Сломанная

      Квартира Кащея вновь встречает Нанну пробирающим до костей холодом и запахом табака с сыростью. Она тяжело выдыхает и закидывает пакет с вещами на кресло в спальне. Решив, что прежде, чем приводить в порядок это место, нужно помыться и сделать видимость, что поела, она берёт все свои принадлежности для душа и направляется в ванную.              Ступая голыми ногами на кафельный пол, Нанна морщится. Дома возле ванны у нее лежит милый махровый коврик. Ванная светлая и большая, и вовсе не ржавая. Здесь же ощущение, словно в этой самой ванне кто-то сдох. Она залезает, дрожа от холода, и включает душ. Благо, хотя бы горячая вода есть.              На кухне слышится грохот посуды. Видимо, хозяин квартиры решил вспомнить, что когда-то готовил. И выходило у него неплохо. Тем временем Нанна уже активно намыливает голое тело мочалкой под горячими струями воды.              Она вдруг опускает голову вниз, обводя свое обнажённое тело взглядом. Сердце неприятно сжимается, когда она замечает слегка выпирающий низ живота. Мочалка выскальзывает из рук, но она не обращает на нее внимания.              Обхватив свою талию руками, она закусывает губу почти до крови, чтобы не расплакаться от ощущения, что вновь набрала килограммы. Она спускает руки вниз, оглаживая ноги. «Ровно три просвета, как и должно быть», — думает она, глядя на себя сверху вниз.              Нанна отрицательно мотает головой. Не желая вновь опускаться до истерик и соплей в доме Кащея, она быстро смывает с себя всю пену, а затем вылезает из ванны. Зеркало запотело, но вытирать его она не стала специально. «Не хватало еще засмотреться на отекшее лицо и щёки». Она запрыгивает в новую одежду и вешает полотенце на крючок, как вдруг раздается глухой стук в дверь, а затем голос:              — Красавица, ты там парилку мне не разводи. Вылазь давай. Кушать подано.              — Будь человеком, дай одеться! — Она уже натягивает носки, прыгая на одной ноге.              — А ты без одежды ещё краше! — Он пытается открыть дверь, но девушка закрылась на щеколду.              — И не надейся. — Холодно отрезает Нанна, и ручку перестают дёргать. Он смеётся. — Выхожу уже.              И она действительно выглядывает из-за двери с мокрыми волосами в домашней одежде. Кащей, видя её такой по-настоящему домашней и нежной — что случается крайне редко, — улыбается во все зубы и тянется коснуться её щёки. Та сначала вздрагивает, но ощутив мягкое, почти невесомое прикосновение на лице, прикрывает глаза.              Кащей проводит по разгорячённой коже вниз по руке, а затем осторожно обхватывает её запястье и ведёт на кухню. Пахнет на удивление приятно. В его доме в целом слово «приятно» применить можно было крайне редко. Нанна, обмякшая после душа, падает на стул, прислоняясь к стене. Белая физкультурная футболка, недавно ставшая домашней, обрамляет небольшую грудь, и Кащей невольно облизывается. Девушка, заметив изучающий взгляд, зыркает крайне недовольно и залезает на стул с ногами, пряча коленки под тканью. Бедная футболка издаёт хруст, но по швам, вроде, не расходится.              Кащей, наконец, отводит любопытный взгляд и ставит на стол две тарелки с яичницей, нарезанный чёрный хлеб с хреновиной и остатки печенья. Он плещет в две кружки минералки из литровой бутылки «Ессентуки» и тоже садится за стол.              — Чтобы всё было съедено. — Он подмигивает, но улыбки на лице нет.              Нанна опускает взгляд на тарелку. Яичница из двух яиц с жидким желтком. В детстве она очень любила, когда папа готовил ей это на завтрак. Ещё посыпал сыром и укропом сверху. Во рту собирается слюна, а в животе раздаётся урчание. Она берёт в руку вилку и осторожно касается тарелки.              — Да не кусается она. — Кащей уже жуёт за обе щеки большой кусок яичницы с хлебом.              Нанна насаживает небольшой кусок белка на вилку и подносит ко рту. Пахнет вкусно. Учитывая, что она давно не ела нормальной еды, а последний раз в её желудке был чай и печенье, организму должно было бы понравиться. Но вилка застывает так же быстро, как была поднята. Девушка поджимает губы и закрывает глаза. В мыслях тут же начинают пролетать фрагменты, как она обнимает своё тело, как чувствует жир, как не может сомкнуть пальцы в колечко вокруг запястья. Вилка предательски подрагивает, и она выдыхает ртом, вызвав у Кащея недовольное цоканье.              Она решает не тянуть и, словно срывая пластырь с раны, проглатывает кусок, даже не жуя.              К горлу тут же подступает липкое чувство тошноты. То ли от длительного голода, то ли психосоматика, но в любом случае, Нанну начинает лихорадить, и она упирается руками в стол, бросая вилку.              — Я не голодна. — Шепчет она, боясь поднять глаза на мужчину рядом.              — Милая, — он заставляет её взглянуть на него, рукой касаясь мокрых волос. Его взгляд серьезен, но пока ещё нежен. — Вилку в зубы — и чтобы через пять минут эта тарелка блестела.              Сам он доедает последние крошки, когда Нанна, стараясь унять дрожь в руках, вновь подносит вилку ко рту с куском уже побольше. Она понимает, что Кащей прав. Ей нужно поесть. Ей нужны силы, чтобы поправиться и спокойно вернуться к нормальной жизни. Она ведь была «нормальной»? Хотя бы относительно…              С этими мыслями она проглатывает кусок за куском в считанные минуты, действительно опустошив тарелку. Затем отодвигает её от себя и поднимает глаза на Кащея. Он выглядит неприлично довольным.              Темные глаза, смотрящие прямо в душу, горят чем-то вроде… азарта? Словно он вдруг понял, что имеет власть даже больше, чем ожидал от самого себя. И не сказать, что Нанне это нравится. Внутри неё растёт чувство тяжести и вины за только что съеденную порцию. А тошнота всё еще не покидает тело.              Кащей треплет её по волосам.              — Ну вот и славно. Можешь ведь, когда хочешь! Посуда на тебе.              Он хлопает себя по коленкам и поднимается, даже не удосужившись убрать тарелку в раковину. Впрочем, ничего удивительного. Нанна молча провожает взглядом высокую фигуру, направляющуюся к выходу из квартиры.              Кащей бросает на прощание «буду поздно» и уходит, на миг впустив в хату морозный воздух, оставляя Нанну с чувством тревоги и камнем на сердце, зато с полным, мать его, желудком.              В спортзале пахнет сыростью, мужским потом и чем-то стухшим. Радио кряхтит какую-то заезженную попсу, а по стене ползёт огромный, отъевшийся таракан. Всё в порядке вещей. Кащей, растянувшись на старом, затхлом диване, сидит, закинув ноги на столик. Над ним, возвышаясь, стоит Вова Адидас, скрестив руки на груди. Сбоку от него — Зима и Турбо, а где-то среди тренажёров его парни — Сухой и Плюха. В одной руке мужчины тлеет зажжённая сигарета, в другой — холодит кожу бутылка пива. И несмотря на царившую крайне напряжённую атмосферу, выглядит он довольно спокойно. Кащей знает, зачем они здесь. И пусть Адидас и пытается вести спокойную беседу на какую-то отвлечённую тему про скорлупу, он знает, что сейчас тот соберёт яйца в кулак, в кои-то веки, и скажет то, что Кащей в общем-то слышать вовсе не желает. Опять двадцать пять, как говорится. Басни Адидаса уже начинают надоедать.              Он затягивается и, не выдержав бубнеж Вовы, заговорил сам:              — Вова, хорош воду лить. Ясно же, что не о скорлупе трепаться пришли. Гоните, в чём дело-то? У меня, между прочим, дела.              Адидас перестаёт переминаться с ноги на ногу. Он обводит взглядом пацанов. Зима с Турбо смотрят в пол, Сухой и Плюха напряглись у штанги. Вова выдыхает и, прочистив горло, отвечает:              — Дела, говоришь… А у нас, Кащей, из-за твоих «дел» на районе хрень какая-то.              Кащей медленно опускает ноги со стола, ставит пиво на пол. Взгляд его становится тяжёлым, непроницаемым. Улыбка, что прежде светилась на лице, стирается, как и не было.              — Моих? Это чё за новости? Разъясни для дебила, а?              — А ты не понял? — Адидас делает шаг вперёд. — С Хадишем замяли по-тихому, пацана нашего списали как говно бесхозное. Все поголовно говорят, что ты уже не тот, Кащей.              Кащей усмехается, тушит сигарету.              — Ага, а вы тут все от горшка два вершка решили старших учить? Кто по понятиям, по-твоему, должен был решать? Ты, Адидас? Или ты, Зима? Может, Турбо, у которого мозгов на пару пазлов не хватает? Мы ж с тобой, Вова, вот только базарили. Че вам на жопе не сидится?              Турбо вдруг дёргается в сторону Кащея, но Зима кладёт ему руку на плечо.              — Решать должен тот, кому пацаны верят! — Вова не отводит хмурого взгляда. — А тебе, Кащей, сейчас верит хуй кто. Ты за бабой увязался. У тебя в башке одна она. А на районе полный пиздец. Ты ж только и делаешь, что бухаешь и гасишься хрен пойми чем.              — Это мои личные дела. К району они не относятся. Я свой авторитет не на пустом месте строил.              — Так в том-то и дело, что был авторитет! А теперь его нет! — Адидас разводит руками, обращаясь ко всем. — Посмотри на себя! Ты вместо того, чтобы разборки гнуть, по магазинам бегаешь, печеньки своей ненормальной покупаешь! Давно в няньки подался?              В спортзале повисает тягучая, гнетущая тишина. Радио трещит какой-то дурацкой песенкой, контрастируя с накалившейся атмосферой.              Кащей медленно поднимается с дивана. Будучи выше Адидаса, сейчас, выпрямившись во весь рост, он снова становится тем самым Кащеем, которого боялись. Турбо с Зимой машинально съёживаются. Адидас же стоит, не двигаясь, и лишь слегка дрогнувший край усов выдает его волнение.              — И что вы предлагаете? А? Сложить с меня полномочия? Голосование устроить? — Он обводит взглядом каждого в помещении. Взгляд Сухого и Плюхи, по-прежнему верный, но теперь неуверенный. — Кто следующий на моё место? Ты, Вова? Два года я один рулил, а теперь герой нашёлся?              — Никто не говорит про «следующего», — Зима, наконец, вступает в разговор, голос у него тихий, но решительный. — Речь о том, что ты разваливаешь всё, что мы строили. Ты… ненадёжный стал. — Зима, кажется, струхнул, что сдуру ляпнул лишнего, и делает шаг назад.              — Ненадёжный? — Кащей фыркает. — Я вас, ублюдков, из таких передряг вытаскивал, когда вы соплями зелёными были! Я за вас горой стоял! А вы мне сейчас про «ненадёжного»?              — Раньше стоял, — не сдается Адидас. — Сейчас — нет. Мирно предлагаем, по-пацански. Сиди со своей птичкой, лечи её, хули. А районом займёмся мы. А то доведёшь до того, что снова начнётся резня. И виноват будешь ты.              Кащей смотрит на них. На их испуганные, но решительные лица. Они боятся его, но ещё больше бояться потерять свой статус и улицу. Будь она неладна. И они по-своему правы. Он и впрямь забил на всё. Но признать это означало сдаться. А Кащей не умеет сдаваться. И не имеет права сейчас, когда Нанна согласна, чтобы он был ей опорой.              Он подходит к Адидасу вплотную, так что их носы почти соприкасаются. Снова эта «интимная» обстановка, сколько ж, блять, можно?              — Слушай сюда, Вова. И вы все, — он повышает голос. — Пока я дышу, я здесь старший. Кто не согласен — может попробовать меня подвинуть. Но учти, — он скалится, — без крови район не отдам. Заебался одно и то же горланить.              Вова отступает на шаг. В его глазах читается злость, но не без толики неуверенности. Он понимает, что переть на рожон сейчас — себе дороже.              — Ты сам всё похеришь, Кащей. Сам. Мы хотели по-хорошему.              — В жопу себе своё «по-хорошему» засунь — холодно бросает Кащей. Он поворачивается, берёт свою куртку. — Разборки окончены. Плюха, Сухой, зал закроете.              Он направляется к выходу, не оглядываясь. Сухой и Плюха молча кивают, начиная убирать блины от штанги по местам. Адидас кричит что-то вслед, но Кащей и ухом не ведёт. Он понимает, что этот разговор последний. И что в следующий раз дело будет решаться кровью. Его, Адидаса, да и ещё хрен знает чьей. Понимает, что его время занимать позицию старшего вышло. Но согласиться ли он с этим так легко? Хуй.              Кащей выходит на морозный воздух. Предложение пацанов жжёт его изнутри сильнее любой выпивки или чернухи. Они его предали, блять, бросили вызов. А значит, война неизбежна. И в этой войне у него за спиной только одна хрупкая, сломанная девушка, которая не может съесть даже яичницу. Полный пиздец.              По пути домой он заглядывает в ларёк, прихватывает водки и конфет.              Нанна уже видит десятый сон, когда слышит, как в замочной скважине поворачивается ключ и открывается входная дверь. Затем какое-то копошение, несколько раз тихое «блять», а потом в комнату врывается Кащей, наполняя её запахом спирта и одеколона «Тройной».              Она протирает глаза и зевает. Окно не зашторено, и лунный свет спокойно проникает в комнату, освещая грузную фигуру Кащея в центре. Мужчина глупо улыбается, вытряхивается из верхней одежды, закидывает сапоги куда-то под кровать и, не давая девушке и шанса на возражение, падает на постель рядом.              Она вдыхает его запах и морщится. Но молчит. Она знает: спрашивать его сейчас о чём-то не имеет никакого смысла. Либо будет скандал, либо холодное молчание. И устраивать прочистку мозгов сейчас тоже бесполезно. На ус мотать не станет, просто пошлёт куда подальше, прикрываясь «пацанскими» делами.              Потому она лишь двигается, позволяя лечь рядом. Кащей поворачивается, подкладывает руки под голову. Смотрит на нее в упор пьяными, туманными глазами. Карие, сонные глаза смотрят в ответ изучающе, словно пытаясь вычислить количество выпитого и причину такого состояния.              А Кащей, кажется, о своём состоянии думать не намерен. Он активно шарит шальными глазами по телу девушки в той же белой футболке, но теперь без домашних шорт. Он кладёт руку на её худенькое бедро, слегка сжимая кожу, а затем ведёт вверх, всё еще не отводя взгляда от её лица.              Нанна чувствует прикосновение холодной ладони и слегка дёргается, но руку не убирает. Она закусывает губу, ощущая, как внутри живота затягивается приятный узел, когда Кащей одним движением придвигает её ближе к себе. Его горячее дыхание опаляет её шею, и тело мигом покрывается стаей мурашек.              — Какая ты у меня… — он не договаривает, накрывает её губы своими.              Нанна кладёт одну руку ему на затылок, слегка прижимая к себе, запускает пальцы в непослушные кудри и издаёт протяжный стон, когда Кащей забирается под футболку и сжимает пальцами левый сосок. Даже пьяным он помнит, что её грудь всегда была крайне чувствительной. В ответ на это действие Нанна проводит кончиками пальцев по свитеру мужчины, а затем ныряет под него, касаясь прохладного, сильного тела.              Он продолжает ласкать её грудь одной рукой, меняет положение, оказываясь сверху. Нанна отодвигается, смотрит на него снизу вверх, а затем обхватывает двумя руками за шею и притягивает к себе, нежно касаясь языком места за ухом — так, как ему нравится. Он хрипло стонет, резко выдыхает воздух и хватается за пряжку ремня. Та издаёт характерный звук, сообщающий, что брюки больше ничто не держит. Кащей стягивает с девушки футболку, отбрасывая её куда-то в сторону.              Но как только Нанна опускает глаза вниз, видя свое тело, видя обнажённый живот и ноги, понимая, что дело близится к самому сокровенному, в её голове что-то щёлкает, и она, словно трезвея, прерывает вязкий, влажный поцелуй, отстраняясь. Она выставляет руки вперёд и шепчет:              — Подожди.              Кащей вдруг замирает, его дыхание сбивчивое, а сердцебиение учащённое. Он смотрит мутными глазами на девушку, стараясь сфокусироваться. Кащей непонимающе выгибает бровь.              — Чего ждать? — Он хрипит, всё еще сжимая руками тонкую талию через задравшуюся футболку.              В голове у Нанны проносится вихрь холодных, отрезвляющих мыслей. Возбуждение, что ещё секунды назад окутывало юное тело и разум, покинуло её, как рукой сняло. Раньше такого не было. Обычно она сразу говорила, что не в настроении, не переходя даже к поцелуям. Но чтобы в самом процессе понять, что больше не хочешь, — такое впервые. В груди разрастается неприятное чувство обиды на саму себя. Она обнимает себя руками, прикрывая наготу.              Только что всё внутри обдавало жаром, а сейчас лишь ледяной комок холодит душу. Она словно увидела себя со стороны. Словно призрак: бледная, почти прозрачная, и при этом с выступающими складками. Весь свой скелет она считает уродливым. Не достойным комплиментов и жарких прикосновений. Ни грамма сексуальности.              «Он что, не чувствует, как торчат кости? Ему не противно? Или ему всё равно, лишь бы своё получить?» Вспоминается яичница, чувство тяжести и вины в животе. «Он кормит меня, как животное перед убоем, чтобы было приятнее трогать?» Эта мысль сбивала с толку, а внезапное, ядовитое ощущение перечеркивало всё желание.              — Я… не могу, — выдыхает она, отодвигаясь к стене, подальше от его тепла и запаха спирта. — Просто… не сейчас.              — Не сейчас? — Кащей откидывается назад, садится на кровати, и его лицо искажается от непонятной, быстро переходящей в злость обиды. Вся его ласка испаряется в одно мгновение. — А когда, блять? Когда тебе удобно? В следующую пятницу? Запишем в твой ебучий ежедневник?              — Коля, просто… я не в настроении. Устала. — Она вдруг прикладывает ладонь ко рту, поняв, что неуместно произнесла его имя.              Но Кащею, видимо, сейчас не до этого.              — Устала? — Он фыркает, грубо проводит рукой по лицу. — Лежишь тут, как царица, спишь, ешь, что я принесу. Какая, нахуй, усталость?              Он встаёт с кровати, с силой застёгивая ремень и пошатываясь. Пряжка громко щёлкает в тишине комнаты.              — Я тебя тут кормлю, пою, с пацанами из-за тебя грызться готов, а ты… — он резко оборачивается к ней, и в его глазах пляшут злые, пьяные огоньки пламени. Непривычно для того, кто почти всегда смотрел с любовью. — Даже потрахаться нормально не могу. Баба, блять, нашлась. Хуже шлюхи, та хоть отрабатывает.              Слова буквально режут тонким лезвием по сердцу. Она сжимается в комок, обхватив колени руками. Ей хочется провалиться сквозь землю. Исчезнуть. Или вмиг оказаться дома, желательно в объятиях мамы. В эти секунды она сто раз пожалела, что не послушалась.              — Не в тебе дело! Я просто… я объясню, ладно?              — Да пошла ты нахуй со своими «не в тебе дело»! На что ты вообще годишься? — Рявкает он, хватая с пола свою куртку. — Сиди тут со своими тараканами, а мне мозг не трахай! — Голос даже, кажется, протрезвел.              Он выходит из спальни, хлопнув дверью так, что дребезжит оконная рама. Нанна сидит неподвижно, слушая, как он грубо пинает что-то в зале, бормочет себе под нос проклятия, а затем слышится звук открывшейся банки пива.              Через какое-то время Нанна слышит храп из гостиной.              Холодный лунный свет теперь освещает лишь пустующую половину кровати. Нанна медленно опускает голову на колени. Слёз нет. Есть только пустота и жгучее чувство стыда. Он буквально подтвердил её мысли, что она сломана. И в этот момент она чувствует, что он прав. Она лишь сломанная, никчёмная вещь, которая не может дать ему даже самого простого. А ещё она чувствует леденящий страх. Страх, что он не вернётся. Что она действительно останется одна.              И ещё больший страх…что вернётся.