Сны

Квартира Лебедевых встречает Нанну запахом отцовский сигар, маминых духов и наваристого борща. Под ноги тут же бросается жирный, рыжий кот Мотька с приплюснутой, забавной мордой. Он издаёт протяжное «Мяу», когда девушка опускается на колени, запуская руку в его шерсть. На звук открывающейся двери в коридор приходит мать. Женщина в домашнем халате с полотенцем на голове, видимо только что из душа, тут же набрасывается на дочь с объятиями. Она обнимает Нанну за шею, плотно прижимая к себе, вдыхая её запах. Волосы пропахли табаком. Мать отодвигает дочь от себя с горькой улыбкой на лице, а на глазах выступают слёзы. Сердце Нанны тут же наполняется теплом. Как же ей не хватало маминых ладоней на впалых щеках и нежного «доченька» с нотами заботы и любви. Мама смотрит на неё с огромным беспокойством, но и не думает ругаться. А ведь девушка боялась. До одури боялась заходить в дом, ибо была уверена, что сходу получит по шее. Но на удивление дома спокойно и тихо. Отец, судя по всему, ещё на работе. Нанна проходит в комнату и с наслаждением вдыхает запах родных стен. Разглядывает плакаты, рабочий стол, шкаф. Всё на своих местах. Она закидывает пакет с грязными вещами куда-то в угол и скидывает верхнюю одежду. Открывает шторы и впускает в комнату солнечные лучи. А затем садится на заправленную кровать, залезая с ногами. Мотька нагло просачивается к ней в комнату и тяжело запрыгивает на ноги. Старенький, толстый кот греет ноги и девушка с улыбкой на лице прикрывает глаза. По сравнению с неживой квартирой Кащея, что стала приятнее только после её появления там, её хата была раем. Тепло, сухо и спокойно. Да, не богато, но эти дни в мужской халупе заставили её сто раз подумать насколько же она ценит родное гнёздышко. Конечно, совсем скоро она вспомнит, почему мечтала сбежать, но а пока звонкий голос матери зовёт её на кухню ибо чайник вскипел. — Сахар? Молоко? — Александра Сергеевна суетится на маленькой кухне, доставая из холодильника всё, что видела. На столе уже громоздились сыры, колбасы, крендельки, конфеты, перемячики. Нанна вспомнила, что по расписанию на днях у родителей была зарплата. — Просто чай. Спасибо, мамуль. Женщина разливает по кружкам ароматный чай, себе кладет две ложки сахара и дольку лимона и садится напротив, открывая банку кабачковой икры. Она поднимает на дочь глаза в немом вопросе. И та неуверенно кивает, соглашаясь пообедать. — Бери перемячики, свежие, Алия с третьего этажа готовила. Нанна с сомнением берет из рук мамы протянутую выпечку и кладёт на тарелку. Затем берет кружку с горячей жидкостью обеими руками и делает глоток, обжигая горло. — Ну как вы тут? Как папа? — Работает папа, целыми днями пропадает, не видимся толком. — женщина грустно улыбается тоже делая глоток чая. — Ты мне лучше скажи, как твои дела? Ты же не у Леночка была, дочь? Александра Сергеевна касается руки Нанны и та отводит взгляд, делая вид, что этикетка на банке маринованных огурцов таит в себе что-то интересное. — Дочь, ну посмотри на меня. Ты у меня девочка совсем взрослая, но ты и меня пойми, сердце не на месте материнское. Нанна слышит родной голос матери, такой уставший и измученный, и ком поступает к горлу. Она сжимает кулаки ровно также, как когда злополучная пища вставала внутри, не давая сделать вдох. В грудь бьёт чувство вины и она закусывает губу, чтобы не дать волю слезам. — Мам… — и голос срывается. Она закрывает лицо руками, а плечи начинают подрагивать в такт всхлипам. Мать ничего не говорит. Она ставит стул рядом и садится, обнимая девушку за плечи. Нежно притягивает к себе и целует в пропахшие чужой территорией волосы. Это заставляет Нанну расплакаться пуще прежнего. Она цепляется за халат женщины, словно тот единственный спасательный круг в глубоком солёном море. Александра Сергеевна гладит её по голове, шепча в ухо что-то неразборчивое. И девушка бы рада поделиться тем, что скопилось за долгое время у нее на душе. Что гложет изнутри злобным, голодным зверем. Тем, что не даёт спокойно спать по ночам и мучает разум изо дня в день. Но язык кажется немощным, мысли путаются, а голосовые связки словно сковали колючей проволокой. А маме не нужны громкие слова и чистосердечное признание. Она лишь тихо спрашивает: — Коля? Нанна слабо кивает, громко всхлипывая и мама рассыпается в утешениях пуще прежнего. Когда слёзы на щеках высыхают, а мокрый след на халате Александры неприятно холодит кожу, чай уже давно остыл. Нанна засыпает, отдаваясь теплу рук матери прямо за столом и даже не слышит, как отец возвращается с работы, а его приход сопровождается недовольным бормотанием и кряхтением пузатого телевизора.

***

Сидя за партой на паре по английскому языку, Нанна мало что могла распознать краем уха. Нудный голос преподавателя, сейчас скорее напоминающий колыбельную, сообщал что-то про Present simple. Программа пятого класса общеобразовательной школы не являлась чем-то занимательным, потому она лениво водила ручкой в блокноте, пытаясь срифмовать «любовь» на что-то вроде «бровь» иди «вскользь». Соседнее место на ряду у окна последней парты просторного кабинета пустовало. Обычно они с Ленкой сидели вместе, но та собрала монатки после первой же дисциплины и отсалютовав подружке с просьбой прикрыть её, свалила. Девушка, разумеется, сделала, что велено и на вопрос Иланы Фархадовной, где её верная спутница, Нанна состроила грустную физиономию и сообщила, что та срочно отправилась к врачу. Пожилая женщина с косынкой на голове лишь поворчала, но отмечать красной ручкой в журнале, как «отсутствующую», не стала. Так, Нанна осталась досиживать три пары в одиночку. Она оторвалась от записей в блокноте и перевела взгляд на улицу. За окном падал снег, неумолимо покрывая собой крыши домов, кроны деревьев и бездомных собак. Лёгкий вечерник ветерок создавал небольшую позёмку. На стекле красовались резные узоры, это морозец постарался украсить кабинет в преддверии Нового года. Со своим недугом и Кащеем она совсем забыла, что скоро праздник. Семнадцатое декабря. Ещё немного и начнётся зимняя сессия, а сил на подготовку, как обычно ноль. Интересно, как там Коля? Захочет ли он отмечать новый год вместе? Вряд ли. С тех пор, как девушка ушла от него, забрав набитый грязными вещами пакет, он так ни разу и не позвонил. Не говоря уже о том, чтобы заехать за ней и например прокатиться по городу. Не позвал в кино или на дискотеку. Вообще пропал. Конечно, это было в духе Кащея. И Нанна прекрасно понимала, что нет смысла переживать или пытаться связаться. Если захочет — сам найдёт. А пока либо не зочет, либо обстоятельства не позволяют. В какой-то мере это злило. Неужели после стольких громких слов и совместных ночей, он может просто пропадать на хрен знает сколько, делать вид что дохуя занят, решая свои мужские дела, забив на свою «любимую» ржавый болт? Хотя, с другой стороны, Нанна видеться и не желала. Тело всё еще неприятно сводило, когда она вспомнила, как ей приходилось через силу есть, через силу улыбаться и через силу… впрочем, об этом вспоминать не хотелось вовсе. Перед глазами всплыли жаркие поцелуи в шею и она сжала кулаки под партой, стараясь перевести мысли в другое русло. Лишь почувствовав лёгкую боль от острых ногтей, она выдохнула. Сейчас ей стоит вернуться к учебе и наладить отношения с родителями. А уж объявиться ли её суженный это время покажет. Из раздумий Нанну вывел громкий звук институтского звонка, сообщающий, что преподаватели могут отпускать своих студентов в свободное плавание до завтрашнего дня. Нанна спешно собрала сумку, запихнув блокнот с корявыми стихами куда подальше и направилась к выходу. На лестничной клетке второго этажа, её вдруг окрикнул знакомый голос и она съежилась, почувствовал, как по спине пробежался холодок. Нанна развернулась, встречаясь взглядом с высоким мужчиной лет тридцати, в синем костюме и небрежно зачесанными назад волосами. Павел Аркадьевич — куратор группы, в которой училась Нанна, широко улыбался, разглядывая девушку. — Здравствуйте, Павел Аркадьевич! — Нанна улыбнулась, неловко поправляя сумку через плечо. — Ну, здравствуй, Лебедева. Вылечилась? Зелёные глаза мужчины смотрели заинтересовано, а голос звучал саркастично. Молодой Павел Аркадьевич, что заделался в кураторы их группы год назад, после того, как буквально спустя пол года первого курса их прошлый куратор — Алла, ушла в декрет, был крайне чуток и проницателен, когда дело касалось его студентов. И липовые причины пропусков, особенно перед сессией, мог отличить от настоящих лишь единожды взглянув на человека. Вот и сейчас, глядя на изрядно раскрасневшуюся Нанну, он ухмыляется и складывает руки на груди. Нанна кивает, мол, вылечилась, спасибо. И уже хочет развернуться обратно, ибо не хватало ей только разборок по поводу её отсутствия, но теплая ладонь ложится на её плечо и девушка не смеет двинуться с места. — Ты в курсе, что у тебя незачёт по педагогике намечается? Она в курсе. Лена поделилась всеми новостями ещё утром. И что незачет по педагогике и что меньше всех баллов в группе по анатомии и физиологии, и что по психологии семинары придётся отрабатывать. Голова с восьми утра шла кругом, хотелось быстрее оказаться дома и желательно залезть в горячую ванну. — Я исправлю. Мы с Сергеем Владимировичем уже договорились. И с Инной Николаевной и… — девушка загибает пальцы, перечисляя всех, перед кем пришлось унижаться. — Верю. — мужчина перебивает, чуть сжимая руку на плече. — Слушай, я не знаю, что у тебя там происходит в личной жизни, и не моё это дело. Но будучи лучшей студенткой группы на первом курсе, я бы не хотел, чтобы твоя успеваемость пошла на спад. Вашу группу тянешь ты и Морозова. От оценок остальных мне застрелиться хочется. Павел Аркадьевич убрал руку и устал потёр переносицу. — Короче, ты меня услышала. Ещё раз такая песня с «больничным» и плакало моё к тебе уважение. — он подмигнул, криво улыбнувшись. — У меня к тебе предложение одно, я вечером позвоню, дома будь. Нанна вновь закивала, делая вид, что мотает на ус. А когда мужчина удалился, скрываясь в тени коридора, она выдохнула и тряхнула головой. Нанна усмехнулась, передразнивая слова куратора вслух шепотом: — «Плакало моё к тебе уважение». Больно надо, блять. Пошёл ты. И, наконец, покинула помещение, радостно размахивая сумкой. Дома тихо и пусто. Родители будут на работе минимум часов до шести. Лишь рыжий кот, лениво растянувшись на цветастом ковре гостиной, встретил Нанну жалобным мяуканьем с намёком, что пора бы его покормить. Девушка бросила сумку куда-то под стол и, раздевшись, поспешила на кухню. Насыпая еду в железную миску, Нанна думала о том, что ей тоже неплохо было бы перекусить. Завтракать она никогда не любила, а по утрам перед учёбой это и вовсе ощущалось, как пытка. Обедать в институте тоже не приходилось: огромная очередь в буфет отталкивала перспективой простоять десять минут в толпе людей и все равно остаться голодным. Да и к тому же есть у всех на виду означало испытать тонну переживаний и бороться с мыслями, что она не достойна этой пищи. Постоянно казалось, что она какая-то не такая и не достойна дурацкой булочки с сахаром. Словно все сейчас развернутся и будут тыкать пальцем со словами «жируха». Поэтому обычно после института девушка приходила голодная. Точнее, чувство «голода» как таковое проходило пары после второй-третьей, когда желудок уже уставал издавать рык свирепого зверя. Но вот ощущение, что чем-то необходимо заполнить пустоту, не покидало. Закончив с накладыванием каши для Мотьки, что уже проворливо сувал свою толстую морду вперед паровоза, она завязала пакетик с остатками и убрала на подоконник. Открыв дверцу холодильника, девушка уставилась на содержимое с тяжёлым вздохом. Кастрюля с вчерашним гороховым супом, палка колбасы, чёрный хлеб, какие-то корзиночки с кремом. В общем ничего, что сейчас бы порадовало уставшую после учёбы Нанну. Она с грохотом закрыла дверцу холодильника и села на табуретку у стола. Ничего, что можно было бы съесть, утолив пустоту внутри и не почувствовать после этого себя жирной свиньей. Так и оставшись голодной, девушка решила, что поест вечером, вместе с матерью, и ушла в свою комнату. Она улеглась на кровать, залезая под одеяло и закрывая им же лицо. Решив, что ей не повредит недолгий сон перед вечерними делами в виде домашней работы, она закрыла глаза, чувствуя, как на постель прыгнул Мотька и погрузилась в обволакивающую темноту.

***

Женский крик, детский плач. Что-то стеклянное, вроде бутылки, с грохотом падает на бетонный пол и разбивается. Осколки летят во все стороны и девушка вздрагивает, уворачиваясь от острого кусочка прозрачного стекла. Нанна поднимает глаза наверх и сталкивается с взглядом Адидаса. Он стоит в метре от неё, угрожая дулом пистолета. На его лице мерзкая улыбка, а лицо разбито, словно только что чудом избежал смерти в драке с десятком гопников. Какофония звуков разбавляется кряхтением радио. Песня «Птица счастья» в исполнении Николая Гнатюка вдруг начинает играть словно из неоткуда. Слов не разобрать, но Нанна уверена, что звучит именно она. Девушка пятится назад, наталкиваясь на стену и упирается в холодный бетон ладонями. — А я говорил ему уйти без истерик и крови. Теперь ты, милая, отдуваться будешь. И что он только в тебе нашёл? Ни кожи ни рожи. Тфу. — Вова сплёвывает на пол, демонстрируя пренебрежение. Нанну сковывает необъяснимый животный страх. Она не может понять, что это за место. Темно. Лишь один жалкий фонарь в углу подсвечивает помещение и в этом слабой освещении лицо Адидаса выглядит ещё более жутким. Вдруг раздаётся лязг, словно что-то металлическое ударилось друг о друга. А затем, приглядевшись, Нанна замечает в противоположном от себя углу, фигуру мужчины. Он лежит в позе эмбриона на ледяном поду. Голый, изнеможденный, сильно худой. На теле синяки и кровоподтеки, а руки прикованы наручниками к батарее. Девушка с ужасом узнаёт в нём Кащея и её подбрасывает на месте. Она хочет ринуться к нему, а не может. Не получается и шага сделать. — Че, не выходит? — Адидас оказывается совсем близко и его голос становится тише. — Не сможешь ты ему помочь. Сдохнет тут, как псина. Нанна хочет закричать, но и то не выходит. Ни голоса ни движений. Она словно в ловушке собственного тела. — И ты с ним вместе, Нанночка. «Выбери меня, птица счастья завтрашнего дня!» Раздаётся мычание и Кащей поднимается, принимая сидячее положение. Он кряхтит, поднимая голову на Нанну и Вову. Адидас не разворачивается, всё ещё держа девушку под прицелом. — П...пусти её. Но Вова лишь улыбается, и из его рта течёт тонкая струйка крови, от чего девушку начинает мутить. Она сгибается пополам с чувством тошноты, но её не выворачивает, и она издаёт кашляющий звук. — Никто никуда не уйдет. Ты так ничего и не поняла, Нанна? Молчишь… что, язык проглотила? Девушка вновь делает попытку подать голос, но тщетно. — Тогда послушай меня сюда. То, что сейчас происходит — только твоя вина. Можешь бесконечно находить себе оправдание, но во всём этом пиздеце виновата ты. И он сдохнет, и ты вслед за ним. Надо было ноги делать, пока те целым были. Адидас кивает куда-то вниз и Нана опускает глаза. А затем падает на пол, потеряв равновесие. В миг её ноги становятся ватными и отказываются держать её в горизонтальном положении. Музыка прекращается и в комнате становится слишком тихо. — Беги, Нана! — Кащей вдруг кричит, на что Вова разворачивается и несколько раз выпускает пули в воздух. — Поздно, Птичка. Нанна зажмуривается и чувствует, как холодный металл пистолета упирается в лоб. Она вновь слышит тихое, словно под толщей воды, «Беги!» и… открывает глаза, мигом подскакивая на кровати. Она пытается отдышаться, хватаясь за промокшее от пота одеяло. То чувство страха, что держало её весь сон, никуда не делось. Непонятно для самой себя Нанна всё ещё ощущала дикий ужас, теперь уже осознавая, что она в своей постели и ей ничего не угрожает. Голова раскалывалась, а во рту пересохло. Она почувствовала, как ком тошноты подкатывает к горлу и внутренние часы подсказали ей, что если через секунду она не окажется у туалета, то случится нечто неприятное. Девушка подскочила и на ватных ногах побежала к унитазу. Лишь сгорбившись и отплевавшись, она, усевшись на кафельном полу в позе монаха, смогла перевести дух. Отголоски мерзкого сна все еще тревожили сознание и Нанна страдальчески застонала, роняя голову в ладони. По ощущениям она спала час, может чуть больше. За окном уже стемнело, но родители всё ещё не дома, значит время близится к шести вечера. Она поднялась с пола, не желая в случае чего объяснять матери своё состояние и поплелась обратно. Давно ей не снились подобного рода сны. Нет, конечно, с кошмарами Нанна сталкивалась часто. Но обычно это было что-то, касающееся её здоровья, или веса, или, например, мамы с папой. Но такой ужас, ещё и настолько реалистичный, она давно не видела. Теперь мысль о том, что придётся снова засыпать, приносила тревогу. Мотька, что был согнан с постели активными переворачиваниями девушки во сне, теперь сидел в центре комнаты и мыл лапки. Девушка подняла кота, и игнорируя недовольное шипение, усадила себе на колени. Ей было жизненно необходимо узнать, в порядке ли Коля. Нутро подсказывало, что ей прямо сейчас нужно отправиться к нему и увидеть своими глазами, что всё хорошо. Хороший психолог сказал бы девушке, что только что увиденный кошмар можно трактовать как угодно, но только не как призыв к встрече с Кащеем. Но психологов, как все помнят, Нанна терпеть не могла. Потому недолго думая, она умылась, причесалась, и напялив первые попавшиеся шмотки, шмыгнула из квартиры, оставив записку на холодильнике: «Я у Лены, буду поздно». В этот раз она додумалась Ленке, всё же, позвонить.

***

Дом, ставший за время их с Кащеем совместной жизни, до боли знакомым, встретил Нанну горящими окнами и старушками у подъезда. Одна из бабок проводила её недовольным взглядом, а вторая даже шепнула что-то вроде «Совсем девке худо», но девушка, не обращая внимания, быстро преодолела лестничные пролёты и постучала в нужную квартиру. Никого. Тогда она дёрнула ручку в надежде, что возможно хозяин просто не слышит или спит. А закрываться он не особо любил. Но нет, в этот раз дверь была плотно закрыта. И ни на звонок, ни на настойчивый стук никто не ответил. Нанна прислушалась. За деревянной дверью была мёртвая тишина. — Коль, это я! Ответа не последовало. Девушка выдохнула и уселась на лестнице возле квартиры. Он и в её присутствие в доме то редко появлялся, а тут Нанна свалила, и ему в целом нет причин находится в пустой квартире. Девушка знала, где обычно пропадает Кащей. Бывала пару раз. Но место это отличалось особо неприятной аурой с вечным запахом пота, водки и дешевых сигарет. Даже хуже, чем в квартире Кащея. Хуже, чем в подъездах старых домов. Там пошлые плакаты с женщинами и засохшая кровь на полу от постоянных драк тестостероновых тупиц. Но тревожность внутри с каждой секундой только возрастала, а в голове рисовались жуткие картины, что с Кащеем могло что-то случится за время, пока они не виделись, судя по последним событиям. Не ясно почему именно сейчас её сердце так отчаянно билось в надежде на его объятия и почему перед глазами неоновой вывеской светилось блядское «Срочно», но ноги сами понесли Нанну к нему в качалку. Уже подходя к нужному месту, девушка вдруг остановилась. Ну зайдёт она внутрь, а что дальше? Вдруг он не один? Вдруг там вообще пацаны универсамовские. А ещё хуже — если чужаки какие. Возьмут и лишат её там остатков чести. Всякое бывает, вон, девчонка недавно, школьница совсем, с окна вышла после такого. Она перекрестилась, подходя к дверям. А затем, несмотря на дрожащие коленки, зашла внутрь. В нос в миг ударил запах алкоголя и мужских немытых тел, а глаза заслезились от того, как было надымленно. Нанна прокашлялась, проходя вперед. В спортзале было тихо. Штанги, тренажёры, ринг — всё пустовало. Она прислушалась, пытаясь уловить признаки присутствия нужного ей человека. — Кащей? Вновь тишина. Она уже хотела было развернуться, как вдруг раздался глухой стон и Нанна замерла. — Коля, ты? Вновь стон, теперь более сдавленный. Девушка прошла дальше, останавливаясь у железной двери, ведущей в небольшую каморку. Она дернула ручку на себя и та отворилась с грохотом. Нанна вошла и внутри у неё все совершило кульбит. В глазах скопились слезы и Нанна упала на колени. — Коль… Ответа не последовало.