Коробка

      Нанна сидит на кухне, лениво размешивая сахар в чае. Циферблат настенных часов сообщает, что время давно перевалило за полдень. Она поднимает взгляд на человека напротив и безразлично пожимает плечами.              — Лен, от меня ты что хочешь? Я же тебе объяснила всё как есть. Ну тебе сложно, что ли, подруге помочь?              — Да мне-то не сложно! Просто мать твоя мне уже все мозги вынесла, чтобы я её на порог впустила. Ментовкой угрожает. А мне с дяденьками в погонах нельзя, сама знаешь.              — Да знаю я…              Нанна роняет голову в ладони и страдальчески взвывает. Лена появилась на пороге квартиры Кащея нежданно-негаданно. Конечно, до этого адресом она не располагала, но девка умная и находчивая. Сложила два плюс два быстро, и выпытала местоположение любовника подруги у знакомых с универсама за бутылку пива и… ещё кое-что.              К счастью, хозяина дома нет. Причём день, кажется, третий. Вчера звонил, сказал, что дела какие-то решает и вернётся, как сможет. Чтобы брала деньги из пальто на крючке в коридоре, не стеснялась, жрать готовила, уборку делала да мужиков не водила. С последнего она, конечно, прыснула в кулак.              Про девчонок слова не было, поэтому она пустила Лену без задней мысли, прекрасно понимая, что та сейчас завалит её вопросами и предъявами. Зная подругу, Нанна ещё удивилась, что ей физические оплеухи не прилетели. Та ведь пропала из института, да со двора на хрен знает сколько, ей ни слова — ищи-свищи, как говорится. Не хотела она подругу подставлять, правда. Должна была хоть какую-то весточку послать. Но всё не до того было. Косяк, выходит.              Лена сначала ругалась, кричала своим тоненьким голоском и пару раз даже гневно стукнула по столу кулаком, слушая всё, что ей рассказывала Нанна. А рассказала она не так уж много. Лишь то, что чувствовала, что может доверить.              — М-да, подруга, ну ты и… — Лена осекается, передумав договаривать.              — Да говори уж. — Нанна отхлёбывает чай и машет рукой — мол, давай, топи до конца.              — Дура! Дура ты, вот кто! Блять, ты ешь вообще? Спишь? — Лена тянется, чтобы пощупать лоб девушки, но Нанна хмурится и уклоняется от касания. — А я сразу говорила, что этот твой бандит тебя в могилу сведёт. Любовь окрылять должна, а не ломать. Слышишь вообще или нет?              А Нанна не слышит. Вот как сквозь воду. Сидит, скучающе локон волос на палец накручивает. Она понимает, что подруга права. Как и все вокруг. И мама права, и отец, и даже Римма Васильевна. Но всё воспринимается как белый шум. Нет больше в Нанне здравого смысла. Есть перманентный голод, холод и он. Кащей.              О том, что она вообще-то студентка второго курса, она и вовсе забыла. Тетрадки, что прихватила с собой в пакете, когда из родительского дома сбежала, и не думала открывать, а учебник по психологии, раскрытый на тридцатой странице, так и остался лежать в ногах, на кровати пару дней назад. Ох, чует сердце — попрут её с педагогического ссаными тряпками.              Лена щёлкает пальцами у лица подруги, и та, проморгавшись, подаёт голос:              — Лен, ну хоть ты не зуди. И так тошно. Ем я. — Она вертит пряник в руках. — Если пришла нотации читать, то я не в настроении. Не хочешь прикрывать, так и скажи. Сегодня же к матери схожу, покажусь.              Показываться она, конечно, не планирует, но раз подруга так переживает, то Нанна не имеет права впутывать её в эту идиотскую ситуацию.              Лена выдыхает, залезает на стул с ногами и, прожевав кусок чёрствой печени, допивает остывший чай залпом.              — Ладно, не кипишуй. Прикрою, раз такое дело. Для чего ещё друзья нужны, м? — Девушка растягивает губы в улыбке, обнажая зубы с небольшой щёлочкой посередине. — Ты мне только легенду посерьёзнее выдумай, чтоб я хоть знала, что предкам твоим вешать.              Лена поднимается со стула и бесцеремонно открывает холодильник. Там, как обычно, нет ничего интересного. Протухшая банка сгущёнки, ибо кто-то нагло лез в неё грязной ложкой, надкусанный пирожок с картошкой, что-то из овощей и бутылки пива. Она выуживает оттуда кусок сыра и закидывает в рот. Нанна с сомнением глядит на эту картину, про себя пытаясь вспомнить, когда вообще покупался продукт, но вслух размышлять не решается. Ленка смотрит на неё большими чёрными глазами в ожидании, облокотившись о столешницу.              — Не знаю, Лен, ей-богу… Скажи, что это проект по социологии такой: прожить бок о бок с подругой какое-то время и постараться не перегрызть друг другу глотки.              Лена качает головой, но, судя по всему, сдаётся.              — Хрен с тобой. Придумаю что-нибудь. Но если маман про ментовку не шутила, Нанн, я умываю руки. И с тебя причитается.              — Да брось, не будет она этим заниматься. Я скоро вернусь домой. И в шарагу нашу вернусь. Обещаю. — Девушка улыбается и откусывает медовый пряник.              На том и порешали. Нанна клянётся, что обязательно восстановится, что её щёки вновь запылают румянцем, голос станет звонче, а Кащей уйдёт на второй план. Что она возьмётся за учёбу и извинится перед родителями. Ленка машет рукой на прощание, и тяжёлая дверь со скрипом закрывается. И никто из них не верит словам Нанны. Снова. Просто ничего другого не остаётся.              

***

             На четвёртый день отсутствия Кащея, Нанна решает, наконец, сделать генеральную уборку. И без того состояние не ахти, а тут ещё и атмосфера гнетущая. Холодно, голодно, сыро. Вообще не похоже на её родной дом, не похоже на дом вовсе. Нанна сама не замечает, как в квартире с каждым днём становится всё меньше свободного места от бесконечных окурков, бутылок, фантиков. Кащей, конечно, беспорядок тоже любит устраивать, но сейчас она одна. Целыми днями лежит, радио слушает. Порой что-то в блокноте рисует. А чаще — стихи пишет. И ничего путного не делает. Готовит редко, питается хлебом да водой. Ну, на десерт вон пряники, йогурты. Всё, что любила и нашла в ларьке у дома. Дальше идти стремно. Во-первых, чувствует, что ноги не держат: долго по морозу не пройдёт, а кто её из сугроба потом доставать побежит? Казанский декабрь выдался суровым, даже не скажешь, что самое начало зимы. Подохнет под слоем снега на раз-два. А во-вторых, не хочется ни с кем пересекаться. Не хочется вопросов лишних, и не дай бог родителям донесут или ещё чего хуже — в институт.              Впрочем, хоть в квартире и стоит скука смертная, иногда ей даже нравится. Дома-то она нарасхват. Там убери, там приготовь, тут помоги, потом ещё и домашнюю работу наперёд сделай. И отказаться никак — стыдно. Здесь же свобода воли. Да, заросла мусором, да, в глазах темнеет от малой активности, да, чихает от пыли. Зато делает что хочет. Ну, или не хочет.              Так себя Нанна и успокаивает. Но сегодня, встав с кровати и ступив в лужу пролитого ночью пива, она морщится и твёрдо решает, что с неё хватит. Если Кащею насрать, в каком хламовнике жить, то ей нет. Баба она в конце концов или кто? Принимает душ, завтракает хлебом с солью, заставляя себя глотать, не разбирая вкуса, и встаёт посреди комнаты, оценивая, с чего начать.              — Пиздец… — только и выдаёт Нанна, глядя на печальный вид запущенной квартиры. В моменте даже стыдно становится. Её вроде как сюда приволокли в воспитательных целях для исправления пищевых привычек, но и за порядком следить, да за кухней просили. А она…              Нанна тяжело вздыхает и ставит на пол ведро с содовым раствором и тряпкой. Начать решает с зала, а там уже как пойдёт. Радио закряхтело Комбинацию, и девушка, пританцовывая, принимается за дело.              Несколько часов спустя обстановка вокруг наконец может называться квартирой, а не свалкой с тараканами. Мусор, собранный в четыре чёрных пакета, стоит и ждёт своей участи у входной двери. Кровать ровно застелена, вещи хозяина квартиры аккуратно сложены в протёртый от пыли шкаф по полочкам, её — в тумбочку, где теперь тоже царит порядок. Полки блестят и словно вновь дышат, очистившись от килограмма пыли. Зеркала отражают пространство, как новые. А по полу теперь нельзя ходить в обуви, тоже блестит, насколько это возможно. На кухне размораживается холодильник, покрытый льдом, духовка, наконец, отмыта от многолетних следов готовки. Напоследок она оставляет ванну с туалетом, но и с ними успешно справляется. Ржавчина и налёт, пусть и не до конца, но устранены. Нанна даже прыскает каждый уголок своими цветочными духами.              Квартира цветёт и пахнет. Теперь всё буквально кричит о присутствии женщины в доме.              Нанна не знает, сколько времени провела за уборкой, но ощущение ужасной усталости заставляет её выдохнуть и растянуться на диване во весь рост. Она смотрит на свои руки. Те слегка подрагивают и горят красным от постоянного контакта с мылом и содой, да выжимания тряпки. Ноги гудят, а футболка прилипла к телу от пота, ровно так же, как волосы, растрепавшиеся из высокого хвостика.              Нанна уже хочет прикрыть глаза и ненадолго погрузиться в дрёму перед тем, как снова помыться и приготовить ужин в надежде, что сегодня появится Кащей, как вдруг замечает приоткрытую дверцу стенки-горки, что протирала незадолго до этого. Видимо, случайно открылась. Девушка не хотела лезть внутрь. Ни в шкафы, ни в стенку, ибо посчитала, что это имущество Кащея и тот вряд ли хотел бы, чтобы она устраивала шмон в его квартире без спроса. Она поднимается на ноги, подходит ближе и опускается на корточки. Тянется, чтобы закрыть, но её взгляд зацепляется за ярко-красную деревянную коробку довольно больших размеров.              Внутри зарождается смесь любопытства и чувства, что ей точно не стоит туда лезть. Она облизывает губы и, помедлив, всё же нерешительно вытаскивает коробку. Девушка усаживается на холодном полу, опершись о дерево, и кладёт предмет на колени. Красивая, с резными узорами коробка, хотя скорее подобие шкатулки, довольно увесистая.              У Нанны внутри всё подпрыгивает и колышется от мысли, что это личные вещи Кащея, а может даже его родителей, и что не стоит лезть не в своё дело. Как говорится: «любопытство не порок, а большое свинство». Но несмотря на противоречивые чувства, чёртик на плече девушки побеждает, и она открывает коробку, ожидая увидеть там детские фото ну или украшения матери, например.              Но ничего из того, о чём думала Нанна, там не оказывается. Крышка отворяется, и взору Нанны открывается шокирующая картина. В коробке небрежно набросаны самые разные вещи. Руки Нанны дрожат, когда она тянется коснуться содержимого, и в последний момент она отшатывается, как от прокажённого.              Шприцы, бинты, пакетики с неизвестным содержимым, странные ампулы — вряд ли антибиотики, — несколько серебряных, золотых часов, кольца, стопка денег на резинке, ещё какая-то драгоценная мелочёвка, какие-то письма с марками и упаковка с патронами.              Девушка спешно закрывает коробку и убирает её на место, надеясь, что всё лежало так, как прежде. Она крестится с мыслями, что Кащей ни в коем случае не должен знать, что она рылась в его вещах. И обещает самой себе, что больше никогда не станет лазать по шкафам и полкам. И правда говорят: меньше знаешь — крепче спишь.              Не то чтобы Нанна была сильно удивлена содержимому, она ведь прекрасно понимает, с кем связалась. С кем она ходит, и в кого влюблена. Бандит, вор, бывший глава преступной группировки, когда-то отмотавший срок. Ну жених, не меньше. Девушка знает, что всё, что ей рассказывают про мир преступности, в котором Коля с самого детства, — правда. И что мать не стала бы отговаривать её от отношений, если бы всё не было так серьёзно. Но почему-то до этого дня ей казалось, что всё это где-то далеко. Где-то там, не с ней. Ну или что однажды он исправится. Что она вылечится, а он сойдёт с преступной дорожки.              «Слишком наивно даже для тебя, Нанна», — думает девушка, выпрямляясь в полный рост и отряхивая руки. Она ещё раз обводит уже прикрытую дверцу взглядом и, убедившись, что всё в порядке, отправляется в душ. Хочется смыть с себя не только физическую грязь после плотной уборки, но и всю мерзкую, налипшую тревогу и ужас, что последнее время прямо-таки норовят проглотить её с головой.              Когда горячие струи стекают по её голому телу, ей даже кажется, что вода чёрная.              

***

             Вечером, листая на кровати книгу по психологии, Нанна уже и не надеется, что Кащей соизволит прийти. На плите стоит ужин, уже успевший остыть: рис с овощами и мясом. Она поклевала полтарелки и тщательно убрала за собой, не желая портить идеальный порядок. В квартире пахнет чистотой и уютом. Крайне непривычно для Кащеевой берлоги. Если бы к нему сейчас нагрянули пацаны, то сказали бы, что всё это по-пидорски.              Вчитываясь в главу про детский кризис трёх лет, Нанна даже не слышит, как входная дверь отворяется и хозяин дома входит внутрь. Она отрывается от пожухлых страниц, только когда слышит откуда-то сверху громкое:              — Ну ты ж моя хозяюшка!              Девушка вздрагивает и подскакивает на кровати.              — Господи, чего ж так пугать!              Кащей смеётся, садясь на кровать прямо в уличной одежде, заставляя Нанну морщить лоб. Матрас проминается, а прутья скрипят под весом мужчины. Коля выглядит куда лучше, чем в день, когда уходил. Ссадины затянулись, гематомы обрели более светлый оттенок, хоть и всё ещё напоминают о произошедшем пару дней назад. Глаз тоже выглядит более здоровым, а вот костяшки всё так же багровеют следами от побоев. Может быть, им и не дали зажить, вновь приложившись к стене или чьему-то телу. Нанна обводит Кащея печальным взглядом, но тяжёлый груз словно спадает с её сердца. Ведь он пришёл живой и более-менее целый. Она обнимает его за шею, притягивая ближе. Тот, не думая, обнимает девушку в ответ, крепко вцепляясь холодными с улицы пальцами в талию.              — Я такой чистоты сто лет не видел. Че, весь день с тряпкой корячилась?              — Где ты был, Коль? Я там ужин приготовила. — Она, игнорируя вопрос, шепчет Кащею в ухо, заставляя того улыбнуться от мурашек по телу.              — С пацанами кое-что уладить нужно было. Плюха и Сухой со мной остались, отговаривали от идеи Адидаса напиздить. — Кащей горько усмехается. — Да я и сам знал, что хуйня идея. Сидели, кумекали, как авторитет заново восстанавливать на улицах, раз пошла такая пьянка. Да не бери ты в голову, Наннка!              Кащей крепко сжимает её плечи, пытаясь выглядеть легко и непринуждённо. Он улыбается, а в глазах всё равно тревога и переживания. За эти дни он пережил и громадное чувство стыда, и страха, и бессилия. Он много курил, пил, пытался начистить морду Плюхе за излишнюю честность, за слова, что мол нельзя взять и отомстить универсамовским, мол по понятиям всё. Чуть на месте друга не прибил, но остыл вовремя. Прав, хуле. А главное, за Нанну переживал. Думал, как она там. Не знал, как в глаза смотреть после того, как припёрся в таком виде и наорал. Но решил, что пора собрать яйца в кулак, и объявился.              И на душе легче стало, когда та его шею пальцами своими тонкими обвила. Снова от неё пахнет чистотой и домом. Ещё и порядок такой навела, какого сроду не бывало. Чудо какое-то. И за что она ему такая прекрасная досталась?              — Коль, что теперь будет? — Нанна смотрит в его глаза долго, не думая отводить взгляда.              И Кащей замечает, что лицо будто ещё сильнее осунулось. Будто ещё меньше его птичка стала. Сердце пропускает тяжёлый удар, и улыбка с его лица медленно сходит.              — А что будет? Если ты про пацанов, то нихуя уже не будет, золотце. — Он отводит взгляд и смотрит куда-то вверх. — Не кокнут, не боись. — Вновь смотрит на неё, подмигивая.              А Нанне не смешно. Ей, блять, страшно.              — А вот что с тобой будет — уже другой разговор. Ну-ка встань.              Он берёт её за предплечье и заставляет подняться на ноги. Та даже не успевает воспротивиться, как оказывается стоящей напротив Кащея, а тот обхватывает её талию руками. Он недовольно хмурится и поджимает губы.              — Я же тебе русским языком сказал, чтобы ты жрала нормально.              У Нанны вновь всё внутри переворачивается. То, с каким холодом звучат слова Кащея, заставляет напрягаться каждый мускул в теле девушки. Она медленно опускает голову вниз, глядя на свои ноги. Нормально же выглядит, что не так?              — А я и ела! Вон, сковородку откроешь — увидишь. И то, что ты притащил, съела. Хватит меня трогать! — Она вырывает запястье из его крепкой хватки и хочет дёрнуться в сторону зала, но мужчина заключает её в крепкие объятия, не позволяя двигаться.              Не съела она ни хрена. Так, тут погрызла, там отломила. Фантики да обёртки с полупустым содержимым в мусорные пакеты во время уборки запихнула и вынесла до прихода хозяина. Питалась в его отсутствие шиш да маленько. Хорошо хоть без обмороков обошлось. Как ей только сил на уборку хватило — загадка.              — Не ори. И так башка кругом. — Он тоже встаёт, возвышаясь над ней. — Снимай футболку.              — Чего? — Она смотрит на него во все глаза.              — Снимай. Оценю, насколько ты «ела».              Она могла бы попытаться убежать, устроить истерику, заперевшись в ванной. Но, зная Кащея, сопротивление дало бы лишь обратный эффект, и если он говорит что-то делать, то явно шутить не намерен. А учитывая, в какой он сейчас жизненной ситуации, неизвестно, что ему взбредёт в голову. Нанна помнит их последнюю стычку, когда она была уверена, что сейчас ей прилетит по щам. В моменте ей не было страшно, но потом, когда она прокрутила этот фрагмент в голове сотню раз, её окатила волна паники. Любовь любовью, а бандит он и есть бандит. Он сильный, взрослый мужик, связанный с криминалом, алкоголем и веществами. Она же хрупкая, больная девушка с характером, которая за этот же «характер» может нехило отхватить, если вдруг что пойдёт не так.              Интересно, что, имея в голове такие мысли насчёт Кащея, она всё ещё не бежит, сверкая пятками. Хотя у неё и есть ключи от квартиры, и Лена за ней приходила. Сидит и всё, словно смерти ждёт. Как-то на первом курсе, на паре по психологии, молодая преподавательница рассказывала их группе про «стокгольмский синдром». Нанна тогда подумала: мол, что за бред? Зачем оставаться с тем, кто душу губит? А вот оно как получается. У неё вообще вдвойне интересно получилось. Ей спокойно жить не даёт то, что наоборот обычно действует: еда и любовь.              И девушка снимает одежду. Снимает футболку, кидает её на пол с глухим звуком. Спускает домашние штаны и остаётся в одних носках. Кащей обводит её взглядом. Он кусает нижнюю губу, глядя на проступающие рёбра и втянутый живот. Видит, что врёт. Не было в её организме ничего стоящего.              Он подходит вплотную и касается руками плеч. Она вздрагивает и поднимает карие глаза вверх.              — Выдохни. — Он кладёт руку на её живот. — Выдыхай, я сказал.              Девушка колеблется, но всё же позволяет себе расслабиться и выдохнуть. Живот перестаёт быть втянутым, и мужчина довольно улыбается. Он оглаживает бледную кожу пальцами, чувствуя, как под его прикосновениями она наконец расслабляется.              — Никогда не втягивай его при мне, слышишь? Тебе нечего стесняться. Ты у меня самая прелестная, слышишь? Я краше тебя, дура, не знал никого. Ну, чего ты?              У Нанны в глазах стоят слёзы. И она держится из последних сил, чтобы не начать шмыгать носом. Хочется укутаться в одеяло и чтоб никогда её больше не видели без одежды. Слова мужчины пролетают мимо. Одновременно она чувствует спокойствие, когда он рядом, когда поглаживает кожу и успокаивающе шепчет, но тут же и дикую тревогу от того, что он всё видит. А Нанна никому не пожелала бы видеть это.              Она опускает голову и шепчет, что пора ужинать. Кащей позволяет ей одеться, уходя на кухню и прикрывая за собой дверь. Девушка ещё какое-то время просто стоит посреди комнаты, обхватывая себя везде, дабы убедиться, что всё под контролем, а затем накидывает шмотки и тоже идёт на кухню.              Когда Нанна садится рядом, Кащей уже вовсю пихает за щёки куски мяса. И она невольно улыбается, глядя, что её стряпня очень даже ничего.              — Короче, я с завтрашнего дня дома отсижусь. Будешь есть как миленькая. Поняла? — Он лыбится, говоря с набитым ртом, а затем щёлкает по носу озадаченную Нанну.              — Я ж не ребёнок, Коль.              — Ага, ты хуже. Не спорь, женщина. Вкусно, кстати.              — Кушай, не обляпайся.              Нанна подходит к окну, открывает форточку нараспашку и берёт с подоконника пачку сигарет. Ну, хоть курить пока ей не запретили. Она обхватывает губами сигарету и выпускает дым густым потоком. Завтрашний день обещает быть весёлым.