Часть 4

Короткая дорога до общей гримерки кордебалета, куда привела Амели Сесиль, оказалась показательной. Сесиль шла чуть позади, словно тень, и ее болтовня постепенно стихла, сменившись робким молчанием. Амели чувствовала ее взгляд на своей спине – полный невысказанной благодарности и подобострастия, от которого становилось не по себе. Она не хотела быть ничьим кумиром или защитником. Эта роль была для нее такой же чужой и неудобной, как и роль примадонны. – Вот… моя дверь, – прошептала Сесиль, останавливаясь у неприметной двери, из-за которой доносились смех и возня. – Спасибо вам еще раз, мадемуазель Амели. Вы… вы очень добры. Амели вздохнула, не в силах сдержаться. – Доброта тут ни при чем. Мне просто надоел ее визг. Спокойной ночи, Сесиль. Она развернулась и ушла, не оглядываясь, чувствуя, как растерянный взгляд девушки провожает ее. Внутри у Амели все клокотало. Глупость. Чистейшая глупость. Ввязаться в чужие разборки, нажить себе врага в лице этой Жизель, и все ради чего? Ради какой-то плаксивой мымры, которая, скорее всего, все равно не выдержит и сбежит обратно в свой Руан. Вернувшись в свою келью, она захлопнула дверь с таким размахом, что с потолка посыпалась пыль. Комната встретила ее ледяным молчанием и запахом сырого камня. Амели сбросила платье и упала на кровать, уставившись в потолок. Мысленное кино сегодняшнего дня прокручивалось снова и снова: падающий крюк, испуганные лица музыкантов, дрожащий голосок Сесиль… и тот странный, чужой голос, что вырвался из ее груди во время арии. Она сжала виски пальцами. Кто она здесь? Притворщица, которую вот-вот разоблачат? Марионетка в чьей-то игре? Или… благодетельница для балетных мышей? Последнее звучало особенно абсурдно. На следующее утро стук в дверь раздался раньше, чем обычно. Амели открыла, ожидая увидеть суровое лицо мсье Франсуа. Но на пороге, прижимая к груди деревянный поднос, стояла Сесиль. Ее глаза сияли, а на щеках играл нервный румянец. – Доброе утро, мадемуазель Амели! – выпалила она, протягивая поднос. – Я принесла вам завтрак. Кофе и круассан. От булочной, что на углу. Они там самые свежие! Амели уставилась на нее, ошеломленная. На подносе действительно дымилась чашка кофе и лежал румяный круассан, от которого исходил божественный аромат свежей выпечки. – Зачем? – спросила она глупо, не двигаясь с места. – Я… я просто хотела отблагодарить вас. Вы были так… так любезны вчера. И я подумала… вам, наверное, некогда ходить за завтраком перед репетицией. «Любезны». Вот уж слово, которое к Амели никогда не применялось. Она хотела отказаться, оттолкнуть этот поднос и ее навязчивую заботу. Но запах кофе и хлеба был непреодолим. Голод, спутник ее прошлой жизни, оказался сильнее гордыни. – Ладно, – буркнула она, пропуская девушку внутрь. – Ставь на стул. Та засуетилась, аккуратно поставила поднос, смахнула несуществующую пыль с сиденья и замерла в ожидании, словно прислуга. Амели села и отломила кусок круассана. Он таял во рту. Это был самый вкусный завтрак в ее жизни. Сесиль наблюдала за ней с таким восхищением, будто она совершала некое таинство. – Ты что, не ешь? – спросила Амели, запивая кофе. – О, я уже! С девочками. В столовой. Они сидели в молчании, которое становилось все менее неловким. Сесиль осмелилась первой его прервать. – У вас сегодня репетиция с оркестром? – робко поинтересовалась она. – Угу, – буркнула Амели, не глядя на нее. – Опять буду мычать на сцене, а они будут делать вид, что слушают шедевр. – Вы не мычите! – воскликнула Сесиль с неожиданной горячностью. – Вчера… я слышала, когда вы пели арию. Это было… красиво. Как будто вам действительно больно. Амели резко подняла на нее глаза. – Больно? Детка, у всех здесь больно. Просто я не умею это скрывать за улыбкой, как ваша мадемуазель Жизель. Сесиль потупилась. – Мадемуазель Жизель… она не всегда была такой. Говорят, ее бросил один виконт, и она озлобилась. – Прекрасная отмазка для стервы, – Амели отпила кофе. – Мир полон брошенных людей. Это не повод становиться монстром. Она заметила, что руки Сесиль в покое были скрючены в странном, неестественном положении – привычка, выработанная годами балетной муки. – Болят? – кивнула она на ее пальцы. Та смущенно спрятала руки. – Иногда. После тренировок. – А зачем тебе это все? – спросила Амели с искренним любопытством. – Терпеть унижения, боль, жить в страхе… ради чего? Чтобы танцевать в третьем ряду, пока на тебя никто не смотрит? Серые глаза Сесиль стали серьезными. – Я не знаю, как объяснить… Когда я выхожу на сцену и музыка начинается… я исчезаю. Нет меня, нет страха, нет мыслей. Есть только движение и музыка. Это… свобода. На несколько минут. Ее слова задели в Амели что-то глубинное. Она поняла ее. Не ее саму, а это чувство. То же самое она испытывала, когда пела, забывая о себе, о своей лжи, о прошлом. Это было бегство. Кажется, единственно возможное в этом мире. С того утра завтраки с Сесиль стали неким ритуалом. Она появлялась в одно и то же время, принося кофе и что-нибудь съестное. Иногда она делилась слухами, которые витали в коридорах Оперы – кто с кем поссорился, у кого роман, кого заметил сам граф Лакур. Это была простая, бытовая информация, но она помогала Амели выстраивать карту этого маленького, замкнутого мира. Амели, в свою очередь, научилась ее слушать. Ее болтовня была фоном, белым шумом, который заглушал более тревожные мысли. Как-то раз, после особенно изматывающей репетиции, где она снова чувствовала себя самозванкой, Амели вернулась в свою комнату и застала Сесиль за странным занятием. Та сидела на полу, склонившись над ее единственным, поношенным платьем, и зашивала небольшую дырку на рукаве. Иголка ловко порхала в ее тонких пальцах. – Что ты делаешь? – спросила Амели, снимая туфли. Девушка вздрогнула и подняла на нее виноватые глаза. – О, простите! Я просто заметила, что у вас порвалось… а у меня с собой была иголка с ниткой. Я не хотела вас беспокоить… Амели молча наблюдала, как та завязывает узелок и аккуратно откусывает нить. В ее движениях была практическая, домашняя грация, так контрастирующая с ее балетной неуклюжестью. – Спасибо, – сказала Амели, и это слово снова далось ей с трудом. – Пустяки, – она улыбнулась, и ее лицо озарилось теплом. – У меня есть младшие братья. Я с детства все зашиваю. Постепенно, почти незаметно для самой себя, Амели начала привыкать к ее присутствию. Она стала чем-то вроде живого, дышащего талисмана, напоминанием о том, что в этом мире каменных стен и призрачных угроз может существовать что-то простое и безобидное. Амели не открывала ей душу, не рассказывала о своем прошлом, о падении, о белой пустоте. Но она позволяла ей находиться рядом. И в этом был свой, странный покой. Однажды вечером, когда они сидели в комнате – Амели разучивала партитуру, а Сесиль штопала свои балетные туфли, – Амели не выдержала и спросила: – А тебе не страшно? Жить здесь, с этими… историями? Та на мгновение замерла, потом подняла на Амели серьезный взгляд. – Конечно, страшно. Иногда по ночам кажется, что кто-то ходит за стеной. Или слышится пение… Но… – она задумалась. – Здесь страшно, но за стенами Оперы… там голод и одиночество. А здесь у меня есть подруги по кордебалету. И… и теперь есть вы. Здесь я не одна. Слова «здесь я не одна» отозвались в Амели глухим эхом. Она всегда была одна. Даже в толпе, даже в объятиях случайных людей в той, прошлой жизни. Одиночество было ее второй кожей. И вдруг это хрупкое создание, эта девочка из Руана, своим простым присутствием, своей верой в их подобие дружбы, сделала эту кожу чуть менее прочной. Амели не ответила. Просто кивнула и снова уткнулась в ноты. Но что-то в заледеневшей душе пошевелилось, пытаясь оттаять. Возможно, дружба с Сесиль была не слабостью. Возможно, это была еще одна форма выживания. Более тихая, но не менее важная. --- Вечер перед премьерой висел в воздухе Оперы густым, электрическим туманом. Его можно было почти пощупать – тревожный, сладковато-горький коктейль из страха, надежды и адреналина. Он просачивался сквозь стены, подкрашивая обычные звуки особым, звенящим оттенком. Завтра. Завтра столько глаз будет смотреть на Амели. Ее гримерка, которую ей выделили как солистке, была немногим больше кельи, но обладала неслыханной роскошью: большое, в полный рост, зеркало в золоченой раме, потертый, но мягкий бархатный диван, шкаф для платьев и даже маленькая раковина с медным краном. Сесиль, сияя от счастья за нее, помогла навести здесь порядок и принести ее скудные пожитки. Сейчас Амели стояла перед этим зеркалом, вчитываясь в свое отражение, как в карту неизвестной местности. На столе, заставленном гримировальными принадлежностями, лежало платье Маргариты – неброское, белое с голубыми лентами, но сшитое из дорогого, струящегося шелка. Оно должно было стать ее второй кожей на завтра, кожей невинной девушки, которой она никогда не была. Она провела пальцами по ткани, ощущая холодную гладь. В горле стоял ком. Амели вздохнула, потянулась за баночкой с кремом, чтобы начать очищать лицо перед ночным отдыхом. Вдруг дверь гримерки с легким стуком приоткрылась. Она обернулась, ожидая увидеть Сесиль с ее вечерним успокоительным чаем или мсье Франсуа с последними указаниями. Но в проеме стояла не она. Стояла Жизель. Та самая старшая балерина. Она была одна. Ее лицо, обычно застывшее в маске надменности, сейчас выражало нечто иное – сладковатую, ядовитую учтивость. В руках она держала небольшой, изящный флакон из темного стекла. – Мадемуазель Амели, – ее голос был шелковистым, как лезвие, завернутое в бархат. – Прошу прощения за беспокойство накануне такого важного дня. Амели насторожилась, как струна. Они не были в таких отношениях, чтобы Жизель приносила ей извинения лично. – Что вам нужно? – спросила она прямо, не двигаясь с места. – Я принесла вам… подарок. На удачу, – она протянула флакон. – Это особый тоник для голоса. Секретная рецептура одной очень старой монахини из Прованса. Он творит чудеса. Амели смотрела на флакон, потом на ее лицо. Ее улыбка была слишком вымученной, а глаза, холодные, как лед, выдавали злорадное ожидание. Внутри у Амели все сжалось. Это была ловушка. Грубая, примитивная, но потенциально смертельная для певицы. И неужели Жизель думала, что она настолько глупа, чтобы повестись на это? Это простое действие вызвало странную реакцию. Амели не думала. Мысли были роем ос, жужжащим где-то на фоне, но не они управляли ею. Управляла волна. Горячая, стремительная, всесметающая волна чистой, нефильтрованной ярости. Она поднялась из самого нутра, из той черной дыры, где копились все чувства этих дней. Ее рука, не дрогнув, выбросилась вперед и схватила Жизель за руку, сжимавшую флакон. – Как мило с вашей стороны, Жизель, – ее голос прозвучал на удивление ровно, почти ласково, но в нем была сталь. – Вы так позаботились обо мне. Глаза балерины расширились от неожиданности. Она попыталась вырвать руку, но пальцы Амели сомкнулись как тиски. – Я… я просто хотела помочь, – залепетала она, и в ее голосе впервые прозвучала трещина. – Помочь? – Амели мягко, но неумолимо потянула ее руку к себе, заставляя ее сделать шаг внутрь гримерки. Дверь захлопнулась. – Или помочь мне провалиться? Амели смотрела ей прямо в глаза, и Жизель видела в них не безумие, а холодную, расчетливую ярость. – Вы сумасшедшая! Отпустите меня! – ее шепот стал громким, пронзительным. – Сумасшедшая? – Амели усмехнулась, и этот звук был страшнее любого крика. – Нет, дорогая. Я просто не из тех, кто позволяет себя травить. И тут она действовала. Мозг отключился. Остался только чистый импульс. Она все еще держала ее руку с флаконом. Резким, коротким движением она повернула ее кисть к ее же лицу. – Давай попробуем твое волшебное зелье, – прошипела Амели. – На себе. Раз уж ты так уверена в его пользе. Ужас, настоящий, животный ужас, исказил черты Жизель. Она замотала головой, пытаясь вырваться, но Амели была сильнее. Другой рукой она схватила ее за волосы у затылка, жестко, безжалостно, зафиксировав ее голову. – Открой рот, – приказала Амели, и в ее голосе не было места для неповиновения. Жизель сжала губы. Амели приставила горлышко флакона к ее губам. – Я сказала, открой. Она сопротивлялась, они боролись в тишине. Амели чувствовала, как тело Жизель бьется в мелкой дрожи. И тогда она изменила тактику. Она отпустила ее волосы, и прежде чем та успела опомниться, ее свободная рука со всей силы врезалась балерине в солнечное сплетение. Это был не красивый удар из балета. Это был удар, которому ее научила жизнь в грязных переулках. Короткий, жесткий, лишающий дыхания. Жизель ахнула, ее тело согнулось пополам, рот непроизвольно открылся в беззвучном крике. Этого было достаточно. Амели опрокинула флакон ей в глотку. Та захлебнулась, закашлялась, пытаясь выплюнуть жидкость, но большая часть ушла внутрь. Она отшатнулась от Амели, упав на колени, давясь и хрипя, ее изящные руки впились в горло. Темная жидкость стекала по ее подбородку на дорогое платье. Амели стояла над ней, тяжело дыша, глядя на это жалкое зрелище. Ярость медленно отступала, оставляя после себя ледяную, кристальную пустоту. Она не чувствовала ни триумфа, ни сожаления. Только усталую констатацию факта. – Вот и хорошо, – произнесла она тихо. – Теперь ты знаешь, каково это. Когда в тебя вливают какую-то дрянь без твоего согласия. Жизель подняла на нее взгляд, полный ненависти и страха. Ее лицо начало краснеть. – Надеюсь, это просто слабительное. Или рвотное. Если нет… что ж, тебе придется объяснять врачам, откуда у тебя ожог пищевода. Думаю, твоя карьера балерины от этого не выиграет — Пожала Амели плечами, отходя к раковине, чтобы вымыть руки. Она говорила это спокойно, почти отстраненно, и от этого ее слова звучали еще ужаснее. Жизель поняла. Поняла, что Амели не блефует. Что она готова была пойти до конца. Та попыталась встать, ее ноги подкосились, и она снова рухнула на пол, продолжая давиться. – Убирайся, – сказала Амели, не глядя на нее. – Пока я не передумала и не решила проверить, что будет, если вылить тебе это дерьмо в глаза. Жизель, спотыкаясь, поднялась и, не разбирая дороги, бросилась к двери. Она дергала ручку, не в силах с первого раза открыть ее, наконец выскочила в коридор. Ее торопливые, спотыкающиеся шаги затихли вдалеке. Амели осталась одна. Тишина в гримерке снова сгустилась, но теперь она была иной. Насыщенной только что произошедшим. Она подошла к флакону, валявшемуся на полу, подняла его, вылила остатки жидкости в раковину и сполоснула ее водой. Затем открыла окно, впуская холодный ночной воздух. Потом она подошла к зеркалу. Ее отражение было бледным, но спокойным. Волосы растрепались, на щеке – маленькая царапина. Она смотрела на себя и не видела в своих глазах ни сожаления, ни ужаса. Она видела ту же самую девушку, что и всегда. Она не чувствовала себя сильной. Она чувствовала себя… чистой. Как будто гнойник прорвало. Вся накопленная за эти недели фальшь, напряжение, страх быть слабой – все это выплеснулось в том коротком, яростном взрыве, и от части она была благодарна Жизель за то, что она предоставила ей возможность сорваться на ней. Она села на диван и взяла в руки партитуру. Пальцы не дрожали. Она знала, что, возможно, только что совершила нечто ужасное. Что Жизель может пойти к дирекции. Могут быть последствия. Но в тот момент ей было плевать. Примерно через несколько минут в дверь снова постучали. На этот раз осторожно. Амели вздохнула. – Войди, Сесиль. Та вошла, неся два стакана с молоком и медом. Ее лицо было озабоченным. – Я встретила в коридоре мадемуазель Жизель… она бежала, плакала и… и у нее было красное лицо. Она на меня даже не посмотрела. Это… это не из-за меня? Амели посмотрела на ее испуганное личико и вдруг почувствовала приступ странной нежности. – Нет, Сесиль, – сказала она, принимая от нее стакан. Теплое молоко обожгло ладони. – Это не из-за тебя. Это между мной и ею. И вопрос решен. Она посмотрела на Амели с немым вопросом, но спросить не осмелилась. Она увидела царапину на щеке, но промолчала. – Вы… вы готовы к завтрашнему дню? – спросила она вместо этого, садясь на край дивана. – Нет, – честно ответила Амели, отпивая молоко. – Но я выйду на сцену. И что будет, то будет. – У вас все получится, – она сказала это с такой непоколебимой верой, что Амели стало почти смешно. – Я буду за кулисами. Я буду болеть за вас. Амели кивнула. Они сидели в тишине, она – с партитурой, Сесиль – со своим молоком.