Часть 5

Шквал аплодисментов все еще звучал у нее в ушах, даже когда тяжелый бархатный занавес окончательно скрыл сцену от тысяч глаз. Гулкий, оглушительный гром, смешанный с криками «Браво!». И он был обращен к ней. Вернее, к тому, что вырвалось из нее сегодня на подмостках. Амели стояла в полумраке кулис, прислонившись горящим виском к прохладной кирпичной стене, и пыталась отдышаться. Ладони мелко дрожали, в мышцах ног играли струны от напряжения, но внутри бушевало ликующее, огненное вихревое чувство. Получилось. Она не пела Маргариту – она была ею. Оскорбленной, преданной, сходящей с ума от горя и ярости. И публика, эта избалованная парижская масса, почувствовала эту подлинность. Они рукоплескали не идеальной технике, а сырой, неприкрытой эмоции, боли, вывернутой наизнанку. Ее окружили. Хлопали по плечу, жали руки, директора сияли, как новенькие луидоры. Маэстро Валентин молча пожал ей руку, и в его сухих, умных глазах она прочла не лесть, а редкое для него уважение. Гримерку, когда она наконец добралась до нее, завалили цветами. Корзины, букеты, венки… Комната напоминала оранжерею после урагана. Воздух стоял густой и приторно-сладкий от ароматов роз, сирени, дешевого табака с дорогими духами. Амели скинула невыносимо тесные, натершие ноги туфли Маргариты и упала на потертый диванчик, закрыв глаза. Она позволяла адреналину медленно отступать, сменяясь глухой, приятной усталостью, разливавшейся по телу теплой волной. Получилось. Черт возьми, у нее получилось. Без того леденящего, постороннего присутствия, что вело ее на репетициях. Сегодня на сцене была только она. И этого оказалось достаточно. Она лежала так несколько минут, просто дыша, вслушиваясь в затихающий за стенами гул зрительного зала, в торопливые шаги рабочих сцены, в далекие, ликующие возгласы кордебалета. Потом сил хватило, чтобы сесть и окинуть взглядом это цветочное безумие. И именно тогда ее взгляд упал на него. Он лежал на самом краю туалетного столика, почти скрытый пышным, безвкусным букетом от какого-то банкира. Один-единственный цветок. Алая, почти черная в полумраке комнаты роза. Идеальная, бархатистая, распустившаяся ровно настолько, чтобы демонстрировать свою сдержанную красоту, но не настолько, чтобы осыпаться. Она была перевязана вокруг стебля узкой, шелковой черной лентой, завязанной в безупречный, изящный бант. Он не был похож на другие цветы. В нем не было ни торжественной вычурности, ни бездушной формальности. В нем была...тишина. Он словно впитал в себя всю суету комнаты и отвечал на нее безмолвным, совершенным контрастом. Любопытство заставило ее встать. Она прошла сквозь ароматный лес подаренных букетов, задевая подолом платья за оберточную бумагу. Рука сама потянулась. Стебель был холодным и гладким, без единой колючки, будто их все тщательно срезали. Шелк ленты скользил между пальцев. В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ворвалась Сесиль. Ее лицо сияло, глаза блестели от восторга. – Амели! Ты была великолепна! Просто невероятно! Я плакала, клянусь! В третьем акте, когда ты… – ее речь оборвалась на полуслове. Ее взгляд упал на розу в руках Амели. Весь свет, все возбуждение мгновенно смылись с ее лица, оставив лишь мертвенную бледность. Губы приоткрылись от неподдельного ужаса. – Нет… – выдохнула она, будто увидела скорпиона. Она ринулась вперед, ее рука резко взметнулась, чтобы вырвать цветок. –Отдай! Отдай это сейчас же! Амели инстинктивно отпрянула, подняв руку с розой высоко над головой. Ее движение было не агрессивным, а скорее озорным, как у ребенка, защищающего найденное сокровище. – Эй, полегче! – рассмеялась она. Паника подруги казалась ей смешной и несоразмерной. После всего, что случилось сегодня, один-единственный цветок вызывал такую реакцию? – Что с тобой? Это просто роза. Самая красивая, кстати, из всех, что мне подарили. Смотри, какая! – Ты не понимаешь! – голос Сесиль срывался на визг. Она прыгала, пытаясь дотянуться до цветка, но Амели была выше. – Это же ОН! Его знак! Отдай! – Чей знак? – Амели покрутила розу перед ее носом, наслаждаясь густым, пряным, опьяняющим ароматом. – От тайного поклонника? Ну наконец-то! А я уж думала, моему обаянию поддаются только директора и старики-критики. – Это не шутки, Амели! – слезы брызнули из глаз Сесиль. – Это он так… отмечает. Так он выбирает. Все, кто получал такую розу после дебюта… они… они потом уходили. Исчезали! Пожалуйста, выбрось ее! Амели перестала крутить цветок и опустила руку, но не отдала его. Она смотрела на перекошенное страхом лицо Сесиль, и ее веселье понемногу угасало, сменяясь легким раздражением. – Ну и что? – пожала она плечами. – Пусть отмечает. Пусть выбирает. Меня уже пытались травить зельями, ты не забыла? Одна роза, даже самая зловещая, меня не испугает. – Но он не человек! – прошептала Сесиль, обхватив себя за плечи, будто от внезапного холода. – Он Призрак! Он вездесущ! Он… – Он что, ядовитые шипы вкрутил? – Амели снова поднесла розу к лицу, преувеличенно глубоко вдохнув. – Пахнет прекрасно. И выглядит дорого. Если это знак внимания, то куда более изысканный, чем крики «Браво» из зала. Она повернулась к столу, отодвинула пышный букет и поставила розу в высокую, узкую хрустальную вазу, где та оказалась в гордом одиночестве. На фоне всей этой цветочной мишуры она смотрелась как королева среди придворных. – Вот, – сказала Амели, удовлетворенно окинув взглядом композицию. – Теперь у меня есть личный фанат. С хорошим вкусом. Сесиль смотрела на нее, словно та сошла с ума. Ее страх был таким искренним, таким всепоглощающим, что Амели на секунду стало не по себе. Но тут же она вспомнила белую пустоту падения, ледяной ветер и ту женщину. После всего этого бледный призрак, раздающий розы, вызывал у нее не страх, а скорее… любопытство. – Успокойся, Сесиль, – сказала она уже более мягко. – Никто меня никуда не унесет. Я не собираюсь исчезать. И уж тем более из-за цветка. Теперь, – она обернулась к подруге, с улыбкой складывая руки на груди, – ты расскажешь мне все сплетни из зала. Кто был? Кто с кем? И что там этот старый граф опять лорнировал балерин? Она намеренно перевела разговор на легкие, бытовые темы, заставляя мозг Сесиль переключиться с парализующего ужаса на привычную болтовню. Та сначала нехотно, потом все оживленнее начала рассказывать, кто из знати был в ложе, как прима-балерина с ревности чуть не порвала сетку на декорациях. Амели кивала, поддакивала, расчесывая пальцами спутанные после грима волосы. Но краем глаза она все смотрела на ту розу. Она стояла в вазе, темно-алая, молчаливая и прекрасная. --- Жизнь в Опере вошла в новое, напряженное русло. Премьера прошла с оглушительным успехом, и имя Амели Делон теперь было у всех на устах. Ее несовершенный, но пронзительный голос, ее манера проживать каждую ноту на сцене стали ее визитной карточкой. Критики писали о «новом, сыром бриллианте, чья сила в отсутствии шлифовки». Дни ее были заполнены до отказа. Они начинались рано, с тусклым парижским рассветом, пробивавшимся сквозь высокое пыльное окно ее маленькой комнаты. Первым делом – чашка черного кофе, горького и крепкого, и обязательные упражнения. Потом быстрый завтрак – круассан, яблоко. Утренние репетиции были адом и раем одновременно. Зал пуст, только дежурный свет и скрипучие стулья в партере. Оркестранты, недовольно покрякивая, настраивали инструменты. Дирижер, маэстро Валентин, был требовательным и немногословным. Он мог десять раз остановить один и тот же такт, заставляя повторять его снова и снова, пока не добивался нужного звучания. Амели ценила это. Он не льстил, а работал, и его замечания были точны, как скальпель. «Слишком резко, мадемуазель Делон. Это лирическое отступление, а не вызов на дуэль. Представьте, что вы говорите со звездами, а они очень-очень далеко». Она закрывала глаза, пыталась представить, и звук менялся, становился легче, воздушнее. После репетиций – обед в театральной столовой, шумной и душной. Длинные деревянные столы, гомон голосов, звон посуды. Запах тушеной капусты, жареного мяса и дешевого вина. Здесь сидели все – от статистов и рабочих сцены до кордебалета и хористов. Амели обычно присоединялась к Сесиль и паре других хористок. Обсуждали планы на вечер, сплетничали о примах, делились трудностями партий. Иногда к их столу подсаживался молодой скрипач оркестра, Жан-Люк, застенчиво улыбающийся и постоянно роняющий вилку. Амели подшучивала над ним, и все смеялись. В эти моменты она чувствовала себя просто одной из многих, частью братства, живущего ради сцены. Днем – индивидуальные уроки с маэстро Валентином или работа над партией в одиночестве. Она могла часами сидеть в своей гримерке, теперь уже постоянной, небольшой, но уютной, разучивая новые партии или шлифуя старые. Комната стала ее убежищем. На стене висела афиша ее дебюта, на туалетном столике в беспорядке лежали гримировальные принадлежности, ноты, перья, чернила. И в хрустальной вазе все еще стоял засохший стебель той самой алой розы. Амели не выбрасывала его. Это был ее талисман. Напоминание. Гримерка была ее частным миром, куда она возвращалась после спектаклей, уставшая, но окрыленная. Здесь Сесиль помогала ей снимать сложный грим и тяжелые сценические платья, здесь они пили по вечерам шоколад, принесенный в маленьком медном кофейнике, и делились впечатлениями от дня. Здесь, среди привычного хаоса, и появлялись знаки. Впервые это случилось через неделю после премьеры. Амели вернулась после изнурительной репетиции новой партии, над которой билась весь день. Она скинула платье, собираясь переодеться, и ее взгляд упал на туалетный столик. Среди разбросанных нотных листов и баночек с кремом лежал одинокий лист бумаги. Не официальный бланк из канцелярии, а плотная, желтоватая бумага ручного отлива. На нем не было ни адресата, ни подписи. Амели медленно подошла и взяла его. Почерк был незнакомым – угловатым, резким. Это были не стихи и не признание. Это был разбор ее сегодняшней репетиции. «Ария "Le Roi de Thulé". Такт 24. Вы берете дыхание на полтакта раньше, разрушая фразу. Дышите здесь.* Каденция перед кульминацией.Вы тянете ноту си-бемоль, но ваш тембр грубеет от напряжения. Сконцентрируйтесь на опоре, представьте звук, идущий из макушки, а не из гортани.* Финальная фраза"Et son treste regard faisait frémir les cieux". Вы поете это с гневом. Маргарита в этот момент не гневается. Она сломлена. Отчаяние должно быть тихим. Шепотом. И оттого в десять раз страшнее». Амели перечитала записку еще раз. И еще. Внутри нее не поднялась знакомая волна ярости от критики. Не было и страха от осознания, что за ней наблюдали так пристально, так… профессионально. Вместо этого ее охватило странное, холодное спокойствие. Она прекрасно знала каждую из указанных ошибок. Она сама чувствовала, что дыхание сбивается, что голос дребезжит на пределе, что эмоция идет не из глубины образа, а из ее собственного, кипящего внутри котла обид. Но она не знала, как это исправить. А здесь ей не просто указали на промахи. Здесь предложили решения. Конкретные, техничные, бесстрастные. Это был урок. Суровый, безэмоциональный, но урок. В этот момент дверь открылась, и в комнату впорхнула Сесиль с двумя чашками в руках. – Амели, ты не представляешь, что сегодня… – она замолкла, увидев листок в руке подруги. Ее лицо вытянулось. – О, нет… Опять? Что на этот раз? Угрозы? Предупреждения? Амели повернула к ней лицо. На ее губах играла легкая, задумчивая улыбка. – Успокойся. Никаких угроз. – Она протянула листок Сесиль. – Профессиональная рецензия. И, надо признать, куда более полезная, чем все панегирики в газетах. Сесиль осторожно, как опальную змею, взяла бумагу. Ее брови поползли вверх от изумления. – Но… это же… Он написал? – Похоже на то, – Амели взяла свою чашку и сделала глоток. – И знаешь, он на сто процентов прав насчет той каденции. Я сегодня чуть голос не сорвала. Она снова взяла записку и внимательно изучила почерк. В этих резких, уверенных линиях сквозила нечеловеческая точность и абсолютная власть над предметом. Это восхищало. И бросало вызов. Следующие несколько дней Амели провела, пытаясь применить на практике эти советы. Она работала над дыханием, над подачей, над нюансами. И это сработало. На следующей репетиции маэстро Валентин даже одобрительно хмыкнул, когда она чисто и легко взяла ту самую злополучную ноту си-бемоль. Через неделю на столике снова лежал листок. Снова разбор, но уже другого произведения. Снова безупречно точные, безжалостные замечания. И снова — готовая инструкция к исправлению. Так завелась странная, немая переписка. Амели никогда не отвечала. Она просто читала, анализировала и впитывала. Иногда она с чувством легкой иронии замечала в темноте бельэтажа, в той самой всегда закрытой ложе №5, едва уловимую тень, неподвижную и внимательную. Она не пугалась. Она чувствовала себя… под наблюдением строгого наставника. Ее голос, и без того эмоционально заряженный, начал обретать технический блеск. Сырая сила стала облекаться в изящную форму. Были и совсем обыденные дни, не отмеченные ни триумфами, ни таинственными посланиями. Дни, когда голос не слушался, когда ноты путались в голове, когда критики в газетах находили, к чему придраться. Однажды утром Амели проснулась с жуткой болью в горле – начало простуды. Паника, холодная и липкая, подкатила к горлу. Пропустить спектакль? Невозможно. Она пила горячий липовый чай с медом, делала ингаляции над паром от вареной картошки, закутавшись в плед, как в кокон. Вечером она вышла на сцену, каждую ноту пропуская через сито боли и страха сорваться. Получилось, но едва. После спектакля она еле держалась на ногах. В гримерке ее ждала не записка, а маленькая аптекарская склянка из темного стекла, аккуратно поставленная рядом с вазой. Ни этикетки, ни пояснений. Амели осторожно открыла ее. Внутри была густая, янтарного цвета жидкость с терпким, травяным ароматом. Она капнула немного в чай. На вкус – горьковато-медовое, с послевкусием шалфея и чего-то незнакомого. На следующее утро боль в горле почти утихла, осталась лишь легкая охриплость. Она так и не узнала, что это было. Но склянку спрятала в шкатулку. Она начинала привыкать к этому незримому участию. Оно не было навязчивым. Оно было… заботливым. В своей странной, призрачной манере. И это задевало ее где-то очень глубоко, в том месте, где таилась вечная тоска по опоре, по защите, по тому, кто увидит не только ее взрывной темперамент, но и уязвимость, и усталость.