Прощай, Кащей

— Коля! Господи, что с тобой? Нанна падает на колени, обхватывая лицо Кащея руками. Его кожа до жути бледная и холодная. Девушка прислушиваеткя к дыханию. Дышит, но тяжко. Она касается двумя пальцами шеи, нащупывая пульс. Слабый. К горлу поступает тошнотворная паника и она хватается руками за голову. Нанна обводит взглядом комнатушку. Пустые бутылки из-под пива, пустые пачки сигарет, прочий мусор. На столике шахматы, недоеденные сухарики, жестяная банка с окурами и… Она приглядвается, а затем тянется рукой к железной коробке. Кажется, когда-то здесь было печенье. Трясущимися руками девушка открывает крышку и предательская слеза катится по её лицу. Вещества, которые Кащей клялся выбросить к чёртовой матери, божился, что завязал, сейчас небрежно были засунуты в коробку, а некоторые пакетики приоткрыты. Неизвестно, что сейчас текло по жилам в организме Коли, но явно что-то грязное, незаконное и губительное. Нанна в ужасе, с грохотом, закрыла крышку и выбросила коробку в дальний угол помещения, перед этим протерев носовым платком везде, где касалась. Мгновенно её руки обволокла невидимая грязь и ей захотелось помыться. Девушка сморщила нос, вновь переводя взгляд на Кащея. Идиот чёртов. Хрен пойми сколько в таком состоянии уже находится, и ведь ни одного его «пацана» верного. Где все те, кто бил в грудь со словами «Мы улица, мы своих не бросаем»?. Да хотя бы Плюха, Сухой? Где, блять, все? Кровь в венах закипала от злости и страха. Девушка понятия не имела что ей делать с полуживым Кащеем. Она села на диван рядом и стала пытаться привести мужчину в чувства. Нанна стучала по щекам, теребила за плечо и повышала голос. Но ничего не могло заставить Кащея издать звук более членораздельный, чем мычание и хриплые стоны. Девушка стянула с себя куртку и накинул её на мужчину, лежащего в одном свитере и брюках. В помещении было прохладно, а где его одежда она не знала. Быть может в этом ветхом деревянном шкафу напротив, но ей хватило грязных тайн группировщиков, что хранили стены спортзала. Поэтому она не решилась куда-то лезть. Девушка, не зная что ей делать, обняла себя за колени, залезая на край дивана с ногами, и уткнулась в них головой. Утащить отсюда тяжелую тушку Кащея не представлялось возможным. Да и куда тащить? Домой к нему? Смысла особо не было. Что здесь, что там одинаково холодно и пусто. К ней нельзя, родители с ума сходят и без этого. Скорую вызывать тоже нельзя. Запихнут в реабилитационку или утрезвитель, впаяют какую-нибудь статейку. За это потом Кащей её точно по головке не похвалит. Она вновь проверила пульс, и убедившись, что всё более-менее в порядке, выдохнула. Пусть проспится под её присмотром, а ежели ночью хуже станет, то вызовет всё же скорую. Уж лучше живой за решёткой, чем в сырой, холодной земле. С этими мыслями Нанна закрыла глаза, разрешая и себе немного прикорнуть. Девушка очнулась, словно её вытащили из прорубя, в холодном поту и с отдышкой. От громкого удара чего-то тяжёлого о пол. Она открыла глаза, не понимая где она и что она. В свете одной единственной лампы, девушка разглядела силуэт мужчины, что шарил руками по столу у дивана. Судя по всему, только что он уронил пустую бутылку пива. Замечая движение краем глаза, Кащей переводит пустой взгляд на Нанну и поджимает бледные губы. И без того широкие зрачки сейчас занимали всю радужку. — Чего пришла? Тоже поглумиться захотелось? — глаза туманные, трезвость ещё не наступила. Но он хотя бы ровно дышит и может говорить. Значит, жить будет. Если бы он всё же передознулся и сдох, Нанна точно в эту ночь тронулась бы окончательно. Поэтому она чуть расслабляется, хоть и слова больно бьют поддых. Она замечает, что её куртка скинута на пол. — Ты о чем вообще? — девушка в недоумении выгибает бровь. — Я здесь, потому что ты пропал. Что ты, блять, принял? Она говорит спокойно, стараясь держать себя в руках. Нанна помнит, каков Кащей в неадеквате. И ей не хотелось бы попасть под горячую руку здесь, в глухом спортзале. Девушка сжимает кулаки, смотря в упор. Кащей хватает полупустую бутылку тёмного пива, и делает глоток, не жмурясь. — Что надо принял. Че, жизни учить пришла? Вали давай. Как все они. Давай, пошла вон! Его язык заплетается, а голос звучит надрывно. Вся ситуация внушала Нанне лишь липкий ужас. Но она не была бы собой, если бы молча забрала свои вещи и сбежала так легко. Во-первых, она понимала, что мужчина просто не в адеквате, и не понимает что несёт. Во-вторых, ей нужно было понять, о чем он говорит, заявляя, что ушли «все». Неужели от Кащея отвернулись даже те, кто был с ним с самого начала и до его «свержения» с поста старшего? — Коль, хватит. — девушка переходит на шёпот, двигается ближе и кладёт руку на его плечо. На что Кащей дёргается и скидывает ладонь с себя. — Я сказал вон. — он тоже шепчет, но в голосе нет её мягкости. Только сквозной холод. — Посмотри на меня. Коленька, миленький, что случилось? Нанна обхватывает его лицо руками, поворачивая голову на себя. Кащей смотрит куда-то сквозь неё. Свет тусклый, но Нанна видит его красные глаза и влажные губы. Он шмыгает носом и выдыхает ртом. Девушка чувствует запах ацетона и хмурится. — Плюха, Сухой, все, суки поганые съебались. Все, слышишь? Я как баран последний пытался тут что-то решать, за братьев впрягаться, улицу сохранить хотел. А всем похуй с высокой колокольни. — он с силой проводит по лицу, размазывая сопли и слезы по щекам. — Похуй! Всем. Всегда. Похуй. Он замолкает на какое-то время, а затем добавляет еле слышно: — Нет больше Кащея, Наннка. Меня нет. Остался один, блять, Николай Николаевич. Хуй с горы. Он падает головой в её грудь и девушка обнимает его за шею, поглаживая по волосам и убаюкивая, словно младенца. Нанна понимает, что застала его в самом уязвимом состоянии. И если наутро он вспомнит обо всём, что наговорил, то будет чувствовать себя хуже некуда. Она подняла голову наверх и мысленно попросила Господа облегчить ношу на его сердце. Нанна не знала, что именно происходило в его бывшей «компании», но судя по тому, что вечно сильный, весёлый Кащей вдруг ловит чуть ли не передоз и впадает в слёзы, еще и не первый раз — знак, что происходит какой-то лютый пиздец. Он вдруг отстраняется и обхватывает её талию руками. Сжимает сильно, практически больно. Нанна шипит и пытается отпрянуть, но тот, разумеется, сильнее. Даже в таком невминозе. Она жалобно сводит брови, и в глазах читается лишь просьба не трогать. — Пиздец. Ты тоже меня доконать решила? Опять не жрёшь, сука! Разумеется, «сука» это не обращение к Нанне, скорее междометие. Но у девушки внутри всё бурлит и жжётся от злости и обиды. Она отпихивает с силой его руки и поднимается на ноги. Любое высказывание в сторону её веса и внешности и ранее воспринималось болезненно, но это уже ни в какие ворота. Нанна шмыгает и в носу неприятно щекотит, намекая на скорую истерику. Всю ночь просидела с этим хрен пойми чем угашенным идиотом, а он в оскорбления. Какая низость! — Руки прибери! Я тут сижу, переживаю чтобы он не подох, а тебе как с гуся вода. Заладил свою пластинку снова. Жру я! Жру, ясно тебе? Сам видел. — Врёшь. Брешишь, как и все вокруг. Тебе то я что сделал, а? Скажи мне, птичка. Сейчас это слово звучит ровно также холодно, как из уст Адидаса в её сне накануне. По спине бегут мурашки и Нанна судорожно глотает ртом воздух. Слёзы давно брызнули из глаз, но она даже не обратила внимания. — Причём тут ты? — у Нанны дрожит нижняя губа, а голос звучит надрывно, даже слегка пискляво — Опять ты у нас, блять, жертва! Бедный Кащей, ты же ни в чем не виноват, да? Все у тебя вокруг суки и сволочи. — Что ты несёшь, дура? И правда, чего это она? Нанна затыкается, когда Кащей хватает её за руку. Он вновь крепко держит её за предплелчие, не давая сдвинуться. Дёргает её на себя так, что их лица оказываются в сантиметре друг от друга. И девушке становится так страшно, как никогда ранее с ним не было. В его глазах не просто злоба или обида. В его глазах настоящая ярость. И в комнате не было никого и ничего, что могло бы помочь выпустить пар. Кроме маленькой, хрупкой Нанны. Она закусила язык, не давая возможности самой себе ещё наболтать какой нибудь ерунды. Кожа под хваткой Кащея горела. Вероятно, останется след. Но физическую боль она пока не ощущала. Лишь внутреннюю. Тяжёлый камень опустился на сердце, глядя на такого беспомощного, разбитого мужчину. В прошлый раз, в его квартире, она словно видела в нём что-то, что еще хранило остатки сил и надежды на восстановление. Но сейчас мужчина выглядел… слабым. Таким же сломанным, как и Нанна. И впервые ей стало так плохо на душе. Страх — пол беды. А вот чувство, что безнадёга окутывает своими ручищами с ног до головы, вот что хуже грёбанного страха. Нанна закрыла глаза, просто надеясь, что сейчас он остынет и всё прекратиться. И она унесёт ноги подальше от этого места. От этого человека. От этих ощущений. Кащей ослабляет хватку и в ужасе отталкивает девушку от себя. Он хватается за голову и отчаянно мычит. — Убирайся! И ей достаточно этих слов, чтобы подцепить одной рукой свою куртку, другой — ботинки и быстро метнуться к выходу из злополучного спортзала. Перед тем, как уйти, она разворачивается и глядя на мужчину, что словно ребёнок в попытке успокоиться, обхватывает себя руками, произнесла: — Ты прав. Ты урод, который всё рушит. Но, знаешь, я дам тебе шанс, если ты завяжешь со всем этим дерьмом. А пока… прощай, Кащей. И она уходит, громко хлопая дверью спортзала, зная, что Коля даже не посмотрел в её сторону.

***

Дома, сняв одежду, Нанна стоит напротив зеркала в пол и не может понять, почему вообще даже после всего произошедшего за последнее время, его имя до сих пор отзывается тянущей тоской глубоко внутри. Она касается предплечья, где багровеет свежий синяк и цыкает, чувствуя боль. Действительно больно. И физически и морально. Это первый раз, когда её любовь оставляет ей такую мерзкую отметину. И в этой синеве с примесью багрянца, она хочет видеть лишь ужас и отвращение. Но опускает руку, убирает её за спину и ровно выдыхает, в мыслях отмечая, что всё еще не отказывается от своих слов перед уходом. Весь вечер в голове крутятся отрывки последнего диалога с Кащеем и обрывки сна, в котором ей было так страшно и жутко. Нанна всё искала параллели сновидений и реальности, словно распутывая огромный клубок. И с каждой ниточкой становилось всё печальнее. Приходило осознание, что организм пытается доказать ей через подсознание, что дело пахнет жареным и надо заканчивать всю эту ебаторию с Кащаеем, с диетами, изнеможающими организм, и прочими глупостями. Она еще раз оглядела синяк и натянула кофту с длинными рукавами. Не хватало еще чтобы кто-то из родных заметил. Девушка ложится на кровать, и ее взгляд упирается в стопку тетрадей с книжками. Точно, завтра же зачёт по возрастной психологии. Она и так неплохо разбиралась в дисциплине, но всё же стоит уделить хоть какое-то время прочтению примерных вопросов. Нанна хотела встать и занять делом, но вдруг раздался телефонный звонок, а спустя какое-то время в комнату постучали. — Донь, тут тебе из института звонят. Павлом Аркадьевичем представился. Подойди, пожалуйста. Голос мамы звучал встревоженно. Она знала, что дочка пропускала учёбу и надеялась, что ничего страшного она не натворила. Одним из самых больших страхов Александры был, что Нанна бросит учёбу и останется торгашкой на базаре без образования. Потому, когда позвонили с места учебы, у женщины пробежался холодок по телу. Нанна приподнялась на локтях и удивлённо взглянула на мать. Затем встала, ныряя в мягкие тапочки и поплелась к телефону. Раньше куратор никогда не звонил ей, а все вопросы решались лично и по факту. Его недавние слова, что он позвонит, Нанна не восприняла серьёзно. Настолько секретная информация что-ли? Девушка подошла к телефону и хриплым голосом произнесла: — Ало? — Опять болеешь, Нанна Витальевна? — Павел Валерьевич звучал, как обычно, резво и легко. Всегда на шутке-юморе и спокойствии. Обычно в мужчине ей это нравилось, но сегодня девушка была особенно не в настроении. — Нет, все в порядке, просто… спала. Вы что-то хотели? — Тогда к делу. Видишь ли, Нанна, ты чуть ли не единственная, кто умеет думать головой в вашей группе. На первом курсе вроде девчонка была активная, везде участвовала. А с меня человека трясут, который за новый проект возьмётся… — Павел Аркадьевич, мне, если честно, сейчас вообще не до проектов. — Нанна закрывает рукой динамик и отчаянно стонет. В голове крутятся лишь Кащей, вещества, свежий синяк, тошнота от голода. Она молчит, не в силах продолжить диалог. — Ты меня слышишь? — Да-да, я здесь. — В общем, проект касается современных группировок. Их структуры, внутренней иерархии, «понятий». Как всё формируется, к чему приводит, почему это так интересует молодёжь. Не мне тебе рассказывать что сейчас на улицах происходит, сама всё знаешь и видишь наверняка. Короче, социальная психология в её, так сказать, полевых условиях. У Нанны перехватило дыхание и она сжала телефонную трубку со всей силы. «Не мне тебе рассказывать», это он о чем? Он знает о её связи с Колей? Нет, у неё просто паранойя. Но почему именно ей и именно сейчас такое предложение? Бред, не будет она в таком участвовать. Даже если с института попрут. Не будет. Она набирается смелости и, наконец, отвечает на долгое молчание в трубке. — Я… не думаю, что это моя тема и… не думаю, что справлюсь. Предложите вон Лаптышкиной, она у нас активистка номер один. В трубке раздался смешок. — Вот именно что твоя! — парировал Павел Аркадьевич, и в его голосе послышался неподдельный интерес. — Ты — человек с улицы, ты здесь родилась и выросла. Мне нужен ассистент, чтобы не просто конспектировать статьи, но и, возможно, помочь с полевыми наблюдениями. Сбор материала, анализ. Это бесценный опыт, Лебедева. Повышенная стипендия, а для диплома — золотая жила. Думаю, тебе это могло бы быть… как минимум, познавательно. «Полевые наблюдения». Этим словосочетанием он словно вогнал ей под ногти раскалённые иглы. Он предлагал ей изучать Кащея. Изучать Адидаса, Плюху, Сухого. Изучать тот самый мир, который её калечил, с научной точки зрения. — Павел Аркадьевич, во-первых, я педагог, а не психолог. Во-вторых я… я не знаю, смогу ли… — голос её снова сорвался. — Сможешь, — он сказал это с такой уверенностью, будто уже всё решил за неё. — Ты сильнее, чем думаешь. И это шанс не только для карьеры. Иногда, чтобы справиться с демоном, нужно посмотреть ему в глаза. Подумай. Дай мне ответ на неделе. В институте подойди ко мне в 301ый, там объясню тебе что нужно будет делать. И, Нанна… — его тон смягчился на грани допустимого. — Пей чай с мёдом. От любой заразы хорошо. В трубке послышались гудки и девушка повесила трубку. — Нанна, солнышко, что там? — мама выглянула из кухни в коридор, протирая руки полотенцем. — Все хорошо, мам. С института звонили. Куратор. Предлагает… работу — Нанна замялась, не зная как преподнести матери информацию, которую сама еще не переварила. Она не могла представить что от нее хочет Павел Аркадьевич, и не знала стоит ли ей обдумывать его предложение встретиться и обговорить, но думать, что его предложение и её связь с Кащеем связаны ей не хотелось. — Работу? Лицо мамы просияло. Она подошла ближе и улыбнулась, заглядывая в глаза девушки. Нанна её улыбки не разделяла. — Проект. Исследовательский. — Ну вот, а я переживала, что ты учёбу пропускаешь. А ты у меня умничка, как всегда! Что за проект такой? — По психологии… касаемо уличных группировок. Мать мигом изменилась в лице. Перед глазами встал образ Коли и она схватилась за сердце. — Каких группировок, доченька? Что ж такое тебе предлагают, а? С ума сошла? Не связывайся, даже так не связывайся. И о нём забудь, доченька. — Александра Сергеевна хватает дочь за плечи и девушка шикает, чувствуя боль в руке. Задела синяк. Мать замечает реакцию и ничего не говоря, задирает рукав трикотажной кофты. Её глаза округляются в удивлении и непонимании и она смотрит на Нанну в ожидании объяснений. Девушка молчит, часто дыша. Она с силой выдергивает руки из хватки матери. Её трясёт сотый раз за день. Из зала слышится шорох, потом тяжёлые шаги. А затем за спиной раздаётся отцовский бас: — Что у вас тут? Разорались, как в курятнике, никакого покоя после работы. — мужчина встал в дверном проёме и уставился на жену и дочь, что смотрели друг на друга с пеленой слез на глазах. Во взгляде Нанны читается мольба «Только не говори отцу». И несмотря на щемящую грудную клетку боль, Александра лишь опускает голову и тихо шепчет: — Нормально всё. Наннке работу от института предложили, а я говорю, что не надо ей это, пусть учится. Виталий Юрьевич недовольно покачал головой, но спорить не стал. Медленно развернулся и ушёл в зал, закрывая дверь. Послышался звук, исходящий от телевизора и Нанна выдохнула. Хоть с отцом грызться не придётся. Она подошла к матери ближе и приобняла за дрожащие плечи. — Я разберусь, мам, слышишь? Всё будет хорошо. Мама нежно целует девушку в макушку, прижимаясь ближе. — Пообещай, что он не тронет тебя больше. Если с тобой что-то случится я ж с ума сойду. Я в милицию пойду, дочка, если хоть пальцем… — её голос срывается и она затихает, молча капая слезами на ткань кофты девушки. — Тшш.мам…он не тронет меня. Никто больше не тронет меня. Сердце Нанны разрывается, глядя на близкого человека, что вновь страдает из-за её жизненной неразберихи. Они ещё какое-то время стоят в обнимку, а затем мать уходит заканчивать приготовление ужина, оставаляя дочь наедине со своим мыслями А мысли у Нанны были отнюдь не хорошие. Она так и засыпает в своей комнате, не сделав домашнюю работу. Утром она как ни в чем не бывало отправиться в университет, но в кабинет под номером 301 так и не решится пока зайти. Она спокойно будет сидеть на парах по английскому и сдаст зачёт по возрастной психологии. В то самое время, как Вова Адидас зайдёт на огонёк к Кащею с просьбой одолжить ему пистолет в обмен на одну простую просьбу: — Обещай, что Универсам за Наннкой приглядит. Мы повздорили малясь, она меня теперь, наверное, видеть не захочет. А сердце болит, хули. Короче, ты меня понял. — Понял. Вова уходит, прихватив с собой оружие, оставляя Кащея травиться дурью и борматухой. И если бы только он знал, что эта самая пушка окажется не просто инструментом для запугивания, хрен бы он так беспечно ею распорядился. Только бы Нанна была в порядке…