4

Прошло несколько дней. Дней, наполненных лязгом стали, хриплыми командами и запахом пота и пыли. Амальрик, верный своему слову, с головой ушёл в муштру доверенного ему войска. Постепенно он осваивался в этом кипящем котле дикости, находя мрачное удовлетворение в том, чтобы навязывать свою аквилонскую дисциплину местному сброду головорезов.   Однажды днём, когда солнце стояло в зените и безжалостно жарило пыльный плац, его почтили своим визитом Конан и Рыжая Соня. Амальрик как раз гонял до седьмого пота конную сотню, состоявшую в основном из жилистых, бородатых шемитов - прирождённых наездников, но совершенно не признающих строя. Аквилонец, чей голос сорвался от крика, заставлял диких кочевников снова и снова выполнять сложные манёвры, добиваясь слаженности там, где царил лишь дикий индивидуализм.   Царица и её генерал с одобрением наблюдали за этой картиной. - Хочешь превратить этот сброд в аквилонских драгун, капитан? - с усмешкой крикнула ему Соня.   Амальрик резко осадил коня, отдавая честь сверкнувшим на солнце мечом. - Это будет довольно сложно, госпожа, - хмыкнул он, вытирая пот со лба. - Их проще научить летать, чем держать ровную линию в атаке. Но я буду стараться.   Конан и Соня переглянулись и расхохотались. Этот ответ, в котором смешались почтение, солдатский юмор и суровая правда, пришёлся им по душе.   Пока Амальрик, кажется, нашёл своё место в этом новом мире, Лисса все ещё пыталась привыкнуть к нему. Жизнь в Томбалку была полной противоположностью её родному, умирающему Газалю. Там царили тишина и тлен, здесь - рёв и неукротимая, грубая жизнь. Соня, в порыве царской щедрости, одарила девушку множеством дорогих платьев и украшений, выделив ей в услужение нескольких юных темнокожих рабынь.   Однако всё это не приносило Лиссе радости. Однажды ночью, когда звуки города наконец начали стихать, они с Амальриком, после занятия любовью, лежали обнажённые на широком ложе. Девушка прижалась к его сильному телу и тихо пожаловалась: - Мне не нравится здесь, Амальрик. Этот город пропитан злом. Я чувствую его кожей.   Аквилонец, целуя её в плечо, возразил: - А Газаль разве был райским местечком? Мы бежали оттуда, спасаясь от демона. - Да, ты прав, - согласилась Лисса, ластясь к нему, как котёнок. - Но там было зло иного рода. Газаль был обителью древнего, нечеловеческого зла. А Томбалку… это гнездо человеческих пороков. Рассадник дикости, жадности и беззакония. - С этим не поспоришь, - с кривой усмешкой согласился Амальрик, обнимая её крепче. - Но сейчас нам просто некуда деваться. Конан - диковатый, но честный человек, на него можно положиться. Да и Соня, похоже, благоволит нам.   Лисса помолчала, а затем её голос понизился до едва слышного шёпота. - Я боюсь не их, - прошептала она ему на ухо. - Я боюсь её. Эту чёрную бестию… Нитокрис.   Амальрик напрягся. - Она что-то сделала тебе? - Нет, но… мне кажется, она шпионит за мной. Сегодня утром, когда я принимала ванну, у меня возникло стойкое ощущение, что за мной наблюдают. Я отослала рабынь прочь, выбралась из воды и осмотрела стену напротив. - И что? - спросил аквилонец, чувствуя, как по спине пробежал холодок. - Вспомни, что говорил Конан, - напомнила Лисса. - Этот стигийский дворец пронизан потайными ходами. И Нитокрис, как придворная колдунья, знает их все. Я уверена, там есть смотровая щель! Эта бестия шпионит за нами, Амальрик! Она желает нам зла, я видела это в её глазах!   Амальрик молчал, но он чувствовал, как волосы начинают шевелиться у него на затылке. Слова Лиссы упали на благодатную почву его собственных подозрений. Что за дьявольские козни зреют под этой крышей? Что за интриги плетутся в тени древних, пыльных коридоров? В этот миг он остро пожалел, что согласился остаться в этом разбойничьем гнезде.

* * *

  Следующим вечером главный зал стигийского дворца содрогался от дикого веселья. Соня, верная своему слову, устроила пир в честь скорого выступления в поход - пир, достойный орды варваров, готовящихся утопить южные границы Стигии в реках крови.   Когда Амальрик и Лисса вошли в зал, их оглушил рёв сотен глоток, грохот барабанов и пронзительные, дикие трели зурны. Воздух был тяжёлым и горячим от дыхания толпы, дыма факелов и запаха жареного мяса. На длинных, грубо сколоченных столах громоздились целые туши зажаренных быков и кабанов, горы диковинных фруктов и лепёшек. Рабы, сгибаясь под тяжестью амфор, сновали между столами, подливая в деревянные и роговые кубки густое, терпкое вино, от которого туманился разум и разгоралась кровь.   В центре зала, на помосте, устланном шкурами, извивались в неистовом танце почти обнажённые девушки - смуглые шемитки с монистами, звеневшими в такт их движениям, и гибкие, как пантеры, чернокожие танцовщицы из Куша, чьи блестящие от пота тела изгибались под гипнотический ритм барабанов.   На высоком помосте, за главным столом, восседали правители этого хаоса. Конан, отбросив всякую церемонность, уже вовсю орудовал кинжалом, отрезая огромные куски мяса и запивая их вином прямо из кувшина. Заметив Амальрика, он махнул ему окороком. - Садись, аквилонец! - проревел он, перекрывая шум. - Перед большим «делом» нужно хорошенько наесться и напиться! Мёртвым уже ничего не понадобятся!   Рядом с ним, прекрасная и опасная, словно пламя, сидела Рыжая Соня. Она подняла свой золотой кубок, приветствуя новоприбывших, и её зелёные глаза весело сверкнули в свете факелов.   Амальрику и Лиссе выделили почётные места. Аквилонец, как наёмник, отдал должное щедрости царицы, но Лисса чувствовала себя потерянной и напуганной. Эта вакханалия была ей чужда. Она робко пригубила вина и съела лишь несколько фиников, с тоской глядя на грубые, обветренные лица воинов, искажённые пьяными гримасами.   В разгар пира Соня внезапно поднялась со своего места. Музыка мгновенно стихла, и сотни глаз устремились на неё. Она вскинула свой кубок. - Воины Томбалку! - голос гирканки, сильный и звонкий, наполнил зал. - Вы - лучшие рубаки юга! Скоро мы поведём вас на север, в жирные земли Стигии! Мы сожжём их города, заберём их золото и их женщин! Мы напоим наших коней водой из Стикса! За победу! За славное воинство Томбалку! - За победу! - взревел в ответ Конан, вскакивая на ноги. - ЗА ПОБЕДУ! - многоголосым эхом отозвался зал, и воины, вскочив, осушили свои кубки.   Музыка и крики грянули с новой силой. Лисса, бледная и измученная, склонилась к Амальрику. - Прошу тебя, - прошептала она, - позволь мне уйти. Я больше не могу выносить этот шум…   Её тихий шёпот был почти не слышен, но Соня, обладавшая слухом рыси, услыхала его. Она весело рассмеялась. - Конечно, дитя! Иди отдыхай. Тебе нужно набираться сил, пока твой капитан будет завоёвывать для тебя стигийское золото!   И в этот момент, словно соткавшись из теней, появилась Нитокрис. - Позволь мне проводить госпожу Лиссу в её покои, моя царица, - промурлыкала мамба своим низким, чарующим голосом. - Негоже ей бродить одной по ночному дворцу.   Лисса вздрогнула, её глаза наполнились страхом. Но встретившись с холодным, испытующим взором Сони, она подавила свой испуг. Отказаться - значило проявить слабость и недоверие, оскорбив колдунью, а значит, и царицу. - Благодарю, госпожа Нитокрис, - с трудом выдавила она, поднимаясь. Покои, выделенные им, и впрямь находились в том же крыле, что и апартаменты царицы и её жрицы. Отказываться было бы попросту глупо.

* * *

  Нитокрис взяла Лиссу под руку. Амальрик увидел, как длинные, смуглые пальцы жрицы, украшенные серебряными кольцами в виде змей, властно сомкнулись на тонком запястье девушки. Лисса заставила себя улыбнуться, но её улыбка вышла по детски жалкой и беззащитной. Когда мамба повела её прочь, она на мгновение обернулась, и её тёмные, бездонные глаза встретились с глазами Амальрика. В этом взгляде не было ничего, кроме холодной насмешки и плохо скрытого торжества. Аквилонца пробрал озноб, словно по его спине скользнула ядовитая змея.   Едва женщины скрылись за тяжёлым занавесом, он наклонился к Конану, который уже тянулся за следующим кувшином. - Конан, я не доверяю этой женщине, - вполголоса сказал он. - Взгляд, которым она одарила Лису … В нём таилось недоброе обещание…   Киммериец лишь отмахнулся, вытирая жирные губы тыльной стороной ладони. - Ерунда! У тебя чересчур богатое воображение, аквилонец. Нитокрис предана Соне, как волчица своему вожаку. Вся её власть держится на царице. Она не посмеет и волоса тронуть на голове твоей девчонки, пока та под защитой Сони. Это было бы самоубийством. Успокойся и пей вино!   Но слова варвара не успокоили Амальрика. Он остался сидеть в напряжении, вслушиваясь в дикий гвалт пира, который становился всё громче и разнузданнее. К этому времени праздник окончательно превратился в дикую оргию. Полководцы и сановники, пьяные до невменяемости, стаскивали с помостов обнажённых танцовщиц, и не скрываясь, предавались с ними грубой страсти прямо на усыпанном объедками полу.   Снаружи, в городе, веселье достигло своего апогея. Сотни воинов развели огромные костры. Ритмичный бой барабанов слился в единый, оглушающий гул, похожий на пульс самой преисподней. Почти обнажённые женщины, с распущенными волосами и безумным блеском в глазах, плясали у огня, и их дикие, экстатические движения больше походили на ритуал какого-то тёмного культа, чем на весёлый танец. Черные глаза сверкали неистовым весельем и первобытной страстью…   И вдруг, сквозь этот рёв и грохот, донёсся иной звук.   Он был тонким, далёким, но таким пронзительным, что прорезал пьяный угар, как раскалённая игла. И это был не крик разнузданного веселья. Это был истошный, полный смертного ужаса вопль мужчины. За ним последовал другой, захлебнувшийся в булькающем хрипе. А потом - чистый, безошибочный лязг мечей, бьющихся о щиты. Звук настоящей, отчаянной битвы.

* * *

  Музыка оборвалась на полутакте, словно невидимая рука схватила музыканта за горло. Смех застыл на пьяных губах. Грохот барабанов снаружи сменился глухими, беспорядочными ударами и затих. В огромном зале воцарилась внезапная, оглушающая тишина, в которой далёкие крики и лязг стали прозвучали с ужасающей отчётливостью.   В одно мгновение опьянение слетело с Конана и Сони, как ненужная шелуха. Варвар был уже на ногах, отбросив в сторону кувшин с вином. Его глаза, ещё минуту назад затуманенные хмелем, превратились в две холодные щели, а рука сама легла на рукоять огромного меча. Соня не двинулась с места, но вся её расслабленная поза исчезла, сменившись напряжённой, смертоносной грацией хищника, почуявшего врага.   Амальрик тоже вскочил, его сердце гулко забилось о рёбра. Крики на улице становились всё громче, всё отчаяннее. Это была не битва - это была настоящая бойня!   Все присутствующие в зале, протрезвев от ужаса, со страхом смотрели на свою царицу, прислушиваясь к нарастающему грохоту сражения. Амальрик сглотнул, внезапно почувствовав, как по залу пронёсся ледяной холод, не имевший ничего общего с ночной прохладой. Казалось, незримая длань тьмы простёрлась над Томбалку. Аквилонец бросил взгляд на Конана и Соню и по их мертвенно-бледным лицам и мрачной решимости в глазах понял - они ощутили то же самое. Это было не нападение соперничающего племени. На Томбалку двинулось древнее зло!   С коротким, яростным рыком Соня вскочила на ноги, выхватив меч из ножен. - За мной! - бросила она, и в её голосе звенела сталь.   Не дожидаясь ответа, гирканка бросилась к выходу, её алый плащ взметнулся, словно кровавый стяг. Конан с криком, подобным рёву льва, последовал за ней, его собственный клинок сверкнул в свете факелов. Амальрик, забыв о своих страхах, побежал следом. За ними, спотыкаясь и толкая друг друга, устремились напуганные полководцы и придворные, инстинктивно ища защиты у своих лидеров.   Они вырвались из дворца на широкую площадь, и то, что предстало пред их взором, повергло бы любого смертного в шок и трепет.