Смирение

      Кащей, хлебнув горячего чая из кружки, плюхается на табуретку, снимая меховую шапку и кладя себе на колени. Вова стоит, прислоняясь к холодному кафелю кухонной стены и, кажется, мирно чаёвничать не настроен.       — Ну вот че ты стоишь над душой? Садись, чай пей, вон бублик возьми.       Адидас окидывает взглядом стол, на котором стояла вазочка с бубликами и каким-то печеньем и, прикинув сколько месяцев это добро стоит на месте, он мотает головой.       — Я с тобой не чаи гонять пришел. Ты же в курсе, что пацаны сейчас на койках все покалеченные валяются? Из-за твоего пиздежа, между прочим.       Кащей с грохотом опускает кружку на стол. Чай выплескивается, оставляя на и без того изгаженной всем подряд скатерти жёлтые следы. Мужчина достает сигарету с внутреннего кармана пальто и поджигает. Он молчит какое-то время, обдумывая слова Адидаса, а затем закидывает ногу на коленку и говорит:       — А ты сам решил, что я перед тобой отчитываться должен, а? С каких пор пальцы то веером, Вова? Тебя два года на районе не было, че то больно быстро авторитет захапать захотел.       Он разворачивается и сбрасывает пепел сигареты в банку из-под кофе на подоконнике. Затем вновь поднимает глаза на мужчину напротив. Тот, сложив руки на груди, буравит взглядом вид за окном.       — Забываешься ты, Кащей. Я тебе может сейчас глаза открою, но тебя пацаны в хуй не ставят. Раньше за своих горой стоял. А теперь че, баба появилась и вообще до фонаря че там на улице происходит?       Кащей усмехается, затягиваясь.       — То, что у твоих суперов мозгов не хватает, чтобы порядок держать — не мои проблемы. За пацана обидно, что соврал, да, косяк. Но ситуацию замять надо было. А вы, ебланы, войну затеяли.       — Мы поступили по понятиям. Кровь за кровь. Пока ты тут с бабой развлекался, мы за нашего мстили.       Кащей смеется, разводя руками. А затем тушит сигарету о ботинок и хлопает себя по коленкам. Вдруг его взгляд сделался холодным и он встал, подходя к Вове почти вплотную. Тень от фигуры Кащея накрывает мужчину и Адидас поднимает на него глаза, поджимая губы.       — По понятиям? По понятиям, Вова, это когда башкой думают, а не яйцами. На войну полезли, даже не спросив кто и за что пацана порешал. На эмоциях рванули, как стадо баранов, и ты мне ещё тут морали читаешь? — он нагло тыкает указательным пальцем в грудь Вовы.       — Мы за своего вступились. Это лидер понимать должен. Или ты уже не лидер? — Вова щурится, сжимая челюсти.       И для Кащея такая формулировка как красная тряпка для быка.       — Вступились они, борцы, блять, за справедливость. Я языком там просто так чесал думаешь? Базарил чтобы вас, дебилов, не хоронить ещё десятерых вместо одного, — он внимательно изучает лицо Вовы, пытаясь отыскать в его взгляде что-то разумное. Но тот отводит глаза и Кащей неоднозначно хмыкает. — Твоя работа сейчас — раны зализывать и пацанов в порядок приводить, а не за баб мне предъявлять, Адидас. Давай, не болей, — Кащей похлопал его по плечам и развернувшись подошёл к окну, давая понять, что разговор окончен.       — Ты только имей ввиду, что «авторитет» твой нехило подорван. Пацаны в тебе старшего не видят больше. Я за тебя впрягаться не буду.       — А я бы за тебя стал.       — Чего? — Адидас разворачивается уже у самого выхода, не расслышав.       — А я бы за тебя вписался, морда автоматная.       Повисло секундное молчание.       — Наннка пусть выздоравливает.       И хлопок входной дверью засталяет Кащея ударить кулаком в стену.

***

      Нанна сидит на диване в зале, трясясь над жалким куском батона со сгущенкой. Пол кружки остывшего чая и пустая тарелка из-под печенья стоят на небольшом журнальном столике, по пыльной поверхности которого девушка скучно водит пальцем. Кряхтит старое радио, где едва улавливается песня группы «ДДТ».       Двух съеденных шоколадных печенек было достаточно, чтобы заставить кита внутри перестать ныть, но совсем мало, чтобы действительно утолить голод. Но ей хватило, чтобы она почувствовала себя грязной и мерзкой. Девушка вдруг выпрямляется и отряхивает руки от крошек. Посетила мысль, что было бы неплохо принять горячий душ, очистить мысли от всего дерьма, а тело от реальной грязи. А ещё лишним бы не стало слегка здесь прибрать. Кажется, убирались здесь последний раз при жизни матери Кащея. А то было ой как давно.       Но для начала нужно забрать свои вещи.       Разговор Кащея и Адидаса она не слышала. Да и не было желания. Если Коля захочет, то сам расскажет. Но это вряд ли, зная, как он относится к женщинам в «их пацанских темах». Она лишь услышала, как закрывается входная дверь, а затем в зал зашёл Кащей. Выглядел он понурым и загруженным. Что на Кащея было не похоже. Обычно тот даже в самый пиздец держал лицо непроницаемости. Кажется, происходило что-то неладное.       Нанна возвращает хлеб на тарелку и отодвигает её от себя. А затем ловит на себе недовольный взгляд мужчины и холодок пробежался по её шее. Тёмные глаза смотрят холодно, но не без толики тревоги. Девушка садится на край дивана, позволяя ему занять место рядом.       Кащей с тяжёлым вздохом скидывает с себя пальто, бросив его куда-то на стул, туда же закинул и шапку. А затем падает на диван, откидываясь на спинку и прикрывая глаза.       Нанна молча рассматривает свои руки. Тонкие пальцы с синеватой ногтевой пластиной. Она не помнит, когда последний раз делала маникюр. Да и в целом когда последний раз «ухаживала» за собой, не считая, конечно базовых вещей типа расчески и душа. Она тяжело выдыхает, на что Кащей открыл глаза и слабая улыбка трогает его губы.       Он приподнимается и протягивает руку в сторону девушки. Нанна вздрагивает, когда тёплые пальцы касаются её лба. Кащей откидывает прядь тёмных волос от лица девушки и придвигается ближе. От него пахнет морозом и табаком.       Затем он переводит взгляд на стол и, заметив недоеденный батон, нахмуривается.       — Ну и че ты поела? Поклевала и всё. Ты меня за придурка держишь, родная?       Он резко разворачивается и обхватывает подбородок девушки двумя пальцами. Желваки челюсти напряглись и Кащей уставился прямо в глаза, не давая шанса отвернуться. Нанна часто заморгала. Её дыхание стало учащаться с каждой секундой.       Она не понимала, чего она боится? Кащей ни разу не поднял на неё руку. Да, кричал, да, бил стены в моменты их ссор. Вымещал злость на груше в качалке, на скорплупе, да на чем угодно. Но максимум, где тот мог применить грубость, так это вот в такие моменты: крепко сжать нежную кожу, не давая вырваться. Показывал, что, ей лучше не играть с огнём. Показывал свой авторитет. Что она тоже под ним ходит, как и пацаны его.       Нанна ненавидела плясать под чью-то дудку. Ни родители, ни учителя в школе или институте, ни уж тем более друзья никогда не имели власти над её душой и телом. А Кащей имел. Как бы она не хотела принимать, это было так. И одному Богу известно, в чем конкретно была причина.       Но Кащей вселял страх. А вместе с тем и чувство, что он действительно знает, что делает. Она никогда не знала, что в его голове и не могла предсказать его следующее действие. Но она знала, что сколько бы ни противитась, её сила воли, самооценка и самоуважние где-то слишком глубоко на дне. Там же, где надежды на выздоровление, на то, что врачи однажды найдут панацею от её болезни. Что слово «анорексия» останется лишь выцветшими цернилами в её карточке пациента. Всё там. Глубоко внизу. Она давно потеряла контроль над собой и своей жизнью.       А вес, питание — словно единственное, что она еще могла контролировать. Могла взять в свои руки. И когда кто-то вмешивался в эти сокровенные остатки чувства контроля, она злилась. А Кащей, как ей казалось, под контролем держал всё и вся. В этом она ему завидовала. Может, потому и позволяла порой обращаться с собой, как с марионеткой. Он ведь хочет лучшего. А родители… они не понимают. Ни хрена не понимают.       Впрочем, остатки чувства собственного достоинства, заставили Нанну разжать зубы и буквально прошипеть:       — Ни за кого я тебя не держу. Наелась, ясно? Только зашёл, уже доебал.       — Краля, за языком следи, — он отпускает её подбородок, но дальше припираться желания не нет. И так денёк не простым выдался. Он «умывает» лицо руками и выдыхает ртом. — Одевайся, за вещами поедем. Я в машине жду, — он бросает ей ключи от квартиры на диван и, накинув пальто обратно, скрывается за дверьми зала.       До дома Нанны они едут молча. Та всё хотела спросить, о чём они говорили с Адидасом. Чувствовало сердце, что диалог был напряжённый и отнюдь не дружеский. То, как сильно сжимал руль Кащей и нервно барабанил по коленке пальцами, выдавало, что он явно не в порядке. Нанна решает, что задаст ему вопрос перед сном.       Поднявшись в квартиру с ним под руку, чтобы не думала делать глупостей, Нанна стучит в дверь. Кащей отходит в сторону так, чтобы в глазок его видно не было.       Дверь открывает отец. Ни привета, ни банального «Где была?». Лишь краткое «Дочь вернулась» куда-то в сторону, видимо матери. А затем дверь закрывается и Кащей остается стоять в подъезде, считая пауков в углу.       Прошло минут двадцать, и Кащей уже хотел барабанить в дверь и придумывать, как будет выманивать девку, как вдруг, наконец, щёлкает замок и из квартиры пулей вылетает Нанна с пакетом в руках.       — Стой! Бесстыжая! А ну стоять! — мать Нанны кричит, держа входную дверь открытой.       Кащей затаившись за дверью, улыбается. Взрослая девушка, а пекутся как о ребёнке, ей-Богу. Нанна же, не оглядываясь пролетает лестницы и на последок, уже у выхода, кричит:       — В институт справку возьму! — И подъездная дверь с грохотом захлопнулась.       Мать еще какое-то время гневалась, но затем тоже закрыла дверь и недовольные причитания стихли. Кащей выходит из подъезда и натыкается на Нанну, сидящую на лавке с пакетом в обнимку и сигаретой в руках.       Кащей подходит и бесцеремонно отбирает сигарету прямо изо рта девушки. Потушив о мусорку, бросает туда же окурок. Нанна таращится во все глаза, шокированная такой наглостью.       — Ты обалдел совсем?! Хочешь на цепь посадить, еще и покурить спокойно нельзя? Ты давно мне в бати заделался?       — За базаром следи, — он хмуро осматривает её с ног до головы, а затем садится на скамейку, заставив ее подвинуться.       Кащей закидывает тяжелую руку на плечи и притягивает девушку к себе, вдыхая запах волос. От неё никогда не пахло тяжёлыми духами, как от девок, с которыми он порой делил постель. Или как от каких-то взрослых женщин. Нанна пахла чем-то сладким, нежным, родным. Пахла так, что хотелось защищать и держать близко-близко. Окружить этим ароматом всего себя, чтобы не поехать головой в этом ебанутом мире.       — Птичка, — он притягивает её за подбородок, заставляя поднять на него глаза. Нанна смотрит как-то отрешенно, словно ей было без разницы что произойдёт дальше, — что ж ты со мной делаешь…       Карие глаза вдруг краснеют, смотря куда-то сквозь Кащея. А затем наполняются влагой. Как-то слишком много слез за последние дни. Нанна прикусывает губу, стараясь унять подрагивания челюсти. Она сама не понимает, почему вдруг захотелось разрыдаться. Да, так чтобы в голос. Но явно было не время и не место. Да и могло ли быть это «место и время» рядом с Кащеем? За прошлую истерику ей до сих пор стыдно.       — Вот только реветь не надо. Я тебя силой не тащу. Можешь прям сейчас удрать назад, если уверена, что сама справишься. Но узнаю, что не набрала… ты мои слова помнишь. Че, идём?       Он поднимается с лавочки, отряхивая пальто от снега.       — А если и удеру? И заяву на тебя напишу. Запрет на приближение, м? — Она смотрит на него снизу вверх и одна слеза всё же предательски скатывается по подбородку.       — Кишка тонка, Нанночка. Да и сама знаешь, что тебе это нужно. Может и дура, но не глупая, — такие дерзкие слова его даже веселят. Прекрасно ведь понимает, что блефует. Никогда его не сдаст. И не откажется. В пацанах так не уверен, как в ней. Дожили.       Он шутливо щёлкает её по носу, а затем легко смахивает слезинку с лица. Он берет пакет с ее рук, который она не так уж крепко держала и идёт в машину, оставив дверь пассажирского открытой. Нанна посидела ещё какое-то время на морозе и последний раз окинув родительский дом взглядом, садится в уже заведенный Иж.