Часть 3

Молчание, последовавшее за моим пением, было густым, как смола, и длилось оно целую вечность. Оно было иным, чем та белая, беззвучная пустота, из которой я явилась. Эта тишина была тяжелой, насыщенной отзвуками только что прозвучавших нот и потрясением, витавшим в воздухе. Я стояла на краю сцены, чувствуя под босыми ногами шершавые, холодные доски, и ждала. Ждала приговора. И вот тишину разорвали аплодисменты. Не бурные, не оглушительные, а редкие, почти нерешительные, но искренние. Они исходили от месье Андре и месье Фирмен. Директора, казалось, вышли из оцепенения. Месье Фирмен вытащил из кармана жилета белоснежный платок и промок им глаза. – Боже правый, – прошептал он, и его голос, обычно такой уверенный и громкий, дрожал. – Я не слышал ничего подобного со времен… со времен самой Кристины Даэ. Имя, произнесенное вслух, повисло в воздухе, словно холодный туман. Месье Андре бросил на него предостерегающий взгляд, но было поздно. Сравнение с той, чье исчезновение окутало Оперу мрачной тайной, прозвучало и прозвучало. Я увидела, как по лицам обоих мужчин пробежала тень. Тень страха, смешанного с надеждой. – Мадемуазель Амели, – месье Андре подошел ближе, его пронзительный взгляд изучал мое лицо с неослабевающей интенсивностью. – Ваш голос… он не просто прекрасен. В нем есть глубина. Боль. Истина. Где вы учились? Кто был вашим maestro? Этот вопрос был неизбежен. Я опустила глаза, делая вид, что скромничаю, но на самом деле выигрывая время, чтобы придумать ответ, который не выдал бы моего происхождения из мира, о котором они не могли иметь ни малейшего понятия. – Я… я не училась в консерватории, месье, – начала я осторожно, подбирая слова. – Моим учителем была жизнь. И нужда. Я пела на улицах, в кабаре… где придется. Музыка всегда была во мне. Моя уклончивость, видимо, была принята за следствие тяжелой доли, что лишь добавило моему образу таинственности и трагизма. Месье Фирмен смотрел на меня с нескрываемой жалостью. – Улицы… – пробормотал он. – И оттуда такой дар? Это чудо. – Или проклятие, – негромко добавил месье Андре, но тут же спохватился. – В данном случае, конечно, дар. Мадемуазель, мы предлагаем вам контракт. Партия Маргариты в «Фаусте». Репетиции начинаются завтра. Зарплата будет составлять… – он назвал сумму, которая показалась мне баснословной. – Мы предоставим вам комнату здесь, в Опере. Для безопасности, – он многозначительно перевел взгляд на темные провалы лож бельэтажа. Комната в Опере. Убежище. Кров. Это было больше, чем я могла надеяться. Я кивнула, стараясь скрыть охватившее меня облегчение. – Благодарю вас, месье. Я согласна. Решение было принято быстро, почти поспешно, как будто директора боялись, что я передумаю, или что невидимые силы вмешаются и помешают нашему соглашению. Мсье Франсуа, все еще бледный и несколько потрясенный, получил указание немедленно заняться моим обустройством. Меня повели обратно в лабиринт коридоров, но на этот раз мы свернули в другой его участок, подальше от шумных гримерок и репетиционных залов. Воздух здесь был еще более спертым и пыльным, пахло старым камнем и сыростью. Франсуа остановился у неприметной двери с номером «13», выцветшим на темном дереве. – Вот, – произнес он, вставляя в замоскребкий ключ. – Комната небогатая, но чистая. Здесь раньше жила одна из костюмерш. Она… уволилась. Он произнес это слово с такой интонацией, будто за ним скрывалось нечто большее, чем простое желание сменить работу. Дверь со скрипом отворилась, и я шагнула внутрь. Комната была крошечной, почти кельей. Голая каменная стена, узкое зарешеченное окно, выходившее в темный, глухой двор-колодец, простая железная кровать с тонким матрасом, деревянный стул и умывальник с медным тазом. После той конуры, где я очнулась, это показалось мне райским уголком. Здесь было тихо, и здесь был ключ, который я могла повернуть в замке изнутри. – Репетиция в десять утра, на главной сцене, – напутствовал меня Франсуа, все еще избегая смотреть мне прямо в глаза. – Не опаздывайте. И… будьте осторожны, мадемуазель Амели. Он ушел, оставив меня одну. Я повернула ключ, и щелчок замка прозвучал как самый сладостный звук на свете. Наконец-то я была одна. В безопасности. Я прислонилась спиной к холодной двери и закрыла глаза, позволяя волне усталости и осознания произошедшего накрыть себя с головой. Я сбросила с себя грубое шерстяное платье, превратившееся в лохмотья, и умылась ледяной водой из таза. Вода смыла уличную грязь, но не смогла смыть ощущение чуждости собственного отражения в потускневшем зеркале, висевшем над умывальником. Длинные каштановые волосы, большие, слишком яркие глаза на бледном лице — это была я, и в то же время не я. Куда делась та девушка с выцветшими волосами и кожей, испещренной чернильными узорами? Она осталась там, в падении, в белой пустоте, и теперь ее место заняла эта Амели, певица с голосом, в котором жила боль другой жизни. Голод, который я игнорировала все это время, дал о себе знать резкой спазмой в желудке. Я вспомнила о краюхе хлеба и сыре, украденных утром. Достала их из кармана платья. Хлеб был твердым, как камень, сыр — безвкусным и жилистым. Но для меня это была пища богов. Я ела медленно, с наслаждением, чувствуя, как силы понемногу возвращаются ко мне. Закончив с едой, я погасила единственную газовую лампу и легла на кровать. Темнота в комнате была абсолютной, лишь слабый отсвет от какого-то далекого фонаря едва мерцал на потолке. Я лежала без сна, прислушиваясь к звукам Оперы. Они были иными, чем днем. Днем — это был гул голосов, шагов, музыки. Ночью здание оживало иначе. Слышались скрипы — то ли половиц, то ли старых балок под тяжестью веков. Шорохи, похожие на шаги, но слишком легкие и быстрые, чтобы быть человеческими. Издалека доносился не то ветер в бесчисленных вентиляционных шахтах, не то чье-то бестелесное пение, обрывок мелодии, которую нельзя было разобрать. И сквозь все эти звуки я снова и снова ощущала его. Присутствие. Оно было повсюду. Оно было в самом камне, в воздухе, в тишине между звуками. Он, Хозяин этих стен, Призрак, не нуждался в письмах или явных угрозах. Его власть была в самом страхе, что витал в воздухе, в почтительном ужасе, с которым все здесь говорили о нем, в той легкости, с которой директора приняли меня, отчаянную и нищую, лишь бы заполнить вакансию, которую боялись занимать другие. «Я не боюсь», — повторила я про себя, но на этот раз в этих словах было меньше уверенности. Я боялась не призраков. Я боялась неизвестности. Боялась той силы, что могла заставить исчезать певиц, диктовать свою волю дирекции и чувствовать себя полновластным хозяином в этом огромном, сложном мире. И в то же время мое старое, знакомое упрямство поднималось в ответ на этот страх. Я не позволю запугать себя. Не позволю сломать. Я уже падала на дно, и это дно оказалось не концом, а началом. Что бы ни скрывалось в тени лож, оно не могло быть страшнее того, что я уже пережила. С этим мыслями я наконец погрузилась в беспокойный, прерывистый сон, где белая пустота смешивалась с тенями оперных коридоров, а образ женщины со шрамом и горящими глазами таял в звуках музыки, которую мне предстояло петь. --- Утро пришло резким стуком в дверь. Я вздрогнула и села на кровати, на мгновение полностью дезориентированная. Каменные стены, решетка на окне, скрипучая кровать… Память вернулась ко мне вместе с голосом мсье Франсуа за дверью: – Мадемуазель Амели! Через час репетиция! Вам принесли кое-что из одежды. Я открыла дверь. На пороге стоял не Франсуа, а юная, пухлощекая девушка с испуганными глазами. В руках она держала аккуратно сложенное платье. – От месье Франсуа, – прошептала она, протягивая сверток. – Для репетиций. Она бросила на меня быстрый, полный суеверного любопытства взгляд и, не сказав больше ни слова, убежала, ее быстрые шаги затихли в коридоре. Платье было простым, из темно-синего саржи, без украшений, но чистыми и целым. Роскошь после вчерашних лохмотьев. Я надела его — оно сидело на удивление хорошо, как будто сшито по мерке. Эта мысль вызвала легкую дрожь. В половине десятого я вышла из своей комнаты, направляясь к главной сцене. Оперa просыпалась. Коридоры наполнялись людьми — артисты кордебалета в тренировочных трико, музыканты с футлярами для инструментов, рабочие. И все они, заметив меня, замолкали на полуслове или начинали шептаться, провожая меня взглядами, в которых читалось любопытство, жалость и тот самый, знакомый по вчерашнему дню, страх. Я была новенькой. Той, кто занял проклятое место. На мне словно поставили клеймо, и все это видели. Я вошла на сцену. Она показалась еще грандиознее при дневном свете, пробивавшемся сквозь высокие окна и создававшем в зале колонны из пыли. Оркестр уже настраивал инструменты, создавая какофонию звуков, которая, однако, была полна строгого порядка и смысла. Дирижер, сухопарый мужчина с седыми бакенбардами и живыми глазами, что-то живо обсуждал с месье Андре. Увидев меня, месье Андре жестом подозвал к себе. – Мадемуазель Амели, знакомьтесь, маэстро Валентин, наш дирижер и главный репетитор. Маэстро, это наша новая Маргарита, мадемуазель Амели. Маэстро Валентин окинул меня пронзительным, профессиональным взглядом. – Надеюсь, вы не только поете, но и быстро учите ноты, дитя мое, – сказал он без предисловий. – У нас в обрез времени. И… – он понизил голос, – постарайтесь не обращать внимания на всякие глупости. Музыка — вот что важно. Все остальное — суеверия. Но в его глазах, когда он произносил слово «суеверия», мелькнула та же неуверенность, что и у всех остальных. Репетиция началась. Сначала мы прошли мизансцены с другими солистами — Фаустом, Мефистофелем, Валентином. Они были профессионалами, опытными, немного уставшими от работы артистами. Они отнеслись ко мне с холодной вежливостью, без восторгов, но и без открытой враждебности. Я была для них инструментом, винтиком в хорошо отлаженном механизме, который вдруг сломался, и теперь на место старого, привычного, поставили новый, неизвестный. Они наблюдали, оценивали. Затем настал черед музыки. Маэстро дал вступление, и оркестр заиграл. Я сделала вдох и запела. С первых же нот я почувствовала, как меня захватывает музыка. Она была другой, не той, к которой я привыкла в своем мире. Более сложной, эмоциональной, насыщенной. Но история Маргариты, обманутой, покинутой, сходящей с ума от горя и раскаяния, была мне до боли близка. Я вложила в нее все свое отчаяние, всю свою боль от предательства в той, другой жизни, весь ужас от столкновения с этим новым, жестоким миром. Я пела, и постепенно шум в зале стих. Музыканты оркестра, вначале игравшие механически, оживились, их игра стала более страстной, одухотворенной. Я видела, как маэстро Валентин кивал мне с одобрением, а на лицах других солистов появилось уважение. Казалось, все идет прекрасно. И вот настала знаменитая ария Маргариты за прялкой. Я стояла одна в центре сцены, и оркестр мягко аккомпанировал мне. Я пела о верности, о потерянной любви, о горечи воспоминаний. И в самый пронзительный момент, когда голос должен был взлететь на едва ли не сверхчеловеческую высоту, я почувствовала это снова. Присутствие. Оно было здесь, совсем рядом. Не оттуда, из ложи №5, а прямо здесь, на сцене, невидимое, но ощутимое.Когда я наконец замолчала, в зале воцарилась абсолютная тишина. Даже оркестр не решался издать ни звука. Все замерли, завороженные и напуганные одновременно. Маэстро Валентин стоял с поднятой, но недвижимой рукой, его рот был приоткрыт от изумления. И тут раздался звук. Единственный, резкий, металлический звук. С верхней галереи, где располагались декорации, сорвался и с грохотом упал на пол тяжелый железный крюк. Он упал в пустое пространство, никого не задев, но его падение прозвучало как выстрел. Как знак. Все вздрогнули. Кто-то из хористок вскрикнул. Маэстро Валентин опустил руку и медленно обернулся, его взгляд метнулся по темным углам зала. – Ничего, – произнес он, но его голос дрожал. – Сквозняк. Старое здание. Продолжаем. Но атмосфера была безнадежно испорчена. Репетиция продолжилась, но прежнего воодушевления уже не было. Все, включая меня, чувствовали незримый контроль. Он был здесь. Он слушал. И он показал, что может не только вдохновлять, но и напоминать о себе. Жестоко и беспощадно. Когда репетиция наконец закончилась, я, измотанная и морально, и физически, хотела поскорее добраться до своей комнаты. Но ко мне подошла одна из девушек из кордебалета, та самая, что приносила утром платье. Она выглядела еще более испуганной, чем прежде. – Мадемуазель, – прошептала она, оглядываясь по сторонам. – Будьте осторожны. Сегодня… сегодня Он был здесь. Он редко приходит на утренние репетиции. – Кто Он? – спросила я, хотя прекрасно знала ответ. Девушка лишь покачала головой, ее глаза были полены слез. – Не задавайте вопросов. Просто… будьте осторожны. И не ходите одна в подвалы. Никогда. Она убежала, оставив меня наедине с нарастающей тревогой. Когда репетиция наконец закончилась, я, измотанная и морально, и физически, хотела поскорее добраться до своей комнаты, до тишины и одиночества, где можно было бы разобраться в хаосе мыслей. Но едва я сделала несколько шагов по затемненному боковому коридору, ведущему в жилую часть Оперы, как моё внимание привлек приглушенный, но отчетливый звук – сдавленное всхлипывание, перемежаемое с отчаянными шепотом. – Пожалуйста, прошу вас… я не специально… Любопытство, этот вечный спутник выжившего, заставило меня замедлить шаг и заглянуть за тяжелую, драпированную складками портьеру. В маленькой, заставленной декорациями нише, прижавшись спиной к фанерной стене, залитой искусственной позолотой, стояла юная девушка. Та самая, что приносила мне утром платье. Ее пухлые, детские щеки пылали густым румянцем стыда и страха, а большие серые глаза были наполнены слезами, готовыми вот-вот пролиться. Перед ней возвышалась старшая балерина, женщина с лицом как лезвие, и тонкими, поджатыми губами. Ее поза, рука, упертая в бедро, источала леденящее презрение. – «Не специально»? – ее голос был шипящим и тихим, отчего становился еще страшнее. – Ты, дрянь, чуть не опрокинула на меня целую ширму! Из-за таких неуклюжих потаскух, как ты, все представление может пойти под откос! Думаешь, место твое здесь навечно? Мест, как ты, – грош цена. Девушка съежилась, словно пытаясь стать еще меньше, невидимой. Ее плечи тряслись. Я замерла, наблюдая эту сцену, и внутри меня все перевернулось. Это было до боли знакомо. Та же динамика хищника и жертвы. Та же беспомощность перед несправедливой, раздутой из мухи агрессией. Та же тирания, просто в балетных пачках. Во мне не было ни капли рыцарского благородства. Я не была защитницей угнетенных. Но вид этой девочки, этого трепетного, запуганного существа, вызвал во мне яростную, мгновенную реакцию отторжения. Это был не порыв сострадания, а скорее неприятие самой атмосферы унижения. Возможно, я увидела в ней себя – ту себя, которой была когда-то, до того, как нарастила панцирь из колючек и цинизма. Я шагнула из-за портьеры. Движение мое было резким, небрежным. Я не сказала ни слова, просто остановилась в паре шагов, скрестив руки на груди, и уставилась на старшую балерину. Балерина обернулась. Ее глаза, холодные и оценивающие, скользнули по моему лицу, по моему простому платью. На мгновение в них мелькнуло неуверенное узнавание. Я была новостью, слухом. – Вам что-то нужно? – процедила она, но ее уверенность уже дала трещину. В Опере царила иерархия, и солистка, даже самая новая и странная, была выше балерины из кордебалета. – Мне мешает шум, – ответила я, и мой голос прозвучал на удивление ровно и холодно, будто я констатировала погоду. – У вас здесь что, драка? Или вы репетируете новую сцену из «Жизели», где все друг друга терзают? Я видела, как скулы балерины напряглись. Она не ожидала вмешательства. – Эта… особа, – она кивнула в сторону девушки, – представляет опасность для постановки. Я делаю замечание. – Судя по всему, вы уже его сделали. И не раз, – я не отводила взгляда. – Кажется, она все поняла. Или вы хотите, чтобы она расплакалась здесь и сейчас и окончательно размыла тушь? Это вряд ли улучшит «Картинки с выставки». Балерина замерла в нерешительности. Ее гнев столкнулся с непредвиденным препятствием – с моим спокойным, почти скучающим напором. Она была готова разбираться с запуганной мышкой, но не с другой хищницей, пусть и неизвестной породы. – Ладно, – фыркнула она, с ненавистью глянув на дрожащую девушку. – Смотри у меня. И ты, – она бросила взгляд на меня, полный немого обещания, что это не конец, и, развернувшись, ушла, высоко подняв голову, ее пачка яростно хрустнула. Воздух в нише снова застыл, но теперь он был наполнен иным напряжением. Девушка смотрела на меня, широко раскрыв глаза, полные неподдельного ужаса и… благодарности? Она быстро, по-птичьи, вытерла ладонью слезы. – О, мадемуазель… я… я так вам благодарна… вы не должны были… мадемуазель Жизель, она такая… она вас теперь… – Она теперь будет меня ненавидеть, – равнодушно закончила я за нее. – Ничего нового. Меня многие ненавидят. Привычка. Я повернулась, чтобы уйти, но ее тихий, все еще дрожащий голос остановил меня. – Я… я Сесиль. Я обернулась и впервые действительно разглядела ее. Лет шестнадцати, не больше. Хрупкая, почти невесомая, с светлыми, тонкими как пух волосами, неумело убранными в пучок. Ее лицо было миловидным, но не броским, лишенным какой-либо харизмы или огня. Идеальная статистка. Та, кого никогда не заметят в толпе. Та, на кого всегда будут кричать. – Амели, – отрезала я, не предлагая руку. Мне не хотелось прикосновений. – Я знаю, мадемуазель Амели. Все знают. Вы… вы теперь наша новая солистка. – В ее голосе прозвучал оттенок благоговения, смешанного с тем же страхом, что я видела в глазах других. – На время, – поправила я ее. – Пока не исчезну, как предыдущие. Она содрогнулась, словно я плюнула в святую воду. – О, не говорите так! Нельзя так говорить! Стены… они слышат. – Пусть слышат, – я пожала плечами. – Мне нечего скрывать. А ты? Что ты тут делала, что так разозлило… Жизель? Сесиль потупилась, играя пальцами с оборочкой своего простенького платьица. – Я несла кофе для прима-балерины… и споткнулась о трос. Чуть не упала. Чашка… звякнула о блюдце. И мадемуазель Жизель шла как раз позади меня. Она сказала, что я хотела ее облить. Но я нет! Клянусь! Ее история была до смешного банальна и трагична. Микроскопическое событие, раздутое до размеров катастрофы в этом заведении, где царили нервы и суеверия. В другой жизни я бы посмеялась над такой нелепостью. Сейчас же я чувствовала лишь усталую горечь. – Слушай, Сесиль, – сказала я, и в моем голосе впервые зазвучало нечто, отдаленно напоминающее участие, хоть и вымученное. – Здесь, судя по всему, все построено на том, чтобы находить виноватых. Если ты не хочешь быть вечной мишенью, тебе придется научиться либо драться, либо прятаться лучше. Она посмотрела на меня с такой наивной, щенячьей преданностью, что мне стало почти неловко. – Я… я не умею драться, мадемуазель Амели. Я не умею… вообще. Я из Руана. Мои родители… они отдали меня сюда, потому что у меня был неплохой шаг. Они думали, это честь. А я… я просто боюсь. Всего. Всех. И в этот момент я поняла, что наша встреча не была случайностью. В этом мире жестоких интриг и незримого давления, в этом каменном мешке, полном призраков и страха, мы были двумя полюсами одного несчастья. Я – с моим показным, ядовитым цинизмом и неверием в себя, загнанным внутрь. Она – с ее открытой, беззащитной слабостью. Мы были двумя разными видами жертв. – Пойдем, – резко сказала я. – Провожу тебя до твоей гримерки. Или где ты там обитаешь. Ее лицо озарилось такой яркой, безмерной благодарностью, что я отвернулась, чувствуя странный укол стыда. Я не была хорошим человеком. Я не собиралась никому помогать. Но, видимо, какие-то чувства, выжившие в аду моего прошлого, заставляли меня протягивать руку тому, кто падал, даже если я сама едва держалась на ногах. Мы пошли по коридору, и ее тихий, сбивчивый лепет стал фоном для моих мрачных мыслей. Она рассказывала о Руане, о яблонях в саду, о том, как скучает по младшим братьям. Ее мир был таким простым и таким далеким от этой оперной готики, от страхов, от Призрака. Она была куском нормальной жизни, занесенным сюда по воле случая и растоптанным. И по мере того как она говорила, во мне зрело странное, почти абсурдное чувство ответственности. Не за себя – с собой я давно разобралась. А за нее. За эту хрупкую, беззащитную девчонку, которая, в отличие от меня, не знала, как выживать в аду. Возможно, помогая ей, я пыталась задобрить ту часть своей души, что все еще помнила, каково это – быть беззащитной. А возможно, я просто искала хоть какую-то точку опоры в этом круговороте лжи и страха. И ее имя было Сесиль.