Часть 2

Я не знала, сколько прошло времени. Секунда? Вечность? Время утратило всякий смысл в этой белой, беззвучной пустоте, где не было ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего. Было лишь ничто, пронизанное странным, рассеянным светом, не отбрасывающим теней. Я была лишь сгустком осознания себя, парящим в небытии. Но постепенно, сквозь оцепенение, я начала ощущать иное присутствие. Оно не было физическим, скорее, это была мощная волна чужой воли, сконцентрированная в одной точке бесконечности. С огромным трудом, словно двигая свинцовые гири, я подняла голову — или то, что ей казалось. Передо мной стояла Она. Фигура, сотканная из самого света и тумана. Ее очертания плыли и дрожали, словно отражение в треснувшем зеркале или на старой, испорченной дагерротипной пластине. Короткие, неровно обрезанные волосы, будто их отхватили перочинным ножом в приступе ярости или отчаяния, обрамляли размытое пятно лица. Но глаза... Глаза были неизменны. Они пылали ярко-голубым, почти синим пламенем, пронзительным и всевидящим, как два полярных солнца. Они смотрели не на меня, а сквозь меня, выворачивая наизнанку всю подноготную моей души — все страхи, всю боль, все грязные, мелкие секреты, о которых я и сама старалась забыть. И завершение всего этого лика, от самого уголка искаженного рта и до виска, тянулся шрам. Не старый, заживший рубец, а свежий, будто его нанесли лишь мгновение назад, и по его краям сочился не кровь, а тот же самый, мерцающий свет, что исходил от ее глаз. Она не произносила ни слова, но я слышала Ее. Голос звучал не в ушах, а прямо в сознании, тихий, как шелест переворачиваемых страниц старого фолианта, и в то же время безгранично мощный, как гром среди ясного неба. — Твой путь не окончен. Твое падение — лишь начало пути. Занавес еще не опустился. «Кто ты?» — попыталась спросить я, но мои губы не шевельнулись. Вопрос остался мысленным импульсом, отчаянным и слабым, затерянным в белизне. Она уловила его. Едва заметная тень, похожая на улыбку, исказила ее искалеченный рот. — Меня зовут Ли... Имя прозвучало как далекий, печальный колокольный звон, раскатившийся по пустоте, и его вторая половина утонула в нарастающем белом шуме, слилась со светом. Я уловила лишь первый слог, обрывок, который тут же начал ускользать из памяти, как вода сквозь пальцы: «Ли...» — Там, куда ты идешь, ты найдешь не то, что ищешь, но то, что тебе нужно, — продолжил голос, и белая пустота вокруг нас начала меняться, мерцать, как мираж в пустыне. Сквозь нее проступали очертания грязных, крутых крыш, покрытых серым шифером, остроконечных шпилей церквей, бесчисленные трубы, изрыгающие в блеклое небо клубы угольного дыма. Пахло углем, влажным камнем, мутной водой Сены и сладковатым, обманчивым ароматом свежего хлеба, смешанным с вонью нечистот. — Слушай сердцем. Смотри сквозь маски. И помоги... Картинка становилась все четче, насыщенней деталями. Я увидела узкую, темную комнату, залитую трепетным, тусклым светом одинокой сальной свечи, вставленной в пузатую бутылку. На столе, покрытом липкой клеенкой, валялись крошки хлеба, пятна от вина. — ...помоги ему. Эти слова прозвучали с стальной силой и неумолимой настойчивостью. «Кому? Помочь кому?» — закричала я внутри, но было уже поздно. Белый свет схлынул, унося с собой загадочную фигуру с горящими глазами и свежим шрамом. Ее образ растворился, оставив после себя лишь горькое послевкусие недопроизнесенного имени и жгучую, непонятную ответственность. Мир перевернулся, закрутился в водовороте, и я с резким, болезненным вздохом, как от удара обухом в солнечное сплетение, открыла глаза. --- Реальность вернулась ко мне не плавно, а обрушилась всей своей грубой, материальной тяжестью. Не белая пустота, не леденящий ветер с крыши, а тупая, ноющая боль в каждом мускуле и давящая, свинцовая тяжесть в висках. Я лежала, уставившись в низкий, закопченный потолок, где толстые, почерневшие балки, казалось, вросли в сырую штукатурку. Память отказывалась работать, выдавая лишь обрывочные, бессвязные кадры: ледяные иглы ветра, хлеставшие по лицу, безумный полет в черноту, ослепительный белый свет... и все. Остальное тонуло в густом, вязком тумане, пахнущем плесенью. Я медленно, со стоном, повернула голову. Комната была крошечной, убогой конурой, в которой с трудом могли разместиться два человека. Голые стены, покрытые облупившейся штукатуркой и желтыми, отсыревшими обоями с безвкусным цветочным узром, который давно выцвел и истлел. Единственное окно, крошечное и запыленное, пропускало тусклый свет хмурого парижского утра, окрашивая все в серые, унылые тона. Я была на полу, на тонком, жестком тюфяке, набитом, судя по колючим ощущениям, соломой, которая больно впивалась в бок даже сквозь ткань. Меня укрывали каким-то подобием одеяла — тонким, колючим, пропахшим мышами, потом и дешевым табаком. Напротив, прислоненная к стене, стояла кое-как сколоченная деревянная кровать, скрипящая при малейшем движении. На ней, отвернувшись к стене, лежала, свернувшись калачиком, чья-то незнакомая женская фигура, укрытая рваным платком. Прежде чем я успела что-то осознать, дверь, представлявшая собой покоробленную деревянную панель, с скрипом отворилась, и в проеме возникла тень. Женщина. Ее лицо, испещренное сеточкой морщин, как карта нищеты и лишений, было безразлично. Глаза, когда-то, возможно, красивые, теперь были пусты и вымотаны. В руках она держала жестяную кружку, из которой поднимался слабый пар. «Ну, воскресла», — произнесла она без всякой теплоты, поставив кружку на грубо сколоченный табурет у порога. Голос был хриплым, прокуренным, лишенным каких-либо интонаций. — «Валяться целый день не намерена. Вставай, приберись здесь. И чтоб духа твоего не было, когда отец вернется». Отец. Это слово прозвучало как удар хлыстом по обнаженным нервам. Я почувствовала, как все внутри меня сжалось в один тугой, болезненный комок. Я уставилась на нее, не в силах вымолвить ни слова. Это была не моя мать. Или... была? Черты лица казались искаженными, чужими, но в них угадывалось что-то до боли знакомое — та же вечная, изможденная жертвенность, смешанная с глухим, накопленным годами безразличием. «Ты чего уставилась? Очухайся наконец», — она фыркнула, беззвучно шевеля тонкими губами, и, развернувшись, вышла, прихлопнув дверью с таким звуком, будто захлопнули крышку гроба. Я осталась сидеть на тюфяке, дрожащими руками обхватив голову. Кто эти люди? Что это за место? Паника, холодная и тошнотворная, подкатила к горлу, сжимая его стальным обручем. Я сделала несколько глубоких, судорожных вдохов, пытаясь взять себя в руки. Я доползла до кружки и с отвращением пригубила. Это оказалась какая-то мутная, теплая кислятина, похожая на разбавленное водой прокисшее пиво. Выплеснув содержимое в темный, запыленный угол, где лежала груда какого-то тряпья, я с трудом поднялась на ноги. Тело слушалось плохо, было ватным и разбитым, каждая мышца отзывалась ноющей болью. В этот момент на кровати пошевелилась та, вторая фигура. Она перевернулась, и я увидела молодое, испуганное, болезненно-бледное лицо. Девушка, лет шестнадцати, с большими серыми глазами, в которых застыл немой вопрос и вечный, затаенный ужас. «Тише», — прошептала она, испуганно глядя на дверь, словно боялась, что ее слова услышат за тонкой перегородкой. — «Он... он вчера опять буянил. Мать еле успокоила. Еле оттащила...» «Кто?» — сорвался у меня хриплый, чуждый мне самому вопрос. Девушка уставилась на меня в недоумении, ее тонкие брови поползли вверх. «Отец. Ты чего, совсем память потеряла? После вчерашнего? После того, как ты ему...» — она запнулась, не решаясь договорить. Я ничего не помнила. Никакого «вчерашнего». Только обрывки другого мира, другой жизни, где было.... где было не лучше. Но атмосфера этого места, эта удушающая, густая смесь страха, нищеты и ненависти, была до ужаса, до тошноты знакомой. Это был тот же ад, просто в других, более ветхих и грязных декорациях. Ад, который я, казалось, навсегда оставила за порогом собственного прошлого. Дверь снова распахнулась, на этот раз с такой силой, что она ударилась о стену, и с потолка посыпалась известковая пыль. В проеме, заполняя его собой, стоял он. Высокий, сутулый, словно согнутый непосильной ношей, мужчина с одутловатым, небритым лицом цвета земли и мутными, запавшими глазами-щелочками. От него волнами несло потом, перегаром от дешевого вина и той первобытной, животной злобой, что исходит от существа, которому нечего терять. «А, стерва, поднялась», — просипел он, уставившись на меня мутным, невидящим взглядом. Голос его был хриплым, как скрип ржавой петли. — «Думала, сдохнешь? Жаль, ошиблась. Будешь еще помнить, как отцу перечить». Я почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Древний, детский страх, впитанный с молоком матери, сжал мне горло. Но на смену ему, как лава, медленно и неотвратимо, пришла знакомая, ядовитая волна гнева. Это то же самое. Все то же самое. Только лица другие, а суть — одна и та же. «Не сдохла», — выдавила я, и мой голос прозвучал хрипло, но на удивление твердо и вызывающе. — «Как видишь.» Он сделал шаг ко мне, тяжело ступая грубыми башмаками по грязному полу. Воздух в комнате сгустился, стал тяжелым и горьким на вкус. «Что?Ты мне грубить вздумала, мразь? Я тебя, дармоедку, кормлю, пою, а ты...» «Кормишь?» — я горько, истерично рассмеялась, и этот смех прозвучал дико и неуместно в этой убогой конуре. — «Этой бурдой?» — я пнула ногой жестяную кружку, валявшуюся на полу, и она с оглушительным грохотом покатилась, оставляя за собой мокрый след. Его лицо исказилось гримасой бешенства. Все его черты поплыли, налились кровью. Он рванулся вперед, тяжелая, жилистая рука, с костяшками пальцев, разбитых в кровь о чужие челюсти, взметнулась для удара. Девушка на кровати вскрикнула, коротко и отчаянно, как подраненная птица, и забилась в угол, накрыв голову руками. Но я не отпрянула. Внутри все закипело. Годы унижений, злости, молчаливого отчаяния — все это поднялось горячим, кислым комом в горле и вырвалось наружу. Вместо того чтобы уворачиваться, я сделала шаг навстречу, подставив себя под удар. Голова была гордо поднята. «Ударь», — выдохнула я, глядя ему прямо в его мутные, ничего не выражающие глаза. Взгляд у меня был, как говорила моя настоящая мать, «бешеным», доставшимся от отца — когда зрачки расширяются, а в глубине словно загорается зеленый огонек. — «Только смотри, чтобы одного удара хватило. Потому что если я поднимусь...» Я не договорила. Но в моей позе, в напряженном оскале, в горящих ненавистью глазах было все. Вся грязь моей прошлой жизни, все отчаяние нынешней, вся ярость загнанного в угол зверя, у которого за спиной обрыв, и отступать некуда. Он замер. Его рука все еще была занесена, пальцы сжаты в грязный кулак, но в его глазах, помимо слепой злобы, мелькнуло что-то еще — удивление, смешанное с проблеском какого-то древнего инстинкта самосохранения. Он увидел не запуганную, привыкшую к побоям девчонку, а кого-то другого. Кого-то нового. И опасного. «С ума сошла», — пробормотал он, с трудом выговаривая слова, и медленно опустил руку. — «Совсем рехнулась. Белены объелась». Он плюнул мне под ноги,густая, желтая слюна угодила прямо на мою босую ступню. Потом развернулся и, бормоча что-то невнятное, пошатываясь, вышел, хлопнув дверью с такой силой, что стены снова содрогнулись. Я стояла, вся дрожа от выброса адреналина, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони до крови. Девушка на кровати смотрела на меня сквозь пальцы, и в ее взгляде читался не только ужас, но и какое-то странное, неприличное восхищение. А я понимала лишь одно. Ад повсюду один и тот же. Меняются лишь декорации и личины мучителей. --- Тот вечер стал точкой невозврата. Душная, пропитанная страхом и перегаром атмосфера этой конуры была до боли знакомым адом, и я не могла, не была готова погрузиться в него снова. Я видела, как смотрела на меня та девушка — моя новая «сестра». В ее глазах читался тот же затаенный, парализующий ужас, что когда-то был в моих собственных. Но на смену моему старому, глухому отчаянию пришло нечто иное — холодная, ясная, как осколок стекла, решимость. Я не могла остаться здесь. Не могла снова позволить этому болоту засосать себя, даже в другом обличье. На фоне относительного спокойствия я заметила перемены в своей внешности. Они не были разительными — я узнавала своё лицо, — но оказались весьма значительными. Вместо волос, испорченных бесконечными окрашиваниями, теперь ниспадали длинные и здоровые каштановые пряди. Исчезли все татуировки и пирсинг. Моя внешность словно подстроилась под идеал «девушки XIX века». Смотреть на такое преображение было странно. Но ещё страннее оказалась моя собственная реакция — я приняла это с поразительной лёгкостью. Видимо, это была заслуга того ангела, или как бы его ни называть, но факт налицо: я смирилась безропотно. Я провела остаток дня, притворяясь послушной и сломленной, выполняя бессмысленные поручения «матери» — вытерла липкий от грязи и жира стол, вынесла вонючее ведро с помоями в тупиковый, темный двор-колодец, куда никогда не заглядывало солнце. Я молчала, копила силы, изучала врага. «Отец» пришел поздно, еще более пьяный и злобный, но на сей раз он лишь бросил на меня тяжелый, подозрительный взгляд и, не сказав ни слова, рухнул на кровать, где почти мгновенно провалился в тяжелый, храпящий сон. На следующее утро я проснулась еще до рассвета, когда серый, холодный свет только начал пробиваться сквозь запыленное стекло. В комнате стоял тяжелый, спертый воздух, пахнущий спящими телами, кислым вином и немытой бедностью. Он храпел на кровати, его одутловатое лицо в мерцающем полумраке казалось безжизненной, восковой маской. «Мать» свернулась калачиком у стены, укрывшись тем же рваным платком. Тишина была зыбкой, хрупкой, как тонкий лед над черной, бездонной пропастью. Любой звук мог стать роковым. Я встала, не производя ни звука, двигаясь с кошачьей осторожностью, которой научилась в детстве, пытаясь избежать гнева. На мне была всего одна одежда — то самое поношенное, грубошерстное платье темно-коричневого, почти землистого цвета. Вся моя собственность в этом мире заключалась в этом тряпье. Больше мне ничего не было нужно. Я краем глаза заметила на табурете, где накануне стояла кружка, краюху черствого, как камень, хлеба и тонкий, заветренный ломоть сыра. Жестокость, с которой я вчера отвергла их «подачку», теперь казалась мне глупой и непозволительной роскошью. Гордость — роскошь, которую я не могла себе позволить. Голод давал о себе знать. Я сунула скудную провизию в глубокий карман платья, движимая инстинктом выживания, который оказался сильнее гордыни. На цыпочках, прижимаясь к стенам, я выскользнула из комнаты, притворила за собой дверь, стараясь не издавать ни малейшего щелчка, и замерла в тесном, темном коридорчике, пахнущем крысами и грибком. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках, но это был не страх, а лихорадочное, пьянящее предвкушение свободы. Шаг за шагом, прислушиваясь к каждому скрипу половиц, я спустилась по крутой, скрипучей лестнице, ступени которой были стерты до вогнутости бесчисленными ногами, и оказалась на пустынной, погруженной в предрассветный туман улице. --- Париж встретил меня не романтичным утром, а пронзительным, влажным холодом, который пробирался до костей. Воздух был густым и тяжелым, насыщенным знаменитым парижским «ароматом» — коктейлем из угольной копоти из тысяч печных труб, запаха мокрого камня, конского навоза и далекого, едва уловимого, но такого манящего аромата свежеиспеченного багета, который несло из какой-то невидимой булочной. Над мостовой клубился желтоватый туман, сквозь который едва проступали призрачные очертания высоких, тесно прижавшихся друг к другу домов с серыми фасадами и многочисленными ставнями. Город был чужим, огромным, безразличным и пугающим. Но в его безразличии была свобода. Здесь меня не знали. Здесь не было ни отца, ни матери, ни истории моих падений. Был только холодный, шершавый камень под босыми ногами, леденящий ветер и один-единственный вопрос, висевший в воздухе: что дальше? Я шла, не зная направления, просто удаляясь от того дома, от того переулка, который уже стал для меня символом нового ада. Улицы были почти пустынны. Лишь изредка попадались ранние торговцы, толкавшие перед собой тележки с товаром, дворники, лениво сгребавшие мусор с мостовой, и запоздалые гуляки, шатающиеся по домам. Они бросали на меня скользящие, равнодушные взгляды. Девушка в поношенном платье, босая, с растрепанными волосами — зрелище слишком обыденное в этих кварталах, чтобы задерживать внимание. Я чувствовала себя призраком, невидимкой, и это странным образом меня успокаивало. Я была никем, а значит, могла стать кем угодно. Мысли лихорадочно работали, пытаясь нащупать почву в этом новом мире. Что я умею? В той, другой жизни, я была студенткой, училась на «певичку», как с насмешкой называл мой факультет отец. Голос… мой голос был единственным, что всегда оставалось со мной, моим козырем и моим проклятием. Здесь, в этом Париже, должна быть опера. Гранд-Опера. Я слышала это название в обрывках чужих разговоров, в том мире, что остался за гранью падения. Это был храм музыки. Мой единственный шанс. Я бродила несколько часов, пока город постепенно просыпался. Улицы наполнялись грохотом экипажей, криками разносчиков, мычанием коров, которых гнали на бойню. Я спросила дорогу у старой торговки, продававшей на углу увядшие фиалки. Ее лицо было изрезано морщинами глубже, чем улицы города, а в глазах стояла та же усталость, что и у моей «матери». Она молча ткнула корявым пальцем в сторону широкого проспекта. От нее то я и узнала, что с солистками у них проблема. Во мне зарадилась надежда. И вот, пройдя еще несколько кварталов, я наконец увидела его. Он возник из рассеивающегося тумана, как мираж, как видение из другого, роскошного и недоступного мира: огромный, величественный дворец, увенчанный массивным зеленым куполом и сверкающими позолоченными статуями Аполлона и Пегаса. Он подавлял своим масштабом, своим ослепительным богатством, своим молчаливым, надменным величием. Я стояла перед ним, жалкая, босая и грязная, ощущая, как моя недавняя решимость начинает таять, как воск от свечи, под его холодным, мраморным взглядом. Я была букашкой у подножия колосса. Но отступать было некуда. Сжав кулаки в карманах так, что ногти снова впились в незажившие ранки на ладонях, я, стараясь не привлекать внимания жандармов в блестящих касках, дежуривших у главного входа, обошла гигантское здание. Мне нужен был не парадный вход для парижской элиты, а черный ход, дыра, ведущая в его рабочее нутро. И я нашла ее — неприметную, низкую, обитую железом дверь, затерявшуюся в глубине грязного переулка, куда выходили задние фасады театра. Собрав всю свою волю, я толкнула тяжелую дверь. Она поддалась со скрипом, впустив меня в иной мир. Меня охватил странный, сложный воздух — коктейль из запахов старого дерева декораций, грима, костюмной пыли, лака для волос и чего-то еще, неуловимого, почти мистического — запах искусства, труда и тайны. Я оказалась в длинном, слабо освещенном коридоре с голыми каменными стенами, по которым тянулись бесчисленные газовые трубы. Стены были увешаны пожелтевшими афишами прошлых спектаклей, из-за углов доносились приглушенные голоса, чьи-то шаги, звуки настраиваемых инструментов и отдаленные вокализы. Все это создавало гул, подобный жужжанию гигантского улья. Мое появление не осталось незамеченным. Ко мне, семенящей походкой, подошел сутулый, костлявый мужчина в потрепанном жилете и с нарукавниками, с вечно озабоченным выражением лица и очками, съехавшими на самый кончик носа. Он что-то сверял с кипой бумаг в руках, бормоча себе под нос. –Ты куда? Артисты и рабочие – через другой вход, – бросил он, не глядя на меня, словно отмахиваясь от назойливой мухи. – Я… я пришла насчет работы, – выпалила я, заставляя свой голос звучать увереннее, чем я себя чувствовала. – Я певица. Он наконец поднял на меня взгляд, оценивающе, с нескрываемым скепсисом. Его взгляд, будто шило, скользнул по моему поношенному платью, спутанным, грязным волосам, босым, исцарапанным ногам. –Певица? – он фыркнул, и его тонкие губы сложились в гримасу презрения. – Милочка, у нас тут не благотворительное общество для обитателей Косого переулка. Места в кордебалете все заняты. Солисток ищем, да только… Он не договорил, но по его лицу, внезапно помрачневшему, пробежала тень чего-то неприятного, почти суеверного страха. –Только что? – настаивала я, чувствуя, как внутри загорается знакомый огонек упрямства. Он понизил голос до конспиративного шепота, оглядываясь по сторонам, будто боялся, что нас подслушивают сами стены, увешанные портретами великих композиторов. –Дело тут, видите ли, непростое. У нас… особая обстановка. Место примадонны вакантно. Очень вакантно. С прошлой солистки, мадемуазель Кристины… – он замялся, проглотив комок в горле, – …ушла, причем самым неожиданным образом. И после нее были… трудности. Девушки не задерживаются. Неделя, две, и… исчезают. Подают в отставку. Ссылаются на внезапную болезнь. У нас репутация, – он мотнул головой в сторону громады здания. Он произнес это слово «репутация» с такой горькой, едкой иронией, что мне стало ясно — дело не просто в капризных или неудачливых артистках. –Что с ними происходит? – спросила я прямо, глядя ему в глаза. Чиновник, представившийся потом мсье Франсуа, снова оглянулся, и его пальцы нервно перебирали края бумаг. –Никто не знает. Вернее, все знают, но говорить боятся. Говорят… – он прошептал так тихо, что я едва разобрала, придвинувшись ближе, – …говорят, тут есть Хозяин. Призрак Оперы. У него свои вкусы. Свои правила. Кто им пренебрегает… тому не поздоровится. Он вездесущ. Он слышит все. А после того, как ушла мадмуазель Кристина, так он вовсе стал....хуже Призрак. Слово повисло в воздухе между нами, холодное, неосязаемое и оттого еще более жуткое. В другом месте, в другое время я бы рассмеялась ему в лицо, назвав суеверным стариком. Но здесь, в этом полумраке бесконечных коридоров, под тяжестью этих мраморных сводов, пропитанных страхом и шепотами, оно показалось мне не детской сказкой, а суровой, неумолимой реальностью. Власть, основанная на страхе, тайна, парализующая волю, — все это было мне до смерти знакомо. Это был просто другой, более изощренный вид тирании. И это, как ни парадоксально, придало мне сил. Я не боялась призраков. Я боялась живых людей с их кулаками, пьяным дыханием и вечными упреками. Призрак был абстракцией. Проблемой, которую, возможно, можно было решить. Или использовать. –Я не боюсь, – сказала я, и в моем голосе прозвучала неподдельная, стальная твердость, удивлявшая даже меня саму. – Мне нужна работа. Дайте мне шанс. Прослушайте меня. Все, что угодно, лишь бы не вернуться туда, откуда я пришла. Мсье смотрел на меня с нескрываемым изумлением, смешанным с проблеском любопытства. Возможно, моя наглая, граничащая с безумием уверенность произвела на него впечатление. Или ему было просто все равно. –Ладно, – вздохнул он, смирившись с неизбежным. – Раз уж ты такая смелая… или безрассудная, как та мушка, что летит на огонь. Директора, месье Андре и месье Фирмен, как раз ищут… кого угодно, лишь бы заполнить вакансию и продолжить репетиции. Пойдемте. Он повел меня по лабиринту переходов. Мы миновали гримерки с табличками на дверях, из-за которых доносились обрывки вокализов и нервного, слишком громкого смеха. Мы прошли мимо рабочих в синих блузах, которые, опустив головы, куда-то несли громоздкие декорации, изображавшие готические замки и райские сады. Повсюду, под видимостью кипучей деятельности, царила странная, лихорадочная атмосфера — видимость нормальной работы, под тонкой пленкой которой сквозил всепроникающий, панический страх. Люди говорили вполголоса, оглядывались через плечо, и в их глазах читалась настороженность диких зверей, чуящих охотника. Наконец мы вошли в просторный, но слабо освещенный кабинет, обставленный тяжелой, темной мебелью. За массивным столом, заваленным бумагами, сидели два джентльмена. Один – полный, румяный, с влажными от волнения глазами и беспокойно подергивающимися губами, другой – более худощавый, сдержанный, с умным, усталым лицом и пронзительным взглядом. Оба выглядели измотанными до предела, будто не спали несколько ночей подряд. – Месье, – почтительно начал Лефер, подобострастно сгибаясь в поклоне. – Эта… юная особа просит прослушать ее. Претендует на вакансию солистки. – Опять? – с отчаянием в голосе, близким к истерике, воскликнул мсье Фирмен, в отчаянии воздевая руки к небу. – Вы знаете чем это обычно заканчивается! Мы уже получили три записки… три! С угрозами! – Она утверждает, что не боится, – тихо, но внятно сказал Франсуа. Оба управляющего уставились на меня. Их взгляды были тяжелыми, полными сомнений, усталости и нескрываемой жалости. –Не боится? – переспросил мсье Андре, его пронзительный взгляд пытался проникнуть в самую душу. – Интересно. А вы знаете, мадемуазель… про наши… внутренние трудности? – Мне сказали, – кивнула я, стараясь держаться прямо, несмотря на дрожь в коленях. – Про Призрака. Они переглянулись. Произнесение этого слова вслух, казалось, вызвало в кабинете легкое движение воздуха, будто от захлопнувшейся где-то далеко двери. Месье Фирмен нервно поправил галстук. –И это вас не пугает? – спросил он, и в его голосе слышалось неподдельное изумление. – Меня пугает голод и нищета, месье, – ответила я честно, и мой голос на сей раз не дрогнул. – Меня пугают живые люди. Призраки – это для богатых, у которых есть время и средства на суеверия. Моя дерзость, похоже, их озадачила, но не вызвала гнева. Месье Андре внимательно, с каким-то новым интересом посмотрел на меня. –Как вас зовут, дитя мое? Я замерла. Назвать свое настоящее имя? Оно звучало слишком чуждо, слишком современно для этого места, могло вызвать ненужные вопросы. –Амели, – выпалила я первое, что пришло в голову, самое простое, самое французское имя, какое я могла придумать. – Амели. — Отчего-то мне казалось, что оно подходит мне. И я решила довериться своей интуиции. – Что ж, мадемуазель Амели, – сказал мсье Фирмен, с силой опускаясь в кресло и разводя руками в бессилии. – У нас, по правде говоря, просто нет выбора. Наша новая постановка «Фауста» Гуно стоит под угрозой срыва. Премьера назначена через три недели. Билеты проданы. Если вы готовы рискнуть… мы готовы вас прослушать. Прямо сейчас. В зале. Мое сердце екнуло и упало куда-то в пятки. Петь здесь, в этой гигантской, пустой, наводящей благоговейный ужас опере, под взглядами этих двух напуганных мужчин и, возможно, кого-то еще, невидимого… Но я кивнула, сжав зубы. Дороги назад не было. --- Мы спустились в зрительный зал. Он был огромным, погруженным во мрак, похожим на гигантскую пещеру или роскошную гробницу. Лишь несколько газовых рожков, зажженных у самой сцены, слабо освещали ее пространство, отбрасывая гигантские, пляшущие тени от декораций к «Фаусту». Громада пяти ярусов лож, утопающая во тьме, давила на меня своей пустотой и молчаливым ожиданием, но вместе с тем и манила. Это был храм. И в этот храм я должна была принести свою жертву — свой голос. Я вышла на центр сцены, ощущая под босыми ногами шершавые, холодные половицы. Партитуры у меня не было, но я вспомнила арию из «Гамлета» — арию Офелии, ее безумие, ее отчаяние, ее прощание с жестоким миром. Это была моя история. История девушки, сброшенной в воду жестокостью мужчин, и безразличием женщин. Я закрыла глаза на мгновение, отбросила страх, голод, усталость, воспоминания о вчерашнем дне, о криках, о боли. Я стала Офелией. Я впустила в себя всю свою боль, все свое одиночество в этом чужом мире, всю ярость, что копилась годами, всю горечь падения. И запела. Голос, сначала тихий, неуверенный, набрал силу, заполнил гигантское пространство зала. Он лился, то нежно и печально, как струящийся ручей, то взмывал вверх под самые своды мощными, драматичными пассажами, полными надрыва и страсти, то срывался в шепот, полный безумия и прозрений. Я пела о потере, о предательстве, о любви, превратившейся в яд, о безумии, которое становится единственным спасением от бессмысленной жестокости жизни. Я пела свою жизнь. Жизнь Софы, жизнь Амели — они слились воедино в этом голосе. Когда последняя нота, полная щемящей тоски, замерла в гробовой тишине, я стояла, тяжело дыша, опираясь руками о колени, готовая к критике, к насмешкам, к новому падению. Но в ответ была лишь оглушительная, давящая тишина. Я открыла глаза. Месье Андре и месье Фирмен смотрели на меня с открытыми ртами, застыв в неподвижных позах. Даже мсье Франсуа забыл о своих бумагах и смотрел на сцену, не мигая. – Боже мой… – прошептал наконец мсье Фирмен, и его голос дрогнул. – Это… это божественно. И страшно. В вашем голосе есть что-то… не от мира сего. – Такая боль, такая сила, – добавил месье Андре, медленно подходя к самой рампе. Его умные глаза изучали меня с нескрываемым интересом. – Где вы учились? У кого? – Жизнь учила, месье, – уклончиво ответила я, выпрямляясь и снова чувствуя укол гордости. – Только жизнь. Они переглянулись. Было ясно, что решение принято. Страх перед Призраком на сей раз проиграл страху перед финансовым крахом и желанием услышать этот голос снова. –Мадемуазель Амели, – официальным тоном, но с заметным облегчением произнес мсье Фирмен. – Мы предлагаем вам контракт. Исполнение партии Маргариты в «Фаусте». Репетиции начинаются завтра. Зарплата… мы обсудим, но она будет достойной. Но предупреждаем вас еще и еще раз. Вы знаете, на что идете. Мы не можем гарантировать вашу… безопасность. – Я знаю, – кивнула я, и в душе моей воцарилась ледяная пустота. – Я не прошу гарантий. В тот самый момент, когда я пела, стоя на сцене, я почувствовала нечто. Не взгляд, а скорее присутствие. Кто-то незримый, могущественный и холодный наблюдал за мной из темноты бельэтажа, из той самой ложи №5, что была всегда скрыта в глубокой тени, затянута черным бархатом. Я не видела никого, но ощущала это на себе, как физическое прикосновение — ледяное, оценивающее, всевидящее.