Старший

      Всю ночь Нанна видит тревожные сны на грани с кошмарами. Сначала ей снится злополучная яичница, из которой медленно роем выползают черви, а затем падают ей на колени, облепляют все ноги и оставляют мерзкие личинки. Затем она видит расплывающиеся образы, в которых едва узнает знакомых, в том числе Кащея. Это высокие, громоздящиеся сверху вниз тени, которые сначала просто стоят, а затем начинают двигаться вперед, грозя подмять под себя хрупкое тело Нанны, дрожащей в углу какой-то ветхой избушки. Она просыпается, когда за окном еще светит луна. В липком поту и с ужасной жаждой. Взмокшая футболка неприятно липнет к спине, а не менее влажные волосы холодят затылок. Она откидывает одеяло куда-то вниз и трет глаза руками.              Часы показывают половину восьмого утра. Нанна принимает сидячее положение и шарит руками в тумбочке, в надежде найти сигареты. Наконец, на ощупь найдя почти пустую пачку, она выуживает одну и ступает босыми ногами на пол. Тот в ответ на движение скрипит, и девушка вдруг съеживается от мысли, что будить хозяина дома ей бы очень не хотелось.              Перед глазами тут же пролетают воспоминания о вчерашнем инциденте с Кащеем, и в груди вновь расплывается вязкое чувство тяжести от случившегося. Она быстро преодолевает расстояние до кухни и прислушивается. Сквозь тишину раздается едва слышное посапывание — значит, мужчина спит крепким сном и опасности нет. Она забирается на подоконник с ногами, обхватывая колени одной рукой. Затем зажигает сигарету и приоткрывает форточку. В лицо тут же ударяет запах морозного утра и холодный ветерок. Не думая о том, что запросто может заболеть, Нанна облокатилась о стену и задымила.              Худшая ночь за последнее время. Как же отвратительно осознание своей жалкости, своей… ненормальности. Больно понимать, что ты не можешь быть обычной, здоровой женщиной, которая легка и раскрепощена в сексе, но еще больнее — получить такую реакцию, которую выдал человек, твердивший до этого без умолку, что она должна поправиться. Можно ли его винить за это? Нанна приходит к мысли, что нет. Но обида плотно поселилась в израненном и без того сердце.              Она закрывает глаза и начинает вспоминать. Еще не так давно, когда диагноз не рушил её жизнь, как ребенок рушит башенку из кубиков, она не просто выживала каждый ебаный день. Она жила. Да, вечные мысли о еде, о весе и тонкой талии были всегда и везде, но это не было идеей фикс. Это не было центром её мира. И их первый раз с Кащеем, что ощущался как нечто запретное и неловкое, но безумно страстное и желанное, она помнит, как сейчас.              Конечно, первой женщиной для Коли она не была. А вот он для неё стал первым и, как она надеялась, единственным. Это случилось спустя пару месяцев после их знакомства. У неё дома, пока родители были на работе. Она стеснялась и робела от каждого касания, но была настроена решительно и серьезно. Кащей действовал смело, на опыте, но осторожно — настолько, насколько грубые, мозолистые руки вообще были способны. Нанна была его хрупким хрусталиком, который он боялся сломать. Птичкой, чьи крылья он боялся поломать, до жути боялся. Или ей казалось? Но Кащей оставался Кащеем, и видимо, против природы не попрешь.              Нанна крепче обнимает свои колени и кладет голову на изгиб руки. Курить расхотелось, и она бросает окурок в самодельную пепельницу. Одна слеза всё же скатывается по её щеке. Затем вторая. И вот она вновь рыдает на подоконнике, заливая влагой растянутую футболку. Раньше она столько не плакала. Не была настолько слабой. «Что же, блять, с тобой не так?» — неоновой вывеской висит перед глазами.              Она открывает глаза в кровати. Снова. На улице уже брезжит рассвет. Нанна подскакивает и оглядывается по сторонам. Она точно помнит, что прикрыла глаза, рыдая в свои колени. И она бы точно запомнила, если бы сама вернулась в постель. Значит, она вырубилась, и Кащей перенес её сюда. Даже заботливо укрыл одеялом, подоткнув его под матрас. Она прислушивается. В доме тихо, за исключением тиканья часов и завывания ветра за стеклом. Девушка достает из пакета домашние трико, ибо по ощущениям температура в помещении опустилась еще ниже, и шерстяные носки, связанные бабушкой на какой-то праздник. Затем слезает с кровати и отправляется проверить, верно ли её предположение об отсутствии хозяина квартиры.              На цыпочках пробравшись в зал, она открывает дверь и выдыхает с облегчением. Диван пустует. А из следов присутствия ночью пьяного тела, только скомканный колючий плед, который Нанна всей душой ненавидит. Присмотревшись, она замечает какую-то бумагу на столике у дивана. Нанна берет в руки записку и, проморгавшись, старается вчитаться в кривые буквы.              «Птичка, с добрым утром, родная. Прости меня, дурака, за вчерашнее. Напился и как баран последний себя повёл. Ты у меня самая-самая, ты же знаешь. На кухне продуктов разбери, ужин сваргань.              Твой Кащей»              Нанна сминает бумажку и бросает обратно. Какая пошлость — извиняться в записках. Впрочем, она даже не понимает, на кого больше держит обиду: на него или на себя. В любом случае осадок с ночи остался неприятный, и неизвестно, как скоро она перестанет это мусолить в своих мыслях.              Девушка отправляется на кухню в поисках чего-то, что станет её завтраком. На столе действительно громоздится пакет с продуктами. Нанна принимается раскладывать всё по местам, попутно стряхивая пыль с полок на пол. Мысль, что генеральная уборка просто необходима, посещает её всё чаще. Но всё руки не доходят. Решено: вечером она поколдует здесь с тряпкой.              Тушенка, пачка риса, макароны, томатная паста, булка хлеба и две шоколадки «Алёнка» занимают свои почетные места на полках шкафов и холодильника. Не густо, но она точно придумает, что с этим всем делать. Кащей, к счастью, не привереда и от её харчей никогда нос не воротит. Ну а она… ей многого не надо. Нанна наливает воды из мутного графина в стакан и достает из холодильника открытую сгущенку. Затем отламывает корочку от нового хлеба, побрезговав несвежими остатками батона, и, набрав сладость чайной ложкой, мажет хлеб.              Нанна закрывает глаза и старается проглотить кусок, даже не разбирая вкуса, чтобы не дай Бог ей не понравилось. Она запивает всё это дело водой и вытирает рот тыльной стороной ладони. Решив, что это последний приём пищи на ближайшие много часов, она убирает кружку на место и закрывает банку. В животе недовольно бурчит, словно тот требует большего. Но Нанна на это лишь водит рукой по часовой стрелке через ткань футболки, приговаривая «а ну, цыц», и удаляется из кухни.              Она хочет было прилечь обратно в кровать, как вдруг вспоминает, что планировала сходить за справкой от врача, чтобы, когда она вернется в институт, ей было что предъявить в деканате как оправдание за своё отсутствие. Её лечащий врач, женщина лет сорока, давно знает семью Нанны и её саму, так что больничный откроет с большой вероятностью. На всякий случай Нанна находит в пакете свой единственный элемент косметики, который прихватила из дома — красную помаду, и легкими движениями наносит под глаза и на нос. Её и без того перманентно болезненный вид делается еще более печальным, и Нанна удовлетворенно улыбается отражению в зеркале.              Девушка собирает волосы в хвост, невольно отметив, что они словно стали еще более сухими, и выбирает самую симпатичную белую кофточку с кружевным воротничком. Затем залезает в черную длинную юбку и отрывает в карманах своих брюк копейки на проезд. Она направляется в прихожую в надежде, что Кащей любезно оставил ей ключи либо не закрыл на замок входную дверь.              На самом деле Нанна уже перебрала сотни вариантов, что она будет делать, если окажется, что ключей нет, а дверь заперта, но к её огромному облегчению, девушка обнаруживает ключ от квартиры на ржавом гвоздике у прихожей. Она выдыхает и улыбается уголками губ. Интересно, с чего сегодня такая щедрость, что Кащей решил дать ей свободу выбора: выходить ли из дома? Видимо, чувство вины за слова, выплюнутые ночью, всё же давит.              Нанна хватает ключик и, еще раз взглянув в зеркало, покидает квартиру Кащея.              В поликлинике пахнет стариками, мылом и медикаментами. Впрочем, крайне привычно. Нанна отсиживает небольшую очередь из нескольких бабушек, женщин с новорожденными детьми и кашляющих мужиков и, наконец, входит в светлый кабинет, шаркая бахилами.              Она приветливо улыбается Римме Васильевне — терапевту в забавной медицинской шапочке с тигрятами, и та в ответ одаривает её лучезарной улыбкой с ямочками. Женщина заполняет и без того толстенную карточку Нанны с приклеенной поверх обложки бумажкой с надписью «Лебедева Н.В. 02.11.1970», выслушав её «жалобы», а затем просит поднять кофту, дабы послушать легкие.              Улыбка с лица Риммы Васильевны пропадает так же быстро, как и появилась. Она охает, глядя на оголенный впалый живот и буквально просвечивающийся сквозь бледную кожу скелет. Она втягивает воздух сквозь зубы, недовольно качает головой. Нанна задирает голову к потолку, не желая даже взглядом сталкиваться с женщиной вновь. Она знает этот взгляд. Взгляд сочувствия и полного непонимания. Это последнее, чего девушка хочет.              — Нанна, золотко, что ж ты гробишь-то себя так? Ты когда последний раз ела? — Врач касается холодным фонендоскопом грудной клетки, и Нанна вздрагивает.              — Сегодня утром. Аппетита нет из-за простуды просто.              На это женщина лишь цокает языком. Она какое-то время молча слушает дыхание девушки, затем щупает лимфоузлы и проверяет горло. Снова сделав какие-то записи в карточке, она пролистывает несколько страниц и вновь недовольно хмурит брови.              Нанна сидит на стуле напротив и буравит взглядом окно. За стеклом падает снег, а люди в меховых одежках спешат кто куда, не разбирая дороги. Маленькая девочка плачет и упирается, видимо не желая заходить в поликлинику, а её мать, совсем молодая женщина, безразлично тянет ребенка за руку, игнорируя попытки вырваться. Уголок губ Нанны дергается в подобии улыбки, когда она вспоминает, как мама в детстве точно так же пыталась затащить девочку на прием. Сейчас же больницы стали рутиной и такого протеста не вызывают.              Из мыслей девушку выводит слегка хрипловатый голос Риммы Васильевны.              — Милая, смотри, так-то в целом всё хорошо, температуры нет, горло не красное. Больничный открываю, в пятницу придешь, посмотрим, если всё будет хорошо, то выпишу. — Она показывает ручкой на календарь у стола: пятое декабря. — Ничего не выписываю, кроме постельного режима и ромашки. — Она замолкает, кладя руку на запястье девушки.              Нанна поднимает глаза и старается улыбнуться, но то, с какой жалостью смотрит на неё женщина, заставляет сердце сжаться, а губы подрагивать.              — Послушай меня, девочка, я в твоём возрасте тоже такой ерундой страдала. Хотела в платье мамкино влезть, она у меня всегда худая была, а я, видимо, в отца. Не слушала никого, самая умная нашлась. — Она горько усмехается. — А потом — оп! — и вся эндокринная система под откос. Я два года восстанавливалась под капельницами, Нанна. Но главного мне врачи и таблетки не вернули. Мне сорок лет, а ребеночка так Бог и не дал.              — Римма Васильевна, я наберу. Сейчас подлечусь и буду как огурчик. — Она всё же выдавливает из себя улыбку и хочет убрать руку, но женщина вдруг сжимает ладонь.              — Порой мы не замечаем, как в погоне за каким-то идеалом теряем себя и здоровье. А оно, Нанночка, не всегда возвращается. Не мучай себя, кушай как полагается. А то аж смотреть больно.              Нанна не говорит ни слова. Спешно поправляет кофту, сует карточку под мышку и, бросив краткое «до свидания», вылетает из кабинета пулей под странные взгляды бабулек в очереди.              Только оказавшись на улице, она сбавляет шаг, а затем и вовсе останавливается у лавочки, позволяя себе перевести дыхание. Нанна оглядывается. Трехэтажное обшарпанное здание поликлиники теперь далеко позади. Она рвано выдыхает, падая на лавку. Только сейчас она замечает, что выбежала в расстегнутой куртке и сжимая шапку в руке, так и не надев её. Она натягивает головной убор и застегивает пуговицы. Даже не поняла, что замерзла. Так привыкла всегда чувствовать этот пробирающий до костей холод, что уже всё равно. Слова терапевта звонкими колоколами раздаются в висках, и она закрывает уши руками, словно всё еще слышит хриплый голос женщины. Не сосчитать, сколько раз за последнее время девушка слышала про то, как она губит себя, что она глупая и совсем не думает о своем здоровье. Но Нанна думает. Постоянно думает о том, что на самом деле ей страшно. Сердце заходится в бешеном ритме каждый раз, когда она собирает в один комок выпавшие волосы или когда падает в обмороки, да даже банальные результаты анализов приводят её в ужас. Она страшится однажды услышать слово «бесплодие» и увидеть в глазах будущего мужа боль и разочарование. В его темных, влюбленных глазах.              Нанна знает, что убивает себя. Но не может остановиться.              Она выравнивает дыхание и разжимает кулаки, замечая следы ногтей, что еще секунду назад впивались в кожу. Что ж, зато теперь целых пять дней она легально может пропускать институт. Интересно, мама уже пыталась найти её? Впрочем, всё равно она не собирается раскрывать своё местонахождение. Хотя, может та и догадывается. Наверняка уже обзвонила Ленке все телефоны, и лишь вопрос времени, когда подружка найдет её, чтобы отчитать за такую подставу.              При мысли о маме внутри как-то неприятно ноет. С одной стороны, ей очень хочется попасть домой. Лечь под бок на узкой кровати, но так, чтобы было тепло и уютно. Чтобы мама запустила руку в её волосы и напевала колыбельную, пока та не провалится в сон. Но так было раньше. Сейчас мама смотрит на дочь как на ходячий труп. В глазах всегда стоят слезы, а когда она обнимает Нанну, то не может удержаться от слов о том, как та расстраивает мать. Сейчас, вернувшись домой, она лишь сменит одну клетку на другую. Кащей хотя бы какой-то контроль над ней имеет, благодаря ему она хоть как-то ест. Дома всё вернется на круги своя. Отец снова будет ворчать, что дочь непутёвая, больная деваха и он не так её воспитывал, а мама чуть что и в слезы. Потому мысль о том, чтобы навестить их, она отметает. Не время. Она ведь восстановится скоро, верно?              Отношения со всеми у Нанны летят в какую-то бездну без тормозов. Во всём виновата ебучая еда! Да даже сейчас, что между ними с тем же Кащеем, она не понимает. Есть ли вообще какие-то «они» … и были ли вообще? Нанна трет лицо руками.              Затем она медленно встает с лавочки и бредет на автобусную остановку.              Подходя к дому Кащея, едва не заплутав, но благо дорогу подсказывает какой-то дядька, Нанна достает из куртки ключ и уже собирается зайти в подъезд, как вдруг её окрикивает женский голос. Она оборачивается, совсем не ожидая столкнуться лицом к лицу с бывшей одноклассницей.              Полина — высокая, стройная девушка с длинными рыжими волосами до пояса, которые она собирает в две густые косички. На её лице всегда играет румянец вперемешку с веснушками, а зеленые глаза сверкают, как у наивного дитя. Они не были подругами, но отношения в классе всегда складывались теплые. Потому, заметив девушку, Нанна тепло улыбается и, заметив раскрытые для объятий ладони, тянется в ответ.              — Нанна! Сколько мы не виделись? Год, больше? Ты так… похудела! — Девушка улыбается, осматривая её с ног до головы и задерживает взгляд на впалых щеках.              — Рада тебя видеть. А ты чего здесь?              Нанна помнит, что Полина жила недалеко от торгового центра «Уют», а отсюда до него километров десять, не меньше.              — А я во-о-н к дому. Парня буду ждать. У них там разборки какие-то в этой их… группировке, сказал не соваться, а мы уже в кино договорились сходить. Вот, подожду, может, успеем.              Нанна напрягается, услышав про группировку. Видать, и вечно послушная душа компании Полина Назырова тоже связалась с преступником. Закрадывается мысль, что это может быть кто-то из того же универсама, раз они встретились в этом районе.              — Универсамовский? — Прямой вопрос в лоб заставляет Полину поднять брови вверх.              — Да, а ты что, тоже с кем-то ходишь?              — Полин, как зовут парня? Ну, прозвище там… кличка.              — Зима.              Теперь обычное напряжение сменяется тревогой. Кащей, конечно, особо в дела не посвящает. Но имена пацанов на слуху, да и мельком в его речи что-то про универсамовских проскальзывало. А то, что недавно к нему Адидас приходил и они на повышенных тонах базарили, вовсе странно. Тогда она спрашивать не стала, но теперь неприятный червячок закрадывается под кожу.              — А что за разборки, не знаешь?              Полина безразлично пожимает плечами.              — Нет, он мне не говорил особо… но я вчера подслушала, когда у него дома была, как он другу по телефону что-то про старшего говорил. Мол, переть его пора, а Адидаса на его место. Уж на «чьё» я не знаю, да и не интересно как-то. Нанн, ты чего…              А Нанна белеет с ног до головы, как поганка, и во все глаза на девушку уставляется. «Переть старшего» — это он про Кащея, что ли? Что у них там, мать его, происходит? Нанну словно водой окатывает, когда она представляет, как Кащея с поста старшего «двигают» по их пацанским понятиям, а уж зная его гордость и упрямство, то всё явно будет не по доброй воле.              — Где они?              — Да вон там, на футбольном поле. Нанна, стой! Не ходи! — Девушка бросается удерживать уже дернувшуюся в сторону сборов универсамовских Нанну.              Полина крепко вцепляется в рукав куртки девушки и испуганно на неё смотрит. Нанна пытается вырваться, но та сильнее и выше, а сейчас Витальевна силой может помериться разве что с дошколятами.              — С ума сошла? А ну сядь!              Девушка откидывает назад косички и толкает Нанну на лавочку у подъезда. Затем разворачивает её лицом к себе и требовательно заглядывает в карие тревожные глаза.              — С кем ходишь? — Она отчеканивает, не отрывая взгляда.              — С Кащеем. Старший. Его, походу, и хотят… — Нанна прикрывает рот рукой.              Полина хмурится и крепче сжимает плечи девушки. В её взгляде читается понимание. Былая улыбка стирается с лица. Теперь она, кажется, озадачена не меньше бывшей одноклассницы.              — Значит так. Ты к нему сейчас идешь, да? Вот иди и сиди, не суйся. Это не бабские дела, слышишь? Живым вернется твой Кащей. Нанна! — Ей приходится встряхнуть девушку, чтобы та перестала тупо пялиться в одну точку, словно игнорируя Полину. — Я тебя провожу. Давай, вставай.              Противиться Нанна не стала, чувствуя, как ноги становятся ватными. Они медленно поднимаются на нужный этаж, и Полина, взяв обещание, что девушка останется дома и не станет нарываться на приключения, уходит, топая каблучками.              Оказавшись в квартире, Нанна прижимается к входной двери и медленно сползает по ней вниз, прямо в верхней одежде. Она обхватывает голову руками и закрывает глаза. В голову лезут самые кошмарные мысли. Перед глазами рисуются такие кровавые и жуткие сюжеты, вплоть до того, что она уже готова обзванивать больницы и морги. Она начинает часто и прерывисто дышать, и сама не замечает, как уже валяется на полу, сжимая кофту на груди, ибо возникает четкое ощущение, что ей не хватает воздуха.              Никогда еще Нанна не испытывала ощущения, словно вот-вот умрет. Не просто страх, нет, это что-то другое. Ощущение, словно легкие сжал невидимый великан, а землю из-под ног выбили резко и грубо, не давая возможности ухватиться хоть за что-нибудь. Она расстегивает куртку, продолжая лежать в коридоре, и всеми силами пытается успокоить сердце и разум. Не сталкиваясь с подобным ранее, не понимая, что, блять, с ней такое, она зажмуривается и начинает считать вслух. Громко и четко. Насколько это возможно.              — Один, два… три…              Досчитав до двадцати, она открывает глаза и уставляется в потолок. Дыхание заметно выравнивается, но добавляется дрожь во всем теле. Она смогла принять сидячее положение и опускает взгляд на свои руки. Казалось, нельзя побледнеть еще сильнее, но, видимо, Нанна открывает какие-то невообразимые рекорды каждый божий день. От того, насколько слабой и уязвимой она чувствует себя сейчас, хочется истерично рассмеяться.              Позже она поймет, что впервые в жизни столкнулась с таким явлением, как «паническая атака».              Посидев еще какое-то время, поджав ноги под себя, она, наконец, может встать и доковылять до зала. Нанна грузно падает на диван, скидывая верхнюю одежду.              Кащей. Мать твою, Кащей! Она смотрит на часы. Сказал, что будет к вечеру. А сейчас только полдень. И чего она так распереживалась, считай, ни с того ни с сего? То, что какая-то там девчонка Зимы про старшего слышала, так это и не факт вовсе. Мало ли что ей там послышаться могло. Да и куда и за что Кащея сдвигать? За ту тему с Ералашем? Да, ситуация крайне неприятная, даже можно сказать, ужасная и леденящая кровь. Но он сам говорил: это улица. Такое случается. Кащей эту самую улицу держал, еще когда Нанна в начальной школе училась. Наверняка за всё время их группировки самое разное дерьмо случалось. Да и даже если самый худший вариант предположить, ну не будут же его пацаны до смерти избивать? Он мужик не хлипкий, с одного удара не сломается, просто так не сдастся. Нанна стонет, обнимая себя за колени.              И почему ей вообще не всё равно? Особенно после того, что он высказал ей недавно. После того, как поставил ультиматум и поселил здесь, где черт ногу сломит? Почему она, не так давно самовольная, гордая девушка, теперь здесь, без сил, без желания встречать завтрашний день, сидит одна и пытается угодить какому-то бандиту. О том, в какой момент всё пошло не по придуманному в отрочестве сценарию, Нанна может рассуждать и рассуждать.              — Что же ты со мной, Коленька, делаешь… — Она шепчет, вскидывая голову к потолку с какими-то желтыми разводами.              Она сворачивается калачиком на диване и устало прикрывает глаза, пообещав себе, что когда проснется, то обязательно приготовит ужин и будет ждать Кащея, чтобы высказать ему всё, что на самом деле о нем думает.              Когда стрелка часов переваливает за десять вечера, Нанна уже искусала все губы до крови. Время идет, за окном давно стемнело, а хозяин квартиры так и не думает появляться на пороге. За целый день девушка успела переделать всё, что можно. Начиная с небольшой косметической уборки, заканчивая приготовлением ужина. Лезть во все ящики без разрешения она не решилась, поэтому ограничилась пока лишь мытьем полов, сдуванием пыли и расставлением вещей по местам («мест» у вещей, конечно, не было, ей пришлось самой их придумать), в общем, создавала самой себе уют настолько, насколько в этой халупе вообще было возможно.              В качестве трапезы она выбрала макароны с сосисками и луком и даже не поленилась испечь что-то вроде оладушков из скисшего молока. Дома она готовила не так уж часто хотя бы потому, что сама не ела. Но что-то да умела, поэтому получилось съедобно. И она даже смогла запихнуть в себя небольшую порцию макарон, перед этим удалив весь лук из своей тарелки. К оладьям не притронулась. Просто понюхала и надеялась, что после этого Кащея не увезут в реанимацию.              Она сидит за кухонным столом, барабаня пальчиками по поверхности, и рассуждает о дальнейших действиях, если Кащей не появится в течение двух часов. Сначала она пойдет на место их сборов, и если никого не обнаружит, то доберется до качалки. Если и там пусто, то выудит у кого-нибудь номер Полины, от неё — Зимы, а Зима уж не выкрутится и расскажет всё как на…              Девушка подпрыгивает на месте, когда раздается звук открывающейся двери. Она вскакивает со стула и бросается к мужчине, что уже зашел в квартиру. В нос тут же ударяет запах алкоголя, и вмиг всё желание броситься на шею к Кащею у Нанны испаряется. Она хочет крикнуть: «Живой! Вернулся!», но осекается, стушевавшись, и поджимает губы, останавливаясь в шаге от него. Вдруг вспоминаются все её думы на его счет, и она решает держать дистанцию.              Кащей разворачивается к ней лицом, пошатываясь, и Нанна открывает рот в шоке от увиденного. Мужчина тяжело дышит, а губы растягиваются в гадкую, ядовитую улыбку, не сулящую ничего хорошего. Девушка промаргивается, в надежде, что ей просто показалось, но нет. Перед ней по-прежнему стоит Кащей, а лицо его обезображено гематомами и кровавыми подтеками.              Нанна прикрывает рот и сдавленно шепчет:              — Господи, это кто ж тебя так…              Кащей ничего не отвечает. Усмехается горько и, не разуваясь, наплевав на удивительно чистый пол, направляется в зал. Нанна следует за ним, придерживая за руку. Когда тот плюхается на диван и откидывает голову назад, она садится рядом и заставляет себя поднять глаза на его лицо. Надо сказать, что сделать это тяжело. Ей всегда дурно от вида крови. Вот и сейчас кажется, что ужин окажется на полу комнаты. Но она делает глубокий вдох и сдерживается.              Слышно, как он хрипит, дыша ртом. Несложно сделать вывод, что нос сломан. Положа руку на сердце, картина выглядит неоспоримо жутко, но не катастрофически, просто Нанна к такому Кащею не привыкла. Обычно пизды раздает он сам, а если и прилетает, то так, несерьезно.              Правый глаз заплыл и почти полностью закрылся, превращаясь в полузакрытую щель, а вокруг него распластался фиолетовый синяк. Левый более-менее в порядке, но над ним — рассеченная бровь зияет запекшейся кровью. Из сломанного носа, судя по всему, недавно хлестала кровь, запачкав подбородок и одежду. Алая дорожка сползает по губе и вниз, к свитеру, оставляя капли даже на штанах. Нижняя губа, к слову, тоже пострадала — разбитая и слегка припухшая. Нанна не думая касается пальцами багровой ссадинки, на что слышит недовольное шипение.              Одежда говорит о том, что драка была не в чистом спортзале. Серая рубашка под курткой в бурых подтеках и разводах грязи, будто его валяли по земле. Сама куртка в пыли, на коленях брюк явно виднеются следы от падения на асфальт или утрамбованный снег.              — Прости. Я сейчас.              Она удаляется на минуту, а затем возвращается с чем-то вроде аптечки в руках (нашла на кухне, пока убиралась). К счастью, в ней находится спирт, вата и даже не просроченная зеленка.              — Можно? — Она осторожно касается его руки. Сбитые в кровь костяшки так и просятся, чтобы их забинтовали первыми. Запекшаяся кровь смешалась с грязью, создавая на коже мрачные разводы.              Кащей зажмуривается, почувствовав прикосновение на удивление теплых рук, но согласно кивает.              Повисает тишина. Лишь периодически Кащей шипит и кряхтит, когда ватка, смоченная в спирте, проходит по открытым ранам. В голове у Нанны вихрем миллионы мыслей, но она не решается говорить первая. Вся её смелость, что, как ей казалось, заставит её серьезно поговорить с Кащеем об их отношениях, как ветром сдуло. Она молча бинтует руки, стирает кровь с тела, аккуратно мажет зеленкой там, где требуется, и старается не расплакаться от тяжести в груди, видя мужчину в таком виде.              Когда она заканчивает, проходит не менее получаса с его прихода.              Он открывает глаза и, наконец, находит карие глаза своими. Нанна смотрит прямо на него, а внутри всё сжимается и ноет. Царапает грудную клетку и колышет легкие. Она поклялась себе больше не плакать, но снова на грани. Ну почему с ним всегда так?              Кащей нарушает тишину, прочистив горло. Звучит он тихо, хрипло, словно недавно проснулся.              — Адидас теперь старший. Отшили меня, Наннка. — Снова эта печальная усмешка и смех, схожий скорее с кашлем.              Что-то внутри Нанны обрывается. Ей плевать на все их разборки, на то, кто старший в универсаме, плевать на Вову, на всех этих щенков без мозгов. Но ей не плевать на него. Нанна знает, что для него значил его новый «статус». Кащея, главу универсама, грозу района, от которого у шкетов и не только при одном виде поджилки тряслись, отшили. Она даже представлять не хочет, как выглядела их «стычка» и сколько кровавого снега они за собой оставили. А что представлять еще страшнее, так это то, что сейчас творится у Кащея внутри.              Нанна хочет обнять, прижаться к нему всем телом, начать шептать на ухо, что всё будет хорошо, что она рядом. Но Кащей поднимается на ноги и мелкими шагами направляется к холодильнику. Выуживает оттуда две бутылки пива и возвращается, садясь теперь уже на кресло. Он скидывает с себя всё, оставаясь в одних штанах, и взору Нанны открываются новые синяки и гематомы: на груди, на ребрах… Она охает, закрывая глаза, и влага окрашивает её щеки.              — Ну чего ты плачешь, а? — Он открывает бутылку зубами и бросает крышку куда-то в угол. Делает долгий глоток, даже не жмурясь. — Не тебе ж задницу надрали.              Нанна вытирает слезы ладонью, и впервые за день на её лице появляются эмоции помимо жалости и шока. Злость заполняет её изнутри, и голос вдруг срывается.              — Мне не всё равно, понимаешь?! А ты… сидишь, лыбишься, будто так и надо!              Кащей и правда улыбается. Он тычет пальцем себе в грудь, поставив бутылку на пол.              — А как надо, а? Птичка? Сопли, как баба, распустить? Или пойти в ментовку заявление на них накатать? Как надо-то, может, просветишь? Меня отшили нахуй. По-взрослому. Значит, так надо.              — По-взрослому? Это такие у вас представления о «взрослой жизни»? — Она вскакивает с дивана, и её кулачки сжимаются от злости. — Перепиздить друг друга до полусмерти — это очень, блять, по-взрослому! Ты сам говорил, что они так, щенки. А теперь они, выходит, тебя же и…              — Ай! — Кащей встает, несмотря на опьянение, и его фигура нависает над сжавшейся в плечи Нанной. — Осторожнее с языком, золотко. Я тебя за всё время пальцем не тронул, но всему есть свой предел, знаешь ли.              — Так чего ты ждешь? — Она шепчет, а в голосе лишь боль и обида.              Кащей зол. Пиздец как зол. Но не на Нанну. На себя. На жизнь, которая в один момент превратила его в избитого отщепенца. Всё навалилось одно за другим. Он всегда держал всё под контролем, а сейчас что? Срывается на глупой молодой девке, что за него боится так, что колени подкашиваются? За него боится или его? Вдруг, на долю секунды, он видит в её глазах не страх, а отголосок того самого взгляда, который она кидала на тех пацанов с ножом-бабочкой в их первую встречу: дикий, загнанный, но не сломленный. Кащей вдруг отходит назад, разжимая рефлекторно сжавшиеся кулаки.              Нанна дрожит, ощущая смесь ярости и страха, ожидая какого угодно исхода. Но, видя, как эмоции на лице мужчины сменяются на абсолютно противоположные, тоже выдыхает и без сил падает на пол, садясь на ковер и обнимая себя за плечи.              Кащей, недолго думая, садится рядом. Он осторожно касается её волос и, не встречая сопротивления, притягивает к себе. Мужчина касается губами её виска и утягивает в объятия. Та отвечает не сразу, но отвечает. Расслабляясь в сильных, пусть и измученных руках.              Они так и сидят в обнимку. В квартире, запах сырости, который разбавляет аромат давно остывшего ужина. На полу, облокотившись о плечи друг друга. От Кащея пахнет водкой, потом и кровью. От Нанны уютом и клубничным гелем для душа. Утром она обязательно спросит его, что именно произошло, и он уже не отвертится простым «Не твоё дело».              А пока она просто позволяет ему уткнуться в затылок, вдыхая запах её волос, пока внутри неё рушится маленькая и без того хлипкая вселенная.              И одному Богу известно, есть ли шанс, что та восстановится.