Свобода

Кащей действительно остаётся дома. Уж неизвестно на самом деле он ради Нанны это делает, или дел на сегодня «пацанских» не нашлось, но имеем, что имеем. Он просыпается гораздо раньше девушки, гремит на кухне и насвистывает какую-то мелодию. Когда Нанна открывает глаза, щурясь от солнечного света, завтрак уже ждёт её на столе, зазывая запахом гречневой каши. В животе раздалось предвкушающее скорую трапезу урчание и Нанна недовольно свела брови к переносице. Укутавшись в одеяло, ибо батареи грели слабо, босыми ногами она прошлёпала до кухни. Зрелище, открывшееся перед глазами девушки не могло не вызвать улыбку. Кащей, стоя у плиты, накладывал в тарелку яичницу с сосисками. В другой же тарелке, на столе, была ароматная гречка с маслом и, судя по всему, чай с лимоном. В целлофановом пакете посередине стола лежали конфеты «Ласточка» и шоколадные вафли. Нанна зевнула и плюхнулась на стул. На звук шевеления за спиной, мужчина резко развернулся и расплылся в улыбке. — О, птица моя, с добрым утром! Выспалась? — Ага…это ты давно кухаркой заделался? — Один раз. Для тебя. Говорил же, что кормить буду. Давай, чтоб до дна. Кащей выключил газ и закинув полотенце, что служило прихваткой, на плечо, уселся рядом. Он небрежно потрепал девушку по волосам, тем самым путая их сильнее, от чего получил шлепок по рукам. Цыкнув, он берет в руки вилку и выжидающе смотрит на Нанну. Следит, чтобы та принялась за еду. Но девушка не спешила. — Чего? — она потёрла глаза руками, ловя на себе заинтересованный взгляд голубых глаз. — Че, уже посмотреть на любимую нельзя? Нанна, смущаясь, прикрыла лицо руками. «Любимая» из уст мужчины звучало слишком…необычно. Обычно Нанна была для него «Рыбка», «Птичка», кто угодно в общем, но почти никогда «Любимая», «Моя женщина» и всё в этом духе. Если он так назвал девушку сегодня, значит встал с той ноги. И не дай Бог ей испортить настроение. — Да смотри, кто ж запрещает. — она улыбнулась краешком губ и взяла, наконец, ложку в руку. Набирая кашу в ложку, она буравила взглядом содержимое тарелки и пыталась сделать вид, что всё в полном порядке. И что данная ситуация ни капли для Нанны не тревожна. Но то ли побелевшие губы от того, что были сжаты в единую полоску, то ли подрагивающие пальцы, сжимавшие металл, выдали её состояние, но Кащей цокнул языком, а затем шлёпнул ладонью по столу. Так, что чай в кружке задрожал. — Я сказал ешь нормально. Без выебонов. — мужчина повысил голос и ресницы Нанны дрогнули. Она крепче сжала ложку и погрузила кашу в рот. — Умница. Кащей удовлетворенно вернулся к поглощению яичницы, наконец отведя глаза от девушки напротив. А у Нанны перехватило дыхание. Набранная в рот гречка неприятно встала комом в горле. Она сжала руку под столом в кулак, чувствуя, как ногти больно впиваются в ладонь. Не отрывая глаз от тарелки, на которой лужецей расплылось сливочное масло, она осознала в каком же беспомощном положении находится. Будь она дома, никто бы не видел, что и сколько она съела. Ведь она бы просто закрылась в своей комнате, как обычно. И наврала бы матери, что всё в порядке. Сама ведь загнала сейчас себя в ситуацию, в которой находится. Ты, Нанночка во всём виновата. Она сглотнула, ощущая, как вязкая, пережеванная до консистенции супа, каша проходит по пищеварительным путям и неприятные мурашки пробежались вдоль позвоночника. «Это просто каша, ничего ведь страшного, да?» — вертелось в голове. — Глаза боятся, а руки делают, да, Нанн? Из дум девушку вырвал громкий голос Кащея. Он уже расправился с завтраком и теперь вновь наблюдал за ней, словно девушка какая-то цирковоя обезьянка. Вид у мужчины был довольный, ведь она зачерпнула следующую ложку и вновь проглотила, поднимая на него невинный взгляд. Глотает, а внутри всё замерло, словно неживое. Кулак всё еще крепко сжат, скрываясь от взора Коли, а ноги подрагивают, намекая, что сейчас лучше не вставать. С каких пор в такой ужас её вводит простая каша с маслом? А, еще и чай с сахаром. Просто загляденье. Нанна делает несколько глотков и залпом опустошает кружку. Только бы быстрее с этим всем покончить. Каша в тарелке словно не уменьшалась. Стрелки неумолимо медленно тикали, а терпение Кащея всё истончалось. Она всем нутром ощущала напряжение, царящее на кухне. Мысленно поклявшись, что она справится с этой ебучей тарелкой, Нанна закрыла глаза и ускорилась, теперь уже не разбирая еду на вкус. Наконец, облизав ложку после последних крошек, она отставила тарелку и тяжело выдохнула. Ощущение тяжести и полного живота неприятно давили на грудь. А мерзкое, липкое чувство, что она словно стала больше на два размера отозвались словно ножом по сердцу. Кащей хлопнул в ладоши, довольно улыбаясь. Нанна знала, что сейчас он чувствует себя победителем. Лидером. Хотя бы где-то. — Можешь же, когда хочешь! Помоешь? — он чмокнул девушку в щеку, направляясь в зал. Когда силуэт растворился за дверями кухни, Нанна расслабилась. Она поднесла к лицу еще недавно сжимающуюся в кулаке руку и её взору открылись синие следы от ногтей. Больно, но не так, как больно сейчас было внутри. Девушка поднялась на ноги, обхватывая себя руками. Хотелось избавиться от жуткого ощущения наполненности. От ощущения себя грязной и слабой. Мог ли душ исправить ситуацию? Душ или… Нанна обещала себе, что никогда более не вернётся к своему мерзкому способу лишиться ощущения полного желудка быстро и легко. Знала, что это самое последнее, что хотел бы пережить и без того изнеможённый организм. Но сейчас она ощущала себя как никогда хреново. Секунда и всё как в тумане. Туалет, слёзы в глазах, привкус желчи во рту. А затем горячий душ, сменная одежда и вот она выходит к Кащею с улыбкой на лице. Посуда вымыта, она с мокрыми волосами и румянцем на щеках ложится к нему на грудь. И Кащей думает, что всё вновь по его правилам. Но пустой желудок Нанны и сморщенная кожа на двух пальцах явно признаки совсем обратного…

***

Дни сменяются ночами. Кащей и правда теперь каждый день находится дома. Выходит только вынести мусор, да в магазин за продуктами. То сам готовит, то Нанну просит. Когда она готовит, выходит, конечно, вкуснее. Он радуется, что девушка ест, а та в свою очередь, что Кащей не пьёт, не ширяется, с фигналами под глазами не приходит. Синяки и ссадины потихоньку сходили. Иногда, сидя вечером на диване и выдыхая дыш в потолок, Нанна порывалась разузнать у него больше информации про универсамовских или про то, что он собирается делать по жизни дальше. Но мужчина в своём духе лишь отмахивался, переводя тему на неё. Вот и сейчас, Нанна, сидя у него на коленях и обнимая за шею, вынуждена была делиться подробностями своей жизни. Хотя и без того, казалось, рассказала слишком многое. — А в институте тебя не потеряли? Справку то брала? — Брала. Я должна была позавчера сходить на приём, но не стала. Позже схожу. Скажу, что хуже стало. Не потеряют, я Ленку предупреждала. — Ленку? А, эта. — Кащей затянулся сигаретой, слегка отодвигаясь от девушки. — Никогда мне не нравилась. Её ж пол района перееб… Нанна дала ему подзатыльник. — Никто её не трогал! Она…яркая просто, ясно? Кащей рассмеялся, но спорить не стал. Он выдохнул дым в лицо девушки напротив, отчего та поморщилась, разгоняя серую тучку перед собой ладонями. — Коль, — она прижимается к его груди – а почему ты со мной? Кащей уткнулся ей куда-то в плечо, втягивая аромат сладких духов и промычал. Не любил он все эти разговоры, как он считал, не о чём. — Че, дура совсем? — он обхватил её лицо руками, заставляя посмотреть на него. — Ты ж меня спасла, птичка. — Это как? — её тёмные глаза округлились и она заинтересовано уставилась на мужчину в ответ. — Помнишь, как ты тогда в мой «Иж» запрыгнула? Думаешь, это я тебя спас? Э, не-е-т, — он протянул, улыбаясь. — я тогда ни в чём смысла не видел. А тут ты. Прям как с неба упала. Вся такая дерзкая, но хрупкая. Словно дунешь — сломаешься. И все тебя, блять, ломают: врачи эти, мрази поганые, родители. А я тоже, выходит, урод конченый. Может и лучше бы было, если б… Нет, не по понятиям бросать, ясно? Раз уж ты со мной, то до конца. Я за тебя в ответе. Вот почему. Ещё вопросы? — взгляд, что сначала казался даже с нотками веселья, вдруг потяжелел. Словно девушка вытащила из него то, что открывать он не намерен был. Нанна помолчала, всё еще удивлённо вглядываясь в напряженное лицо напротив, словно оценивая правдивость слов. А затем легко, почти невесомо коснулась его губ своими. Поцелуй вышел смазанный, неловкий, и она отстранилась, улыбаясь. — Всё же это ты меня спас. И тогда и сейчас. Нагло врёт, делая вид, что всё под контролем. Что ситуацией владеет Кащей. Врёт и сама верит в бред, что способ его рабочий. Она ведь ест? Ест. А то, что потом нагло для собственного тела от трапез избавляется, корчась в три погибели, так это ерунда. Он ведь не видит и не слышит. И кому, интересно, от этого цирка лучше то станет… — Аж душа радуется, когда вижу, что ты ешь, птичка. Он притягивает её ближе, обхватывая ладонью за шею. Нанна ластится в ответ, подставляет кожу под тёплые губы и влажный язык. Кащей целует каждый миллиметр выступающих венок на шее, задевает языком мочку уха и девушка протяжно стонет, цепляясь за его плечи. Кащей сжимает её оголённые бедра. Она ёрзает на его коленях и её движения находят отражение в его сдавленном стоне. Мужчина подхватывает Нанну легко, не напрягаясь, обнимает за талию. Та обхватывет его ногами, крепче прижимаясь к телу. Она целует его в губы, проникая языком вглубь рта. Тот отвечает, нагло подцепляя нижнюю губу, кусает, вызывая у девушки недовольное шипение. Он направляется в спальню. На ощупь находит кровать и грубо бросает на незаправленную постель девушку, нависая сверху. Кровать прогибается под двумя телами, издавая скрип. В свете луны Нанна еще больше похожа на бледного призрака. Но всё выглядет прекрасно в глазах мужчины, что сейчас жадно рассматривает её тело, наровя лишить одежды. Нанна лежит, снизу вверх смотрит на лицо Кащея. Она знает этот взгляд. Дикий и хищный. А еще она знает, что если даст заднюю второй раз, то всё его расположение к ней как рукой снимет. Поэтому она улыбается, расставляет ноги шире и позволяет навалиться на себя грузным телом. Она отвечает на поцелуи, выгибает спину, когда мужчина подбирает её под себя и стягивает футболку с неё, а затем оголяет свой торс. Нанна подставляет грудь под его губы и стонет, когда тот обхватывает влажными губами вставший сосок. Она старается сфокусироваться на ощущениях, уловить едва ощутимую волну возбуждения. Потому закрывает глаза и заставляет себя расслабиться. Если сейчас воспротивится — он поймёт, что та не в порядке. И вроде как Нанна не против. И вроде как она ластится в ответ, ловит его губы, вплетает пальцы в кудри и ласково шепчет на ухо, чтобы он вошёл глубже. А внутри надеется, что всё делает правильно. Надеется, что Кащей спит с ней от высоких чувств, а не обычного животного желания. Что кормит и заботится не из-за чувства долга и стыда, что приручил беззащитное существо, которое обязано быть благодарным в ответ. Нанна заверяет саму себя, что то, что сейчас происходит, это её желание и инициатива. А не просто удобный момент, чтобы «доказать» своё скорое выздоровление. Ведь то неправда. Она цепляется за его спину, впиваясь зубами в плечо, когда Кащей двигается быстрее. Нанна чувствует, что сегодня она более сухая, нежели когда-то раньше. Но списывает это на прошлые переживания, лишь позволяя ему смочить себя же своей слюной, облизнув пальцы. Она чувствует приятные бабочки внизу живота от хриплых горловых стонов мужчины и из мыслей, наконец, уходит лишняя муть. Отдаваясь ощущениям, она обхватывает его торс ногами, а он прижимается ближе, входя до основания и закусывает венку на шее губами. Плотно, так, что останется багряный след. Нанна отмечает, что после этого обязательно выкурит сигарету. Без него, наверное. Когда он пыхтит, ложась рядом, потратив все силы на окончание, они оба смотрят в потолок, стараясь перевести дыхание. Разум Кащея чист и лёгок, он молчит, сложив руки на груди. В голове Нанны — привычный беспорядок и гнетущее чувство, что она тонет во лжи. Она поднимается с кровати и медленно бредёт в зал. Даже не на кухню. Ложится на диван и закуривает сигарету с журнального столика. Утром, проснувшись в одиночестве, Нанна вновь видит записку на столе. Слово «Птичке», написанно большими буквами простым карандашом на вырванном листке её же тетради. Она нехотя берет в руки бумагу и разворачивает, вчитываясь в привычно корявые буквы. Девушка не верит своим глазам, проходясь по ним снова и снова. На бумаге чёрным по белому написано, что она свободна. Что Нанна умница, научившаяся есть и что смело может собирать монатки и идти домой. Ключи на крючке в коридоре. Он бы и сам довёз, но с утра звонил Плюха, сказал дело срочное. Что за дело, разумеется, не уточнил. Нанна отложила бумагу и улыбка появилась на бледном, сонном лице. Она может возвращаться домой. Быть может, это начало чего-то хорошего?