать. Сафирель снова накрыл её рот поцелуем, и она прикусила его губу, ощущая вкус запретной страсти. Сделав последний, особенно глубокий толчок, ангел низко простонал и излился в неё, прижимая к себе так, словно больше и не собирался отпускать. Сафирель рухнул рядом с Мими, тяжело дыша и уставившись в потолок, словно пытаясь разглядеть в нём ответы на вопросы, которых раньше не существовало. Его грудь всё ещё вздымалась от пережитого, а внутри разливалось непривычное, щемящее тепло, от которого хотелось и смеяться, и молчать одновременно. Он вдруг ясно понял, почему когда-то был создан Закон Неприкосновения: такие чувства ломали выверенные небесные конструкции, расшатывали порядок и заставляли забывать о долге, оставляя лишь жадное, пульсирующее желание быть рядом. Мими лежала неподвижно, глядя в темноту комнаты с глуповатой, счастливой улыбкой, которая никак не сходила с губ. Эта близость оказалась совсем не похожей на всё, что было прежде, без привычной игры и показной дерзости, зато с чем-то пугающе настоящим, от чего сердце билось быстрее. Ангелы всегда казались ей холодными и правильными до скуки, но сегодняшний вечер разрушил этот образ окончательно, оставив после себя упрямое желание повторить всё снова, даже если за это пришлось бы дорого заплатить. Сафирель повернулся к ней, лёг на бок, подпирая голову рукой, и его взгляд медленно скользнул по искрящимся глазам Мими и чуть припухшим от поцелуев губам. Он осторожно убрал с её лица выбившуюся прядь растрёпанных волос, задержав пальцы на щеке дольше, чем следовало, словно боялся спугнуть этот хрупкий момент. — Надеюсь, теперь ты меня не выгонишь? — произнёс он с лёгкой ухмылкой, в которой сквозила непривычная неуверенность. — Из твоей же комнаты? — ответила Мими, приподнимая бровь и опираясь на подушку. — Ты вполне способна на такое, — хохотнул он, но смех быстро стих, уступив место серьёзности, которая отозвалась в голосе решимостью. — Я не хочу тебя отпускать, Мими. Ни сейчас, ни потом. Она посмотрела на него внимательнее, будто впервые, и в этом взгляде было больше искренности, чем обычно позволяла себе демоница. — И не отпускай, — прошептала она, утопая в его голубых глазах. — Среди этого хаоса и надвигающейся бури ты — единственный свет, дарующий мне желание жить, — шепотом поговорил ангел чуть дрогнувшим голосом. Глаза Мими защипало от внезапных слёз, и она тяжело проговорила: — Ты действительно думаешь, что мои видения сбудутся и мы обречены? Сафирель медленно выдохнул, собираясь с мыслями, и провёл ладонью по простыне между ними. — Я не знаю, — честно сказал он. — Ты сама говорила, что они изменчивы. Они показывают возможное, а не неизбежное. Но выбор всё равно придётся сделать. Рано или поздно. И ты это понимаешь не хуже меня. Мими повернула голову, их взгляды встретились, и в её глазах мелькнула тень тревоги. — Люцифер не остановится, — сказала она после короткой паузы. — Он действительно собирается свергнуть Сатану, а потом уничтожить Цитадель. Разрушить всё, что держалось тысячелетиями. — Именно, — Сафирель чуть кивнул. — Старый порядок трещит по швам, и иллюзия стабильности больше не работает. Когда он падёт, придётся выбрать, по какую сторону ты стоишь. По какую сторону мы стоим. Он осторожно потянулся к ней, коснувшись пальцами её запястья, словно проверяя, не оттолкнёт ли. — Если всё изменится, — продолжил он тише, — если Цитадель и Ад перестанут диктовать, кого можно любить, а кого нет… у нас появится шанс. Быть вместе открыто. Не скрываться, не бояться, что за это нас уничтожат. Мими сжала его пальцы, но в этом жесте не было облегчения. — А если цена окажется слишком высокой? — её голос дрогнул. — Если ради этого шанса погибнут те, кто даже не выбирал войну? Мои видения… они не кричат о триумфе. В них слишком много крови. Сафирель приблизился, прижавшись лбом к её виску. — Я боюсь этого не меньше тебя, — признался он. — Но я боюсь и другого. Что мы снова позволим страху решить за нас. Что будем прятаться, пока нас просто не раздавят вместе с этим порядком. Мими закрыла глаза, чувствуя, как между страхом и надеждой внутри неё натягивается тонкая, болезненная нить. — Я не хочу выбирать между тобой и всем остальным миром, — прошептала она. — Я тоже, — ответил он почти шёпотом. — Но какой бы выбор передо мной не стол, я всегда выберу тебя. Она прижалась к нему крепче, пытаясь удержать это хрупкое равновесие, в котором ещё оставалась надежда, пусть и такая маленькая, что её можно было перепутать с самообманом. Время поджимало, а обстоятельства диктовали свои правила, в которых предстояло сделать выбор, определяющий всю их дальнейшую судьбу.

***

Вечернее солнце лениво золотило края тяжелых портьер, но свет в комнате казался безжизненным и холодным. Люцифер уже который час застыл в кресле, напоминая изваяние, высеченное из темного обсидиана. Его взгляд, обычно острый и пронзительный, сейчас был прикован к мирному пейзажу за окном, где в листве беззаботно щебетали птицы, не подозревая о грядущих потрясениях. Тонкие пальцы то и дело касались переносицы, словно он пытался физически удержать рассыпающуюся на части мозаику планов по захвату власти. В последние дни демон стал молчалив и угрюм, то и дело прозябая в своих мыслях. И как бы Вики не пыталась поговорить с ним, ее попытки были тщетными. Сейчас девушка наблюдала за ним, ощущая, как между ними растет незримая, но почти осязаемая стена. Это сухое и колючее молчание медленно вытягивало из неё силы, заполняя пространство вокруг давящим напряжением. Она видела, как он тонет в собственных расчетах, как его изнуряет необходимость предугадать каждый шаг противников, но больше всего её ранило то, с каким упорством он возводил баррикады вокруг своего разума. Внутри Вики больше не осталось места для былой робости. С момента завершения связи она чувствовала, как в крови пульсирует новая, стальная уверенность, вытесняя образ той уязвимой девочки, которой она была когда-то. Гнев, смешанный с горькой обидой, наконец переполнил чашу её терпения. — Люцифер, — её голос прозвучал отчетливо и твердо, нарушив вязкую тишину. Она со стуком поставила чашку на стол, не сводя с него решительного взгляда. Он шевельнулся не сразу, медленно переводя на неё глаза, в которых застыла смертельная усталость. В этом взгляде не было привычного огня — лишь серая дымка бесконечных раздумий. — О чем ты все время думаешь? — спросила она, стараясь сохранить внешнее спокойствие, хотя внутри всё клокотало от его отстраненности. Мужчина едва заметно дернул щекой и вновь посмотрел в сторону, словно разговор стоил ему неимоверных усилий. — Ты прекрасно знаешь, о чем, — его голос прозвучал безэмоционально и сухо. Вики почувствовала, как к горлу подступает ком. Эта холодная закрытость была подобна пощечине. — Почему ты всё время молчишь? — в её интонации прорезалась горечь. — Меня ранит твоё недоверие. Мы должны вместе искать способ исполнить пророчество, ведь наша связь возникла именно для того, чтобы объединить наши силы и сделать нас неуязвимыми. Люцифер выпрямился, и в его осанке проступила прежняя властность. На него больше не действовали вспышки мгновенного гнева, связь приучила его к ледяному самообладанию, но это лишь сделало его жесткость более разительной. — Я привык полагаться исключительно на себя, — отрезал он, и в этом ответе чувствовалась окончательность, не допускающая дальнейших споров. Слова Люцифера, брошенные с ледяным безразличием, ударили Вики сильнее, чем открытое проявление ярости. Она смотрела на него, и ей казалось, что перед ней сидит не любимый демон, а оживший монумент собственному высокомерию. — Вот, значит, как… — выдавила она, чувствуя, как в груди разгорается болезненный пожар. — Ты не веришь мне? Или до сих пор считаешь, что я слишком слаба, чтобы стоять с тобой плечом к плечу? Люцифер даже не вздрогнул. Он продолжал смотреть куда-то сквозь неё, сосредоточенный на внутренних схемах и бесконечных ходах своей невидимой партии. Его молчание было почти физически осязаемым, густым и душным. — Ты не должна в это лезть, Вики, я уже говорил, — наконец произнес он, и в его голосе проскользнула опасная нота. — Я всё решу сам. Это мой груз, и я не намерен делить его ни с кем. — Да как ты не понимаешь! — Вики вскочила, и этот порыв был подобен вспышке молнии в застоявшемся воздухе комнаты. Она всплеснула руками, пытаясь достучаться до него, пробить эту броню из ложного величия и вековой привычки к одиночеству. — На кону наше будущее! Наши жизни зависят от того, насколько мы едины, а ты не можешь переступить через себя! Ты рушишь всё собственными руками, просто потому что боишься довериться мне! Резким движеним она задела злосчастную чашку. Тонкий фарфор с жалобным звоном разлетелся на острые осколки, и один из них глубоко полоснул Вики по ладони. Она невольно зашипела, прижимая руку к груди, и с изумлением уставилась на багровую струйку, которая медленно потекла по коже, пачкая светлую ткань платья. Она ждала привычного покалывания, мгновенного тепла, с которым плоть должна была срастись под действием их уз. Но рана продолжала пульсировать живой, настоящей болью. Люцифер резко вскинул голову. Его лицо исказилось не от сочувствия, а от внезапного, острого укола, который он ощутил сам. Он медленно поднял свою ладонь и увидел, как на том же самом месте, точно повторяя контур её пореза, кожа расходится, выпуская капли крови. — Ты видишь, к чему это приводит?! — крикнула Вики, и слезы, которые она так долго сдерживала, всё же брызнули из глаз, оставляя на щеках горячие дорожки. — Порез не зажил сразу… Связь слабеет, Люцифер! Она истончается с каждой секундой, пока ты отгораживаешься от меня своими стенами! Она сделала шаг к нему, протягивая окровавленную руку, словно неоспоримое доказательство его вины. В её взгляде смешались отчаяние и вызов. — Ты убиваешь нас обоих! — отчаянно прокричала она. — И если ты сейчас не заговоришь, завтра нам уже нечего будет защищать! Люцифер рывком поднялся с кресла, и это движение было подобно взрыву. Он навис над Вики, подавляя её своей мощью, а в глубине его багровых глаз заплясали яростные искры. Воздух вокруг него мгновенно раскалился, пропитавшись запахом дыма. — Это ты ничего не понимаешь! — процедил он сквозь плотно сжатые зубы. Желваки на его лице заходили ходуном, выдавая ту степень бешенства, которую он больше не мог прятать под маской спокойствия. — Ты не имеешь ни малейшего представления о том, как устроен этот мир. То, что мы нашли клочок старой бумаги с пророчеством, не означает, что нужно слепо верить каждому написанному там слову и бежать навстречу гибели! Он сделал стремительный шаг вперед, сокращая дистанцию. Вики, движимая инстинктом, опасливо отступила, чувствуя, как от него исходит почти осязаемая волна жара. Барьеры рухнули: перед ней снова был тот самый Люцифер — необузданный, яростный и беспощадный в своем гневе. — Я выворачиваю свою душу наизнанку, чтобы просчитать каждый ход, чтобы уберечь тебя! — прорычал он, и его голос сорвался на хрип. — Всё, что я делаю, я делаю для твоей защиты. А ты вместо того, чтобы принять это с благодарностью, сыплешь обвинениями, будто я твой злейший враг! — Защиты?! — выкрикнула Вики, и её голос дрогнул от невыносимой боли. — Ты защищаешь не меня, ты защищаешь свое эго! Ты заперся в этой клетке из собственных планов и думаешь, что я — лишь декорация, которую нужно передвигать по доске? Твое недоверие душит меня сильнее любого врага! Ты не даешь мне дышать, ты лишаешь меня права быть рядом с тобой! — Потому что ты не готова! — его крик ударил в стены комнаты, заставив пламя свечей испуганно лечь. — Ты не видишь всей картины! Малейшая ошибка может стоит жизни. Я готов взять на себя всю грязь, всю кровь этого переворота, лишь бы твои руки остались чистыми, но ты плюешь на мою жертву! Ты не веришь, что я способен справиться один?! — Я не верю в нас, когда ты такой! — Вики сорвалась на крик, и слезы жгли её кожу, смешиваясь с кровью на ладони. — Тебе не нужна соратница, тебе нужна послушная тень. Ты так боишься быть уязвимым, что превращаешься в чудовище, с которым невозможно говорить. Твоя гордыня — это твоя истинная связь, а не я! Люцифер замер, его грудь тяжело вздымалась, а пальцы сжались в кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он смотрел на неё с такой неистовой обидой, словно она только что вонзила ему нож в самое сердце. — Знаешь, в чем твоя проблема? — Вики задыхалась от рыданий, но её взгляд был беспощадным. — Ты так стараешься стать похожим на своего отца, так боишься проявить слабость, что в итоге стал еще более одиноким и жалким, чем он. Тебя невозможно любить, Люцифер, потому что ты сам уничтожаешь всё, к чему прикасаешься, своим проклятым холодом. Люцифер физически отшатнулся, будто от удара в лицо. Его глаза расширились, а пламя в них на мгновение погасло, сменившись пустотой и оглушающей тишиной. Он открыл рот, чтобы что-то ответить, но лишь судорожно вздохнул, не находя слов. Его лицо превратилось в непроницаемую маску, за которой скрылась бездна разочарования. Он развернулся и стремительно направился к выходу. Дверь за ним захлопнулась с таким оглушительным грохотом, что она едва не слетела с петель, а эхо этого удара еще долго дрожало в стенах комнаты. Вики осталась стоять посреди тишины, глядя на закрытую дверь. Ноги её подкосились, и она медленно опустилась на пол, закрыв лицо окровавленными руками. Тихие всхлипы переросли в надрывный плач, который было уже не под силу сдержать. Каждое слово Вики, брошенное в лицо, продолжало вибрировать в сознании Люцифера, словно осколки разорвавшегося снаряда. Он несся по коридорам общежития, не разбирая дороги. Гнев, вязкий и черный, требовал выхода. Взмах руки — и тяжелый глиняный горшок с подоконника с грохотом разлетелся о стену, осыпая ковер землей и обломками стеблей. Еще один взмах — и кованая подставка отлетела в сторону, скрежеща по камню. Сравнение с отцом стало тем самым ядовитым острием, которое Вики вонзила в его сердце с пугающей точностью. Он ненавидел Сатану каждой клеткой своего существа. Помнил холод его глаз, помнил ту невыносимую тишину, последовавшую за смертью матери, и клятву, которую дал себе еще мальчишкой: никогда не стать таким, как он. И вот теперь та, ради которой он готов был сжечь Небеса, видит в нем лишь отражение его главного кошмара. Его душила обида. Разве она не видела те крохотные, мучительные шаги, которые он делал навстречу ей? Каждое слово правды, каждый мимолетный жест нежности стоили ему титанических усилий, ведь всю жизнь его учили: доверие — это слабость, а слабость — это смерть. Он хотел укрыть её от грядущего хаоса, оставить за порогом той кровавой жатвы, которую планировал устроить ради их общего будущего. В его понимании связь была щитом, дарующим ему неуязвимость, чтобы он — и только он — мог перекроить мир под их ноги. Он не осознавал, что, пытаясь спасти её от внешней войны, он развязал войну внутреннюю. Люцифер пулей вылетел на крыльцо, едва не сорвав массивные двери с петель. Прохладный вечерний воздух ударил в лицо, но даже он казался кипятком на воспаленной коже. Вслепую он врезался в кого-то плечом, едва не сбив с ног. — Куда ты так летишь? — раздался удивленный голос Миракса. Демон застыл, потирая ушибленное плечо и пытаясь разглядеть Люцифера в сумерках. — Пошутил бы, как у смертных, что ты увидел самого Сатану, да только ты его и так часто видишь, — он коротко прыснул, не замечая, как воздух вокруг Люцифера начал вибрировать от ярости. В ту же секунду пальцы Люцифера мертвой хваткой вцепились в воротник его рубашки. Ткань жалобно затрещала. — Не смей даже имя его произносить! — прорычал он прямо в лицо опешившему другу. Глаза Люцифера налились густой, пугающей кровью, а из горла вырвался звук, больше похожий на рык раненого зверя. Миракс мгновенно растерял всю свою беззаботность. Он увидел не просто гнев — он увидел оголенную, кровоточащую рану, которая превратила ещё недавно ставшего сдержанным демона в воплощение хаоса. — Тише, тише… — Миракс поднял руки в примирительном жесте, его голос стал непривычно серьезным. — Что опять стряслось? Давно я тебя таким не видел. Люцифер еще несколько секунд буравил его взглядом, тяжело и шумно дыша. Затем его пальцы медленно разжались, выпуская измятую ткань. Он судорожно выдохнул, глядя куда-то поверх головы друга, на темнеющий горизонт, и лишь медленно покачал головой, не в силах обличить свою боль в слова. Люцифер мерил шагами пространство перед крыльцом, и каждое его слово падало, как раскаленный свинец. Он не жаловался — демоны его калибра не умеют просить сочувствия, — он извергал из себя яд, скопившийся за этот вечер. Его хриплый и прерывистый голос резал тишину, когда он описывал их ссору с Вики, вкладывая в каждое предложение всю ту несправедливость, которую ощущал. Миракс слушал молча, и по мере того как рассказ становился всё более надрывным, тень серьезности на его лице становилась всё гуще. Когда Люцифер дошел до сравнения с отцом, Миракс заметно вздрогнул. — Она перегнула, — негромко произнес он, когда Люцифер наконец замолчал, тяжело переводя дыхание. — Вики ударила по больному, и я уверен, что сейчас она сама не находит себе места от раскаяния. Но, Люцифер… попробуй хоть на миг взглянуть на это её глазами. Миракс сделал шаг ближе, стараясь поймать блуждающий, полный ярости взгляд друга. — Она боится за тебя. И она права в одном: в пророчестве нет ни слова о герое-одиночке. Там четко сказано, что только сила Истинных способна сокрушить старые устои и воздвигнуть на их руинах новый мир. Это не бремя, которое можно взвалить на одну спину, какой бы широкой она ни была. Люцифер лишь презрительно фыркнул, сжимая кулаки, но Миракс не отступал: — Вам нужно сплотиться. Довериться друг другу, как бы сильно это ни противоречило твоей природе. Если вы не станете единым целым, эта мясорубка перемолчит вас обоих поодиночке. Шанс дается один раз, и ваше недоверие сейчас — самый острый клинок, направленный в ваше же сердце. Оно разъедает связь, Люцифер. Ты же сам видишь, что происходит. Люцифер медленно опустил взгляд на свою ладонь. Рана, которая при нормальных обстоятельствах давно бы затянулась, всё еще кровоточила, пачкая пальцы темной, густой влагой. Боль была тупой и ноющей, подтверждая каждое слово Миракса, но обида — та самая жгучая, первобытная гордость — кричала громче здравого смысла. Признать свою неправоту сейчас означало для него расписаться в собственной слабости, а этого он позволить себе не мог. — Довольно, — процедил он, и в его голосе снова зазвенела сталь. — Мне нужно побыть одному. И напиться так, чтобы забыть каждое слово, сказанное в той комнате. Он резко развернулся, не дожидаясь ответа, и зашагал прочь в сгущающуюся темноту. — Стой! — крикнул ему вслед Миракс, делая попытку догнать. — Куда ты? Люцифер, нужно успокоиться! Ты в таком состоянии только дров наломаешь, остановись! Но Люцифер даже не обернулся. Его фигура быстро растворилась в тенях, оставляя Миракса одного на крыльце с тяжелым предчувствием того, что эта ночь еще принесет свои горькие плоды.

***

Гул Поезда пропитывал воздух вибрациями тяжелой музыки и хмельным угаром. Смех, доносившийся со всех сторон, казался Люциферу наждачной бумагой, сдирающей кожу с обнаженных нервов. Он сидел в самом дальнем, утопающем в густой тени углу, за столом, заваленным пустыми стаканами. Обжигающий, тягучий глифт проваливался в нутро, оставляя после себя лишь горькое послевкусие, которое никак не могло перебить ту желчь, что разлилась в душе. «Слабость», — пульсировало в висках навязчивое отцовское напутствие. Сатана был прав: каждый раз, когда Люцифер пытался взрастить в себе нечто иное, кроме жестокости и холодного расчета, мир незамедлительно наносил ответный удар. Сравнение с отцом сидело в груди раскаленной спицей. Если бы он остался тем безжалостным наследником Ада, каким его знали сотни лет, эта ночь не была бы такой невыносимой. Сердце, запертое за ледяными щитами, не истекало бы кровью от брошенных в запале фраз. Тяжелая ладонь накрыла очередной стакан, но прежде чем он успел поднести его к губам, перед ним возникла новая порция спиртного. Люцифер медленно, словно через силу, поднял затуманенный взгляд. Ости стояла прямо перед ним, вальяжно оперевшись бедрами о край стола. На её лице играла торжествующая, едва уловимая ухмылка, а пальцы лениво скользили по стеклу бокала. — Скучаешь, сын Сатаны? — её голос, сладкий и вязкий, как патока, заставил Люцифера поморщиться. — Чего тебе? — огрызнулся он, откидываясь на спинку дивана и глядя на неё исподлобья. — Снова пришла вымаливать крохи внимания, бросаясь мне в ноги? Он оскалился, чувствуя, как внутри закипает темная радость от возможности выплеснуть скопившуюся боль на кого-то другого. Сейчас он делал то, что получилось у него лучше всего: приносить боль и стоадания. Ости усмехнулась, хотя в глубине её изумрудных глаз на мгновение проступила тень задетого самолюбия. Она не спешила уходить, наслаждаясь моментом его явного поражения. — Да я смотрю, тебя самого сегодня обделили этим самым вниманием, — она демонстративно обвела рукой пустующее место напротив него. — Где же твоя драгоценная Непризнанная? Неужели упорхнула на свидание к какому-нибудь слащавому ангелку, устав от твоего скверного нрава? Холодная и острая ярость мгновенно вытеснила хмель. Люцифер молниеносно подался вперед, хватая Ости за запястье и с силой дергая на себя. — Демонов же ты удовлетворяешь без лишних вопросов, — процедил он ей прямо в губы, и его дыхание, пропитанное глифтом, опалило её кожу. — Наверное, во всем Аду уже не осталось никого, кто бы не побывал в твоей постели. Его слова были пропитаны ядом, он видел, как Ости на мгновение побледнела, столкнувшись с его неприкрытой жестокостью. Она с силой выдернула руку, потирая покрасневшую кожу, и выпрямилась, стараясь сохранить остатки самообладания под его испепеляющим взглядом. Люцифер смотрел на Ости сквозь пелену багрового тумана, едва различая её черты. Его сознание превратилось в густую, неповоротливую массу, где гнев на Вики перемешивался с тошнотворным отвращением к самому себе. — Ты всегда был мастером превращать преданность в пепел, Люцифер, — Ости склонилась чуть ниже, и её притворные, сладкие духи на мгновение перебили запах спиртного. — Но сегодня ты превзошел сам себя. Ты выглядишь не как принц, а как изгнанник. — Твоя преданность пахнет дешевым глифтом и отчаянием, — Люцифер едва ворочал языком, но слова всё еще вылетали острыми, как бритвы. — Уходи. Ты утомляешь меня больше, чем само существование. Ости лишь загадочно улыбнулась. Пока он на мгновение прикрыл веки, пытаясь остановить вращение помещения, её рука, как змея, скользнула по столу. Легкий щелчок стекла о стекло — и стаканы поменялись местами. — Выпей со мной, — мягко предложила она, пододвигая к нему наполненную до краев емкость. — В последний раз, если тебе так угодно. Выпей за свою свободу от тех, кто тебя не ценит. Люцифер открыл глаза. Ему было всё равно. Мысли о том, что Ости может что-то замышлять, разбивались о непробиваемую стену его безразличия. Он просто хотел, чтобы эта ночь закончилась. Чтобы эта жгучая боль в груди, оставленная Вики, наконец затихла. — За твое исчезновение, — коротко бросил он. Они соприкоснулись краями стаканов. Сухой, резкий звук потонул в грохоте музыки. Люцифер запрокинул голову и осушил стакан залпом, чувствуя, как ледяная жидкость обжигает горло. Но на этот раз вкус был странным — к привычной горечи глифта примешался сладковатый, металлический привкус, который мгновенно разошелся по венам. Звуки бара внезапно отдалились, став приглушенными, будто он оказался под толщей воды. Лицо Ости поплыло, её ухмылка растянулась, превращаясь в причудливую маску. Люцифер попытался опереться локтем о стол, но рука соскользнула, не послушавшись его. Мир вокруг начал стремительно терять краски, сжимаясь до крохотной черной точки. Голоса, смех, свет ламп — всё смешалось в единый беззвучный вихрь. Последним, что он запомнил, было ощущение провала в бездонную, липкую тьму, где не было ни обид, ни пророчеств, ни предательских слов о сходстве с отцом. Сознание окончательно погасло, погружая его в тяжелое, беспросветное забытье.

***

Ночная прохлада кусала плечи, но Вики почти не чувствовала холода. Она сидела на лавочке в тени раскидистых деревьев, глядя, как тьма постепенно разбавляется серыми красками предрассветного часа. Чувство вины, вязкое и тяжелое, как сырой песок, заполнило её до краев. Каждое сказанное в запале слово теперь возвращалось к ней эхом, заставляя внутренне содрогаться. Она понимала, что ударила в самое незащищенное место. Сравнить его с Сатаной было всё равно что вонзить раскаленный клинок в старый шрам, который он так отчаянно пытался залечить. Да, Люцифер был скрытным, да, его привычка нести всё на своих плечах сводила её с ума, но разве это не была его форма любви? Уродливая, искаженная вековой жестокостью Ада, но всё же попытка уберечь её. Ему нужно было время, чтобы научиться доверять, а она потребовала всего и сразу, разрушив хрупкий мостик, который он так неумело пытался строить. Первые лучи солнца робко коснулись верхушек башен школы, окрашивая небо в нежно-розовый цвет, но Вики не чувствовала красоты момента. Внезапно в груди что-то оборвалось. Дыхание перехватило, а по спине пробежал ледяной разряд тревоги, от которого руки мгновенно стали влажными и холодными. Это не было просто беспокойством — это было дурное предчувствие, бьющее набатом где-то в самом солнечном сплетении. Она вскочила с лавочки, едва не опрокинув стоявшую рядом урну. Шаги по коридорам общежития казались бесконечными. Звук каблуков по каменным плитам отдавался в ушах грохотом, перекрывающим шум крови. Грудная клетка начала гореть, словно внутри медленно раздували угли, а воздух становился всё более разреженным. У двери в их комнату Вики замерла. Её пальцы коснулись ручки, и в этот момент связь, истончившаяся и больная, отозвалась глухим, грязным привкусом чужого торжества и тягучего дурмана. Она рванула дверь на себя. Картина, представшая перед глазами, ударила наотмашь, лишая способности дышать. Вики застыла на пороге, чувствуя, как мир вокруг неё рассыпается в пепел. Внутри всё буквально разорвалось: казалось, невидимая рука схватила её сердце и сжала его, выкручивая, как мокрую тряпку, пока ребра не начали трещать от невыносимого давления. Физическая боль была настолько острой, что в глазах потемнело, а к горлу подкатила тошнотворная горечь. Люцифер лежал на кровати, откинув голову на подушки. Вики не видела его лица. Его торс был обнажен, кожа в рассветных сумерках казалась мертвенно-бледной, а расстегнутый ремень на брюках довершал сцену хаоса и падения. Он казался безжизненным, погруженным в какой-то тяжелый, грязный сон. Но не это стало последним ударом. На нем, верхом, сидела Ости. Её длинные угольно-черные волосы змеями рассыпались по бледной коже её спины, создавая контраст, от которого Вики захотелось вырвать себе глаза. Ости медленно повернула голову, и на её лице расцвела ядовитая, торжествующая ухмылка. В её взгляде не было стыда — только неприкрытая, едкая радость от того, что она наконец-то сокрушила этот союз. — Зайди попозже, Непризнанная, — протянула она елейным, полным превосходства голосом, не спеша слезать с Люцифера. — Ты же видишь, он сейчас немного занят. Нам есть что вспомнить из прошлого. Мир окончательно рухнул. Снова. Он сделал это снова. Одной этой сценой Люцифер растоптал всё: её раскаяние, её попытки оправдать его, их общую веру в пророчество. Всё, что они строили по крупицам, превратилось в зловонную кучу обломков под аккомпанемент торжествующего смеха его бывшей любовницы.