По-другому

Вернувшись домой с института во вторник, двадцать второго декабря, Нанна вдруг застыла в дверях, снимая левый сапог. Мама говорила с кем-то по телефону, а заметив дочь, быстро положила трубку. Так, что девушка успела разобрать лишь, «Не звоните сюда больше». Она подняла глаза на мать и вопросительно выгнула бровь. Та выглядела крайней растерянной и подавленной. — Мам, кто звонил? Александра замялась, поправляя спущенный кухонный фартук. И попыталась выдать подобие улыбки. — С папиной работы, хотели его на еще одну смену вызвать, а он только пришел уставший, ну я и не стала звать. Ты кушать будешь? — она протараторила, а затем направилась в кухню резвым шагом. Нанна чувствует в голосе фальшь. Да и с чего бы матери брать трубку за отца? Он бы за такое скандал устроил. Никогда такого не было. И говорила она как-то слишком уж встревоженно. Фраза «Не звоните сюда» вряд ли могла быть адресована начальству отцовской работы. Девушка последовала за матерью на кухню и села на табуретку. Она отрицательно помотала головой на вопрос голодна ли, и попросила налить чай, глядя на пряники на столе. — Темнишь ты, мам… — Нанна смотрит, как кипяток заполняет кружку и слегка выплескивается на стол, когда рука мамы подрагивает. Женщина опускается на стул напротив и подкладывает руки под голову. — Ешь давай. — она кивает на тарелку с пряниками. Нанна тяжело сглатывает. Это её второй приём пищи за день, ну, если не считать яблока в институте. И то, половинку она отдала голодной Лене. Она мешкает, но берет сладость, отмечая, что на самом деле ей хочется лагмана, что так аппетитно пахнет на всю квартиру. Но полагает, что всё равно много не съест сейчас, потому решает подумать об этом позже и надкусывает пряник. — Колись. Кто звонил? И женщина сдаётся, тяжело и глухо выдыхания. Она поднимает на Нанну грустный взгляд, полный материнских переживаний. Было видно, что сердце Александры Сергеевны болит, а сделать с этим ничего не может. Она ставит чашку на стол и внимательно вглядывается в лицо дочери, словно пытается отыскать в её эмоциях что-то, что сообщит женщине готова ли та услышать ответ. Не находя ничего утешительного, она всё же говорит, в пол голоса, чтобы отец в соседней комнате не слышал их разговора. — Николай твой звонил. Просил тебя к телефону. Сказала, что нет тебя и слышать ты его не хочешь. Тогда попросил передать свои извинения. За это, я так понимаю — она кивает в сторону девушки, туда, где всё был синяк, что терпел разбавился желтым цветом. — Я сказала, чтобы не звонил, бросила трубку. Всё. Повисло молчание. В горле Нанны вновь стоял ком, давящий на голосовые связки. Только она попыталась жить своей жизнью, как он снова объявляется. И вряд ли сможет сказать ей что-то новое. Нанна понимает, что творит глупость, что ошибается снова и снова. Но она медленно встаёт из-за стола, и ничего не говоря, идет в прихожую. Александра Сергеевна хватает её за край пальто, когда девушка уже собирается выходить из дома. — Нанна, я прошу тебя! — Всё будет хорошо, мам. — она целует мать в щёку и хлопает дверью, оставляя женщину буравить взглядом её остывший след.

***

Девушка бежит, еле разбирая дорогу. За ночь выпало нехилое количество снега. Новогодняя атмосфера царила в воздухе, дети топали со школы счастливые, предвкушая скорые каникулы. Нанна же шла, совсем не обращая внимания ни на веселых прохожих, ни на кучу снега под ногами, ни на ветер, что трепал её волосы, ибо та забыла шапку. В её глазах стояли слёзы. То ли от холодного ветра со снегом прямо в лицо, то ли от душераздирающей боли о мысли о нём. Забегая в подъезд и вдыхая уже привычный запах, девушка спотыкается на лестнице, но игнорирует грязные колени и поднимается наверх так быстро, как только может. Сердце колотится, изо всех сил разгоняя кровь по венам, в которой уже бушует адреналин. Встреча, что сейчас сулила девушке, не могла быть приятной, как ни посмотри. Она сама не понимала зачем вновь идёт к нему, и что хочет услышать. Но почему-то ноги несли быстрее, чем Нанна успевала подумать. Последнее время, казалось, мозги её иссохли также, как и тело. А ведь куратор ещё называет её самой умной в группе. Какая ирония. «Надо бы сказать ему чтобы шёл подальше со своим проектом» — думает Лебедева, поднося кулак к ставшей родной двери. А затем стучит с замиранием сердца. Она знает, что он дома. А потому, когда открывается дверь и в проёме показывается удивленный Кащей, Нанна лишь глупо улыбается и почти беззвучно произносит: — Звонил? Кащей пускает её внутрь без вопросов. Закрывает дверь на ключ, и всё ещё удивленно разглядывает гостью. — Я думал тебя теперь родители на цепь посадят. — первое, что выдаёт мужчина вместо «привет» или «я скучал». А Нанна пожимает плечами, неловко переминаясь с ноги на ногу. Они не виделись лишь пару дней, а по ощущениям целую вечность. И вроде ничего не изменилось, но словно изменилось всё. Мысль о синяке, всё ещё красующимся на руке бледной, худенькой Нанночки, всё ещё отдавала болью где-то в районе груди, но девушка сейчас не хотела заострять внимание на этом. Коля выглядел, мягко говоря, хреново. Под глазами залегли фиолетовые синяки, лицо осунулось и словно в целом он стал худее. Без того непослушные кудри сейчас выглядели ещё более растрёпано, чем обычно. А голубые глаза отдавали серым. Девушка оглядела его с ног до головы и не выдержав, бросилась на него с объятиями. Искренне непонимающий такого поведения со стороны некогда любящей долго обижаться девушки, стоял, как истукан. И лишь когда Нанна прижалась теснее, вдыхая его запах, он очнулся и обнял её в ответ, зарываясь в волосы. А затем внутри него что-то щелкает и он опускается на колени, прямо в коридоре, беспомощно прижимаясь к стене и поднимает глаза на девушку. Глаза, в которых выступают слёзы. С каких пор он так часто показывает свои эмоции, так еще и бабе? Совсем расклеился мужик. У Нанны щемит в груди, как и всегда при виде такого печального любимого. Она опускается рядом, обхватывая его обычно тёплые, а теперь холодные, как лёд, ладони своими. — Я не хотел звонить. Не хотел тебя трогать больше, Наннка. Опять не смог. — Коль… — Не перебивай, ладно? — его взгляд становится более серьезным, и он делает глубокий вдох, словно настраиваясь сказать что-то важное. Нанна внимательно вглядывается в его лицо, стараясь на расплакаться от его вида, а затем её взгляд цепляется за пятно на шее. Она касается пальцами кожи, где красовался… засос. И Кащей дёргается, как ошпаренный. Нанна точно знает, что это не её «рук дело». — Что за… — Прости, птичка. — в глазах Кащея теперь не просто слёзы и боль. Что-то большее, что-то… сокрушительное. Он всхлипывает, роняя голову между коленей, а рука Нанны ускользает из его хватки. В голове Нанны такая неразбериха, а внутри такое количество боли и отчаяния, что она даже не знает, какую эмоцию сейчас ей испытывать и как себя вести. С одной стороны, ну чего она ожидала от Кащея? Что ещё могло бы удивить ей, зная все его грехи и подводные камни? Она, вроде как, и ожидала подобное. С другой, к такому будто нельзя подготовиться. И факт измены, даже от Кащея, как ни крути, на миг, но выбьет почву из-под ног. И Нанна хочет разрыдаться, размахаться кулаками. И она бы поступила так еще какое-то время назад. Но внутри словно щёлкает какой-то тумблер, и она начинает смеяться. Смеяться так, словно кто-то рассказал невероятно уморительную шутку. Она встаёт на ноги, хватается за голову и смеётся. Смеётся, пока Кащей с глазами по пять копеек смотрит на всю эту душераздирающую картину. У него в голове пазл не сходится. Он смотрит, и не понимает, что ему делать. — Нанн… — осторожно зовет её, поднимаясь с колен и подходит ближе. Но та ускользает из его рук, продолжая ухохатываться, хватаясь руками за мебель, словно за спасательный круг. Сначала Коле кажется, что она смеётся искренне, словно над ним, над тем, как он жалок. И на секунду он даже злится. А когда Нанна, сгибаясь пополам, вдруг начинает заливаться слезами вперемешку с криком, он пугается. По-настоящему пугается. Он, кажется впервые, вдруг осознаёт. Он её сломал. И это осознание словно бьёт его под дых. Бьёт так больно, с такой силой, с какой ему ни разу не прилетало от пацанов, от отца или мужиков за гаражами. Кащей «умывает» лицо руками, а затем подлетает к Нанне, что уже улеглась посреди комнаты, закрыв лицо руками, и обнимаёт её. Он прижимает её тело к себе, шепча на ухо всякий бред. — Тш, милая, птичка моя, ну что ты. Прости меня, слышишь? Я сволочь, ты права, я мудачье последнее. Господи, что ж я делаю. А Нанна не слышит. В голове пусто, на душе словно тоже. Проходит полчаса, а может и больше, но со временем она затихает, расслабляясь в руках Кащея. И когда тот убеждается, что девушка лишь изредка всхлипывает носом, он целует её в макушку и на руках несёт в спальню. Затем приносит с кухни по бутылке пива и суёт одну в руку Нанне. Та усмехается, вытирает сопливый нос рукавом и принимает подачку. Они садятся на кровати и молча пялят в одну точку, периодически делая глотки. Кащей знает, что ей не стоит пить алкоголь, но мысленно клянется себе, что это последний раз. Он смотрит на неё. На спутанные, длинные волосы, на худые руки и бледные губы. Она смотрит в ответ. На красные от слёз глаза, мятую кофту и багряный след на шее. Отводит взгляд, грустно улыбаясь. И ей стоило бы уйти. Уйти, а завтра прийти к Павлу Аркадьевичу и согласиться на его проект, сдав всю подноготную про группировки. Но она лишь вновь делает глоток и жмурится, когда холодная жидкость тепло растекается внутри желудка. Желудка, где давно переварился кусок пряника. — Похавать есть чего? — первое, что говорит Нанна спустя долгие минуты тишины. Кащей бросает удивленный взгляд, но пользуясь моментом, быстро бежит на кухню и возвращается с бутербродом с колбасой. Он улыбается, протягивая ей хлеб. Трясущимися руками девушка принимает еду и медленно жует, чувствуя, как тошнота потихоньку отступает. — Ешь, значит. — Вроде того… — она делает паузу, а затем продолжает. — Коль, ты прости за это… — Нет. Не извиняйся, дурочка. — Коля садится ближе, гладит её по волосам. — Это я должен извиняться. Миллион раз. Нанн, я слов назад не забираю. Я виноват. Пиздец как. И это… — он касается рукой места на шее. Девушка не смотрит. — Во всём виноват. Каюсь. Больше всего на свете гордый Кащей не любил признавать свою вину и приносить извинения. И хуй бы кто этого дождался. Но не она. Нанна была достойна всех извинений на свете, раз пришла сюда после всего дерьма. — Я не знаю, что сказать, Кащей. Не знаю, зачем я здесь. Зачем я здесь, Коленька? — Я позвонил, потому что хотел увидеть тебя. Я не просто хотел извиниться, птичка. Видишь это? — он кивает в сторону стула, стоящего в углу комнаты. Нанна присматривается. Та самая коробка, что когда-то нашла девушка во время уборки. Сейчас она была открыта и… пуста? Она запихивает наскоро бутерброд и соскакивает с кровати. Подходя ближе, она заглядывает в коробку. И там действительно почти пусто. Лишь коробка, где по её памяти были пули, старые фотографии и ещё какая-то мелочевка. Но тех пакетиков с… она не знала с чем именно, лишь предполагала, их не было. Внутри растеклось спокойствие, и она повернулась на мужчину. Он не знал, то девушка была в курсе содержимого. Потому она спросила: — Что это значит? — Я чист, Нанн. Выбросил всю грязь. Встретился с мужиками, обмозговали всё, что было. Они согласились, что нужно по-другому дела вести. Новое место для сборов нашли, новых пацанов. Которые за правду, Нанн. Слышишь? Всё будет нормалек. Он улыбается, подходя к девушке. Та вздрагивает, когда его руки опускаются на плечи, но в кое то веки в его голосе слышится что-то, похожее на честность. Ей не хотелось думать, что после всего, ему хватило бы совести врать или сорваться. Хотя, могла ли Кащей быть совесть? Нанна не была уверена. Тем не менее, она поднимает голову и улыбается в ответ. — Всё будет честно. Между нами тоже. М? — он протягивает ей мизинчик. Так по-детски, что у девушки невольно вырывается смешок. Её руки ещё трусятся после того, что только что испытал её организм, но она тоже подставляет мизинчик. И уже хочет пожать, как вдруг отстраняется и поджимает губы. — Тогда и я буду честной. И она как духу выпаливает Кащею о том, как избавлялась от съеденного и почему она по сей день похожа на бледного призрака. Мужчина слушает, а его кулаки сжимаются от злости. Закончив говорить, Нанна выдыхает и смотрит на него. С надеждой. С неумолимой надеждой, что сейчас не последует агрессивного выброса в её сторону, после которого ей придется прятать тело в кофты с длинными рукавами. Кащей сжимает зубы до скрежета, но молчит. А затем сгребает её в охапку, обнимая так, что кости, кажется, сейчас треснут. — Дура. Дура, я не могу с тебя, ей Богу! Она знает, мужчина злится. Но скорее на себя. Ведь как никак это он не уследил. Это его она обхитрила как лоха. В его голове, наконец, находится место для осознания, что ничего не изменится, если он просто запрёт её с идеей закормить до смерти. И как бы тяжело не было, он произносит: — Останься здесь. Всё будет по-другому. И она, наконец, поднимает вверх мизинчик и сплетает их пальцы в жесте «Договорились».