Часть 6

Гермиона проснулась от странного ощущения, не от суеты города за окном и не от привычного чувства тяжести на душе. Рассветные лучи солнца робко пробивались сквозь тюль, окрашивая комнату в мягкие, персиковые тона. И первое, что она сделала, это потянулась к телефону, лежавшему на полу рядом с диваном. Экран осветился, и ее сердце сделало тихий кувырок. С незнакомого номера, глубокой ночью, пришло сообщение. Неизвестный: Есть вероятность, что одна обворожительная женщина решила надо мной подшутить, и я сейчас пишу на номер какой-нибудь пригородной пиццерии. Но если все же это вы, Гермиона, то я желаю вам доброй ночи. Она не смогла сдержать смущенную улыбку, которая тронула уголки ее губ. Пальцы потянулись к экрану. Я: Доброе утро. Какую пиццу желаете на завтрак? Ответ пришел через пару минут. Неизвестный: Я бы предпочел на завтрак кое-что другое. И следом, еще одно сообщение, от которого у нее перехватило дыхание и щеки залились румянцем. Неизвестный: Кажется, засыпать с вашим привкусом на губах может войти у меня в привычку, от которой мне не захочется отказываться. Она улыбнулась уже во весь рот, по-девичьи прикусив губу. Это было опасно, безумно и так сладко, что кружилась голова. Я: Вы хотели заполучить мой номер телефона, чтобы писать мне непристойности? Неизвестный: В том числе. Но еще затем, чтобы позвать вас прогуляться с Борисом. Он скучает. Ее сердце радостно екнуло. Прогулка. Что-то простое, нормальное. И вместе с ним. Я: Что ж, не могу отказать в прогулке хорошему мальчику. Неизвестный: Это вы сейчас про Бориса или про меня? Она рассмеялась вслух, звонко и искренне, чего с ней не случалось, по ощущениям, целую вечность. Я: Сами догадайтесь :) Неизвестный: Придется разузнать это лично. Заеду за вами через час? — Что тебя так веселит с утра пораньше? — голос Джима прозвучал хрипло, сонно и раздраженно. Он стоял в проеме, прислонившись к косяку, от него разило перегаром, потом и несвежей одеждой. Гермиона медленно подняла на него взгляд. И впервые не стала сразу отводить глаза, пряча свое отвращение. Она позволила ему увидеть его и всю ту брезгливость, что копилась годами и наконец вырвалась на поверхность. Он поморщился, почувствовав этот взгляд. — Что? — буркнул он, его налитые кровью глаза сузились. — Ничего, Джим, — ответила она, и голос ее звучал ровно, холодно, без привычных ноток оправдания или страха. А потом она решила, что пора. Пора перестать жалеть не только себя, но и его. Жалость унижала их обоих. — Просто выглядишь как бомж с помойки. Тебе самому от себя не противно? Он опешил. Его отупевшее с похмелья лицо обезьяньи скривилось от непонимания и нарастающего возмущения. Он, похоже, не верил своим ушам. — Ты… ты… Ты в себе вообще? — выдавил он, заикаясь от ярости. Гермиона почувствовала, как внутри что-то расправляется, как крепнет стальной стержень в спине. — А ты? Ты в себе, Джим? — парировала она, не повышая тона. — Пропиваешь и пронюхиваешь все, что можно, приходишь домой еле держась на ногах... Он перебил ее, его голос зазвенел от неподдельной, искренней уверенности в своей правоте. — Я делаю в свое свободное время все, что захочу! Я заработал на это! Кровью и потом! Здоровье положил на эту компанию, и я заслужил херов отдых! — Жаль, — холодно отрезала она, поднимаясь с дивана и смотря на него сверху вниз, — что наши с тобой понятия об отдыхе последние годы кардинально отличаются. Она видела, как его лицо багровеет, как сжимаются кулаки. Но ей было уже все равно. Она развернулась и пошла в ванную комнату, оставляя его одного в его злобном и беспомощном ступоре. Осознавая, что ей, на самом деле, уже даже не жаль. Единственное, о чем она действительно сожалела в эту секунду, это что заставила ждать свой ответ того, кто писал ей о своем желании засыпать с ее вкусом на губах. Больше не медля, Гермиона ответила Драко, и начала собираться на совместную прогулку. Когда она вышла из ванной, в квартире царила гробовая тишина. Джим исчез, оставив после себя лишь тяжелый шлейф алкоголя. Гермиона ощутила облегчение. Она надела простые леггинсы и объемную толстовку, в которой чувствовала себя не миссис Маклей или финансовым директором крупной компании, а просто Гермионой. Той, кем и хотела быть рядом с Драко. Собрав волосы в небрежный пучок, она вышла из дома, оставив за спиной ненавистную пустоту пентхауса. Едва она открыла калитку жилого комплекса, как к тротуару бесшумно подкатил черный Mercedes GLS. Он выглядел как хищник, замерший в засаде. Передняя водительская дверь открылась, и из машины вышел он. Драко был одет во все черное — простые спортивные штаны и футболка, которые, однако, сидели на его атлетичном теле с безупречной, дорогой простотой. Ткань обтягивала рельеф мышц на плечах и груди, и Гермиона невольно задержала на нем взгляд, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. Он окинул ее медленным, оценивающим взглядом — от растрепанных прядей у лица до кроссовок на ногах. В его глазах читалось не просто одобрение, а голодное удовлетворение, словно он смотрел на долгожданный десерт, который вот-вот собирался попробовать. Она подошла ближе, пытаясь скрыть дрожь в коленях под маской безразличия. — Мистер Малфой. Он взял ее руку, не для рукопожатия, а с какой-то старомодной, почти рыцарской грацией, и поднес к губам. Его поцелуй на костяшках пальцев был нежным, но кожа под его прикосновением вспыхнула, словно от ожога. По ее телу пробежал разряд электричества. — Здравствуйте, Гермиона, — произнес он, и ее имя из его уст звучало как самая непристойная ласка. — Позволите? — он обогнул машину и открыл ей пассажирскую дверь. Она кивнула, чувствуя себя немного глупо от этой непривычной галантности, и проскользила на кожаном сиденье. Она сразу же столкнулась нос к носу с Борисом, который с нетерпением вилял хвостом на заднем сиденье, его большие глаза сияли от радости. — О, привет, красавец! — ее лицо озарила неподдельная улыбка. Она потянулась к нему, почесав за ухом. — Кто у нас тут такой хороший мальчик? Кто такой довольный, хороший мальчик? Тебя везут гулять, да? Борис радостно гавкнул в ответ и лизнул ее ладонь шершавым языком, заставляя ее рассмеяться. Драко устроился за рулем, наблюдая за ними. На его губах играла мягкая, почти невидимая улыбка. — Вы ему нравитесь, — констатировал он, заводя двигатель. Рев мотора был низким и мощным. — Он мне тоже, — ответила Гермиона, не отрывая рук от собачьей шерсти. Он тронулся с места, ловко лавируя в утреннем потоке машин. На одном из светофоров он остановился и повернулся к ней, откинувшись на кожаном кресле. Его бледные глаза изучали ее лицо с хищным интересом. — А что скажете насчет его хозяина? — спросил он, и в его голосе снова зазвучали те самые игривые нотки. Гермиона почувствовала, как жар заливает ее щеки. Она отвела взгляд в окно, на пешеходов, спешащих по своим делам. — Скажу, что его хозяину стоит смотреть не на меня, а на дорогу, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — У нас зеленый. Драко усмехнулся, низко, одобрительно, как будто она только что блестяще сдала какой-то экзамен. Он лениво тронулся с места, одним пальцем покручивая руль. — Рядом с вами это не так-то легко, — бросил он, и его слова повисли в воздухе машины, густые и сладкие, как мед. Гермиона упрямо уставилась в окно, но в глазах у нее танцевали искорки, а на губах никак не хотела исчезать та самая смущенная улыбка. — Так куда мы едем? — спросила она, наконец нарушив комфортное молчание. Он бросил на нее быстрый, искрящийся взгляд. — Хм, а вы ведь даже и не поинтересовались заранее, куда. Как же ваши слова о маньяках? — Кажется, — сказала она, глядя на его профиль, — мы с вами уже пересекли ту черту, когда являлись просто незнакомцами. Он не ответил сразу. Минуту они ехали в тишине, прерываемой лишь сопением Бориса с заднего сиденья. На следующем светофоре он плавно остановился, повернулся к ней и наклонился так близко, что она почувствовала тепло его кожи. — Мне интересно, — прошептал он, и его голос стал низким, интимным, предназначенным только для нее, — в какой же момент для вас это произошло, Гермиона? Его лицо было в сантиметрах от ее. Бледные глаза, казалось, видели все ее тайные мысли. — Может быть, когда мой язык… — он начал, и его взгляд скользнул к ее губам. Она не дала ему договорить. Инстинктивно, стремительно, она подняла руку и прикрыла его рот ладонью. — Прекратите, — выдохнула она, и в ее голосе прозвучала и мольба, и слабый протест. Он замер на секунду, его глаза расширились от удивления, а затем в них вспыхнуло настоящее веселье. Он не отстранился. Вместо этого он поцеловал ее ладонь прямо в центр. Губы его были мягкими и теплыми. Гермиона отдернула руку, как от огня, чувствуя, как по всему телу пробежал слабый ток. Он же с невозмутимым видом повернулся обратно к рулю. — Ладно, — сказал он, трогаясь с места, — мне просто очень нравится видеть, как вы краснеете. — Любите издеваться? — бросила она беззлобно, все еще чувствуя жар его поцелуя на коже. — Нет, Гермиона, — его голос снова стал серьезным, почти нежным. — Все дело просто в вашем невероятном очаровании в такие моменты. — И вот вы снова… — начала она, закатывая глаза, но не в силах скрыть улыбку. — Мне перестать? — спросил он мягко, но с вызовом. Она помолчала несколько секунд, глядя на его руку, уверенно лежащую на руле. — Нет, — наконец выдохнула она, и это слово прозвучало как капитуляция. Его довольная улыбка могла осветить собой весь квартал. В то время как ее горящие щеки, казалось, могли растопить пару айсбергов. Через некоторое время он вспомнил начало их разговора. — Так вам интересно, куда мы едем? — Ой! Да, да, мне интересно, — вспомнила она, будто вынырнув из глубины своих мыслей. — В Уиллоу-Лэйк. Она смотрела на него с поражением. — В смысле? Заповедник Уиллоу-Лэйк? — Именно, — кивнул он, не глядя на нее, но явно наслаждаясь ее реакцией. — Вы же сказали, что хотите выгулять Бориса. Я думала, мы просто едем в какой-то парк у нас на районе, а не в чертов заповедник за городом! — Но Борис его обожает, — парировал он, и на его губах играла та самая хитрая улыбка. — Вы… хитрый лис! — вырвалось у нее, и в голосе звучало возмущение, но без тени настоящей злости. — Гермиона, — его тон волшебным образом стал успокаивающим, обволакивающим. — Я хочу провести с вами не обрывки минут, а весь день. Но мы будем от города всего в получасе езды и вернемся в любой момент, когда вы мне скажете. — Даже если скажу вам повернуть прямо сейчас? — спросила она, поднимая бровь. — Да, — ответил он без тени сомнения. Она выдержала паузу, наблюдая за его реакцией. — Тогда поворачивайте. Он тяжело, почти театрально вздохнул, посмотрел в зеркало заднего вида и начал перестраиваться в крайний ряд, чтобы развернуться. Его движения были четкими и решительными. Он и правда собирался ее послушаться. Они проехали так минуту в напряженном молчании. Гермиона смотрела на его сконцентрированный профиль, на то, как он ищет место для разворота, и сердце ее неожиданно сжалось от чего-то теплого и щемящего. — Ладно, — сдалась она, и в ее голосе прозвучало озорство. — Я просто вас проверяла. Поехали в ваш заповедник. Он цокнул языком, и довольная, широкая улыбка снова озарила его лицо. Он плавно вернулся на основную полосу. — Кто еще из нас лис? Гермиона не ответила. Она просто смотрела на его улыбку, такую искреннюю и такую невероятно притягательную, и никак не могла оторвать взгляда. Машина плавно остановилась на грунтовой парковке, утопающей в зелени. Воздух, напоенный запахом хвои, влажной земли и цветущих полевых трав, мгновенно наполнил салон. Гермиона потянулась к ручке двери, но его жест остановил ее. Его пальцы легли на ее запястье, ненадолго задерживаясь там. Он вышел, обошел капот и распахнул ей дверь. Она ступила на мягкую землю, чувствуя, как кроссовки утопают в траве. — Осторожнее, мистер Малфой, — сказала она, поднимая на него глаза, в которых играли солнечные зайчики, — я ведь могу к этому и привыкнуть. — Отлично, — он улыбнулся, и в его взгляде читалось нечто большее, чем просто удовольствие. — На то и расчет. Он открыл заднюю дверь, и Борис, фыркая от нетерпения, выпрыгнул наружу, тут же пустившись в исследование ближайшего куста. Они двинулись по узкой тропинке, уходящей вглубь леса. Свет пробивался сквозь кружевную листву, отбрасывая на землю движущиеся узоры. — Вы знали, что здесь можно встретить лосей и оленей? — спросил он, его голос звучал приглушенно в этом зеленом царстве тишины. Гермиона с восторгом оглядывалась по сторонам, вдыхая полной грудью. Деревья, небо, пение птиц, все это было глотком свободы после стеклянных стен ее офиса и пентхауса. — В детстве папа водил меня в лес на охоту, — призналась она, не думая. Он остановился и с искренним удивлением посмотрел на нее. — Вы умеете обращаться с оружием? — Вас это так удивляет? — она кокетливо подняла бровь. Он шагнул ближе, и его голос стал низким, томным, наполненным новым интересом. — Вы, в целом, полны сюрпризов, Гермиона. Она смущенно отвела взгляд, наблюдая, как Борис с азартом гоняется за стрекозой. Она улыбалась, глядя на пса. А Драко улыбался, глядя на нее. Они шли дальше, неспешно, разговаривая ни о чем и обо всем сразу. О кино, о путешествиях, о глупых случаях из детства. Гермиона не могла вспомнить дня, когда бы она так много смеялась, так легко краснела и чувствовала себя… живой. Этот мужчина был как ураган, сносящий все ее барьеры, но в его центре было на удивление спокойно и безопасно. И в какой-то момент, глядя на его профиль, на то, как он щурится на солнце, как мягко и искренне улыбается ее словам, она поймала себя на мысли, что безумно хочет его коснуться. Не ждать его следующего дерзкого шага, не поддаваться его натиску, а самой стать инициатором. Прильнуть к нему, почувствовать тепло его кожи сквозь тонкую ткань футболки, вновь узнать вкус его губ, но на своих условиях. Это желание накатило с такой острой, физической силой, что у нее перехватило дыхание. Оно было сильнее страха, сильнее условностей, сильнее голоса разума, который шептал о последствиях. Она больше не могла сопротивляться. Тропинка вывела их на небольшую поляну, скрытую от посторонних глаз кольцом старых кедров. Борис увлекся погоней за белкой и скрылся в кустах. Наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и их собственным дыханием. Гермиона остановилась. Драко сделал еще шаг и обернулся к ней, вопросительно подняв бровь. И она сделала это. Она сократила расстояние между ними в два быстрых шага, поднялась на цыпочки, схватила его за лицо руками и притянула к себе, сливаясь с ним в поцелуе. В нем была вся накопившаяся тоска, все подавленное желание, вся ярость на саму себя за годы бездействия. Она чувствовала, как он на мгновение замер от неожиданности, его тело напряглось. Но затем его руки обвили ее талию, прижимая к себе с такой силой, что у нее закружилась голова. Его ответ был немедленным, жадным, властным. Он мгновенно перехватил контроль, и она не сопротивлялась. Она тонула в нем, в этом поцелуе, в этом ощущении, что наконец-то делает то, что хочет, а не то, что должна. Когда они наконец оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкоснулись. Он тяжело дышал, его потемневшие глаза смотрели на нее с немым вопросом и восхищением. — Что-то случилось? — прошептал он, его губы скользнули по ее щеке к уху. — Да, — выдохнула она, запуская пальцы в его волосы и прижимаясь к нему еще теснее. — Я просто… очень хотела это сделать. Его губы перемещались на ее шею, плечи, щеки, оставляя на коже следы жгучих, коротких поцелуев, каждый из которых был словно маленькая клятва, обет, который он давал ее телу. Он вернулся к ее губам с новой силой, а его руки опустились на ее задницу, сжимая ее властно, почти грубо, и прижимая ее к себе так близко, что она почувствовала каждый жесткий изгиб его тела. От неожиданности и накатившей волны страсти она выдохнула ему прямо в рот, и этот звук, смесь стона и хныканья, казалось, лишь подлил масла в огонь. Он оторвался от ее губ, тихо, сдавленно выругавшись, но не отпуская ее из своих объятий. Напряжение между ними искрилось, как живое существо. Она чувствовала его твердый, напряженный член через тонкую ткань штанов. — Я знал, что мне нельзя вас касаться, пока мы здесь, — прошептал он, его дыхание было тяжелым и прерывистым. — Почему? — выдохнула она, уже зная ответ, чувствуя его всем своим существом, но желая услышать это из его уст, заставить его признаться в своей слабости. Он понял это, и на его губах появилась та самая, хитрая, понимающая улыбка. — Потому что от вас невозможно оторваться, невозможно сопротивляться, вы… блять, Гермиона… Его слова оборвались, и он снова напал на ее губы, одновременно прижав ее спиной к шершавой коре ближайшего дерева. Его поцелуй был похож на поглощение, и она отвечала ему с той же дикостью, выпуская на свободу все, что годами копилось внутри. Его рука скользнула под ее худи, и его теплые пальцы коснулись обнаженной талии, заставив ее вздрогнуть. Затем они двинулись выше, нашли ее грудь сквозь тонкую ткань топа и сжали ее с такой лаской, что у нее потемнело в глазах. Она задыхалась. От его поцелуев, от его прикосновений, от пустоты внутри, которая требовала, умоляла быть заполненной им, и только им. В этот момент ей было плевать, где они, плевать, что их могут обнаружить. Они находились в дальней части леса под густым деревом, и ей этого было достаточно, чтобы сорвать последний барьер между ними. Ее пальцы сами потянулись к его паху, жаждая прикосновения, жаждая власти над ним, которую он так уверенно имел над ней. Ее рука опустилась на эту твердую, внушительную выпуклость. Он резко вздохнул, и его бедра непроизвольно двинулись навстречу ее ладони. — Гермиона… не искушайте… — его голос звучал хрипло, почти как мольба, но в его глазах читалась готовность принять любое ее искушение. В ответ она лишь сильнее сжала его через ткань, чувствуя, как он пульсирует у нее в руке, а затем ее пальцы принялись развязывать шнуровку на его штанах. Движения ее были смелыми и решительными. Он усмехнулся, низко, с одобрением, и его дыхание стало прерывистым. — Сумасшедшая женщина… Ее пальцы обхватили его горячую, твердую плоть, проводя по всей длине от основания к головке. От ее прикосновения он издал низкий, животный рык, и его пальцы впились в ее бедра. Он одним резким движением стянул с нее леггинсы вместе с нижним бельем, подхватил ее за бедра и приподнял, прижимая к дереву. Он провел своим членом по ее мокрой, готовой для него дырочке, собирая ее сок, и затем, без лишних прелюдий, резко и глубоко вошел в нее. Гермиона заглушила громкий стон, впившись зубами в мышцу его плеча, чувствуя, как ее тело разрывается на части от этого внезапного, грубого и абсолютного заполнения. Они двигались в яростном, неистовом ритме, в котором было больше чувств, что она когда-либо испытывала в жизни. Дерево царапало ей спину, его зубы впивались в ее шею, ее ногти оставляли следы на его спине. Это было животно и грязно. И это было именно то, что ей было нужно. Его большой палец опустился на ее клитор, и она кончила с тихим, сдавленным криком, ее тело содрогнулось в мощных спазмах вокруг него. И почти сразу же, с ее именем на губах, он последовал за ней, кончая ей на живот. Когда спазм отпустил, они остались стоять, прислонившись к дереву, тяжело дыша. Ее ноги подкашивались, но он держал ее, не давая упасть. Эти чувства, эти ощущения были настолько новы, настолько переполняющими, что она не знала, куда себя деть. Ей хотелось и плакать, и смеяться одновременно. Грудь сжималась от нахлынувших эмоций. Ей казалось, она задохнется от этого коктейля. Тогда она не выдержала. Она не могла больше молчать. — Вы проникаете мне куда-то под кожу, — прошептала она, ее голос дрожал, и она не могла его контролировать, — и делаете это слишком быстро. Я… я не знаю, смогу ли я когда-либо от этого отказаться. Вы…ты… Он сцеловывал каждое ее предложение с какой-то почти благоговейной лаской, словно вкушая каждый слог, сорвавшийся с ее губ, как самый сладкий нектар. — Ты уже у меня под кожей, — прорычал он в ее губы, его голос был низким и властным. — Засела как вирус, от которого не существует противоядия. И если ты думаешь, что я отступлю, то ты сильно ошибаешься. Он отстранился, чтобы посмотреть ей в глаза, и его взгляд был серьезным, почти жестоким в своей определенности. — Я сделаю тебя своей, и мне никто не помешает, — прошептал он, и его слова были похожи на приговор и на обещание одновременно. По ее щекам прокатились горькие слезы. Слезы слабости, облегчения, страха и невероятного, всепоглощающего влечения. Он склонился и принялся целовать их, одну за другой, вбирая своими губами соленую влагу. Когда дыхание выровнялось, из ее глаз перестали течь слёзы, а их сердца перестали колотиться с безумной частотой, они в комфортном молчании привели себя в порядок . Одежда была помята, волосы растрепаны, а на коже оставались следы их страсти: отпечатки зубов, царапины от коры, легкие синяки. Тишину нарушил азартный лай Бориса, все еще гонявшего какую-то несчастную белку по стволу старого дуба. — Борис, ко мне, — скомандовал Драко, и его голос, обычно такой уверенный и насмешливый, прозвучал слегка охрипло. Пес, фыркнув от нежелания прекращать погоню, все же послушно подбежал, виляя хвостом и тычась мокрым носом в их руки. Гермиона опустилась на корточки, чтобы почесать его за ухом, и стараясь унять дрожь в коленях. — Какие команды он знает? — спросила она, чтобы разрядить напряжение, все еще витавшее в воздухе густым, сладким маревом. Драко посмотрел на нее, и в его глазах мелькнула искорка, но теперь в ней было что-то новое, мягкое, почти нежное. — Ну что, сынок, — он обратился к псу, — покажем Гермионе, на что ты способен? Он скомандовал несколько простых, но эффектных трюков и команд. Борис выполнял их с видимым удовольствием, гордо вглядываясь в своего хозяина. Драко вручил ему лакомство с лицом такого безгранично довольного и гордого отца, что у Гермионы невольно защемило сердце. В этом властном, непростом мужчине таилась такая глубокая нежность к своему питомцу, и это открывало в нем новую, неизведанную грань. Они двинулись дальше по тропинке, и в какой-то момент его рука нашла ее. Не с требованием, а с простой, почти обыденной уверенностью. Словно он делал это каждый день. Его пальцы переплелись с ее, крепко, надежно, как будто так и должно было быть. Гермиона не сопротивлялась. Она позволила своей ладони раствориться в его, чувствуя, как по ее руке разливается тепло. Она приблизилась и легонько, почти невесомо поцеловала его в плечо, в то место, где ткань футболки прикрывала следы ее зубов. В ответ он наклонился и коснулся губами ее макушки. Этот жест был таким простым, таким интимным и таким неожиданно домашним, что у нее снова выступили слезы на глазах, но на этот раз от чего-то светлого и щемящего. Она чувствовала себя по-настоящему счастливой. Такой тихой, чистой, безмятежной радости, от которой кружилась голова и перехватывало дыхание, она не испытывала, кажется, никогда. Солнце грело ее лицо, его рука была твердой и надежной в ее руке, а где-то впереди весело бежал Борис, помахивая хвостом. И именно от этой ослепительной, совершенной ясности и счастья на душе стало вдруг муторно и страшно. Потому что она знала… так не бывает. Так не бывает с ней. Это мираж, прекрасный и обманчивый, который вот-вот рассеется, оставив после себя лишь горький привкус и еще большую пустоту, чем была прежде. Она сжала его руку чуть сильнее, словно пытаясь удержать этот миг, зная, что он неизбежно ускользнет сквозь пальцы.