1.2. До падения Сигансины. Десятка

      В руках сестры был торт.       Но по выражению лица, с которым она пробиралась к ней, расталкивая локтями людей, Нора сразу поняла: ждать тёплых поздравлений не стоит. Марта наклонилась к ней чуть ближе и, не отрывая взгляда от Аниты, протянула:       — Тебе хана.       Нора усмехнулась, хотя весело ей не было.       — Ты передумала? — резко спросила Анита, когда выросла перед ней, заслоняя солнце. На миг показалось, что даже звуки вокруг стихли, сдаваясь перед напором сестры.       — Нет.       — Тогда — с, возможно, последним днём рождения! — Она почти бросила коробку с тортом Норе в руки, и та еле успела её поймать.       Анита села рядом на низкое каменное ограждение, нахохлившись, как птица на холоде. Прядь золотых волос, переливающаяся на солнце, упала ей на лицо. Нора потянулась и заправила её Аните за ухо.       — Спасибо, — она примирительно чмокнула сестру в щёку. — И не с последним. Хватит меня хоронить. Не зря же я в десятке лучших.       — Ты там буквально десятая, — напомнила Марта, отклоняясь назад, чтобы поймать взгляд Аниты. — Я пыталась. Извини.       — Мама всегда говорила, что она упёртая как баран.       — Эй! — Нора махнула рукой перед их лицами, возмущаясь. — Я здесь вообще-то! И у меня день рождения! Можно без осуждений хотя бы сегодня?       — Сегодня последний день, когда есть смысл их озвучить. — Анита посмотрела на неё из-под нахмуренных бровей и кивнула на коробку. — Медовик. Коржи пекла до ночи, надеюсь, успели пропитаться.       — Спасибо. — Нора улыбнулась, глядя в недовольные, но всё равно красивые для неё глаза сестры. — А у нас есть зефир. Хочешь?       — Ого! — удивилась Анита, выпрямляясь. — Где достала?       — Выиграла в ставке. — Нора достала из сумки крупный зефир. Каждую спиральную половинку она разломала на три части и протянула девушкам. — У тебя же есть для меня хорошая новость? — обратилась она к сестре.       — Понятное дело. — Её бровь приподнялась и, откусив свежий зефир, она хмыкнула. — Я поступила. Первая в списке.       — Не то что твоё «десятая», — с набитым ртом сказала Марта, ухмыльнувшись.       — Когда я поступала в университет, тоже была первой, — напомнила Нора и легко пнула Марту по голени.       Солнце последнего весеннего дня нещадно пекло им в макушки.       Рыночная площадь шумела людьми и бойкой торговлей. Из ближайшей лавки пахло первой клубникой, чуть подбродившей на солнце, и свежей зеленью.       Рядом кто-то с утра рассыпал зерно, и голуби теперь выклёвывали его из глубоких швов плитки. За ними охотились дети, с криком и раскинутыми руками вбегая в птичью стаю. Голуби взлетали, хлопали крыльями, но вскоре возвращались, и Марта, фыркая, называла их глупыми.       Женщины проходили туда-сюда с корзинами, переговаривались, спорили о ценах и домашних делах. Мужчины, не занятые работой, втолковывали что-то друг другу, тасовали карты; другие торопили жён и детей, пересчитывая монеты на ладони.       У входа в таверну уже потягивали пиво солдаты Гарнизона — чересчур румяные и весёлые для утра.       Тут и там мелькали коричневые куртки с эмблемой Кадетского корпуса.       Вечером они будут выбирать. А пока — свободное время.       Пожалуй, свободное от всего.       Зефир был в меру сладким, свежим и таял во рту. Феликс ныл, когда расплачивался, и Нора пообещала ему кусок торта, который принесёт сестра. До её прихода они с Мартой съели смородиновый, с Анитой разделили вишнёво-грушевый. Последний, яблочно-мятный, Нора оставила про запас.       — Кто-то из ваших идёт в Разведкорпус? — спросила Анита, облизывая кончики пальцев в сахарной пудре.       — Точно четверо, — ответила Нора. — Надеюсь, Мари не взбредёт в голову идти вслед за Эрдом...       — Брось, она на УПМ каждый раз на бок заваливается. Странно, что вообще доучилась. — Марта фыркнула, забросила в рот последний кусочек и отряхнула руки. — Да и Эрд, если они вчера всё-таки выяснили отношения, её не пустит. Я надеюсь.       — Они же подростки, — пожала плечами Нора, выпрямляя ноги и глядя на носки сапог. — Сама знаешь, пойти друг за другом в огонь...       — Ты не подросток, а прёшь в самое пекло, — перебила Марта.       Нора закатила глаза и, опершись руками на каменное ограждение, запрокинула голову.       Небо было чистым, без единого облачка, и только чайки кружили высоко, чуя запах жареного мяса.       И вдруг раздался звон колокола — глухой и мерный, катящийся по городу с жёлтой башни часовни. На первое мгновение все стихли, подняв головы. Через выкрашенную в белое арку виднелся тёмный металлический бок колокола и тонкие руки человека, тянущего верёвку.       бом! бом! бом!       Ровно двенадцать раз. Словно отмерили не полдень, а оставшееся время человечества.       — Мне пора. — Марта поднялась, отряхнула брюки и в сотый раз за утро заправила за ухо чёлку. — Мама уже должна была проехать блокпост. Анита, желаю хорошей учёбы!       — Спасибо! — Анита искренне улыбнулась. — А тебе — удачного распределения.       Марта кивнула. Ветер снова бросил волосы ей в лицо.       — Тебе бы подстричься, — заметила Нора.       — Кто бы говорил, — хмыкнула Марта, приподняв бровь. — Хотя, если ты когда-нибудь обрежешь свои волосы, произойдёт крах твоей личности.       Сёстры одновременно усмехнулись.       Марта ушла, растворяясь в толпе одинаковых форменных курток и брюк. Анита ещё мгновение смотрела ей вслед, а потом, вздохнув, обернулась к сестре.       — Никакого шанса тебя переубедить?       — Никакого.       — Ну ладно.       Она полезла в сумку и достала три толстые книги. Страницы пожелтели, из переплётов местами торчали тонкие нити, но обложки были новыми, яркими. Анита разложила их на коленях. Нора наклонилась, пробегая взглядом по названиям.       — Ты их все читала?       — Да.       — Отлично. Я подобрала примерно по количеству страниц — с виду не отличишь. На форзаце, — Анита раскрыла одну книгу и показала едва заметные столбики, выведенные аккуратным почерком, — заметки: что и на какой странице происходит. На случай, если кто-то спросит, чтобы рот не разевала, как рыба.       — Лестное сравнение, солнышко, — хмыкнула Нора, бережно складывая книги в свою сумку. — Я запомню.       Она достала оттуда тонкое длинное издание и протянула сестре.        — А это тебе. Небось, без практики половину уже забыла.       Анита взяла книгу и прижала её к груди. Густые тёмные брови сошлись на переносице, уголки губ опустились.       — Я не рискну брать это в университет. Там куда больше любопытных, чем в гимназии.       Нора кивнула, прикусив губу. Они росли — и шагов для осторожности с каждым годом становилось всё больше. Или с каждым их решением?       — Правильно. Риск того не стоит. Читай у тёти на выходных.       — А сама-то о риске подумала? Это же Разведкорпус. У этих людей нюх на тайны.       — Поэтому мы и используем обложки. — Нора улыбнулась, стараясь подбодрить, но заметила, как пальцы сестры ещё крепче сжали книгу. — Я занимаюсь только по ночам, в столовой, когда никого нет. Не переживай. Всё, как и раньше, будет хорошо.       Анита поёжилась, словно от холода, и опустила глаза.       — Надеюсь. Не хотелось бы повторения... всего этого. Теперь мы взрослее. Спуска нам не будет.       — Анита, эй! — Нора бережно обхватила её за плечи и наклонилась, стараясь поймать её взгляд. — Я этого не допущу, слышишь?       В голубых глазах Аниты дрогнула печаль, и Нора почувствовала, как внутри всё сжалось — будто по сердцу прошёл нож. Младшая сестра — уже такая взрослая, слишком старающаяся ею быть. Сколько сил стоило ей сохранить лицо, когда Нора сказала, что не передумала? Сколько — чтобы не выдать себя сейчас: не расплакаться, не взмолиться, не удержать?       Нора притянула Аниту ближе и уткнулась носом в её тёплую макушку. Уголки книги больно впились в грудь.       — Я рада, что ты у меня есть. И по случаю моего дня рождения и хорошей погоды предлагаю взять клубники и пойти к реке.       Анита быстро прошлась прохладным носом по её ключице и тихо спросила:       — Деньги-то у тебя есть?       — Штук на десять хватит.

***

      Река колыхалась в своём русле, и небо разбивалось о неё, распадаясь краской и солнцем на воде. Вдалеке плескались дети — визжали, смеялись и гонялись друг за другом по берегу. Девочка постарше следила за ними и собирала цветы, вплетая их в пышный венок.       Анита, подобрав полы красной юбки, устроилась на пологом склоне, рядом уложила сумки и коробку с тортом. А Нора спустилась к реке — помыть ягоды.       У самой кромки, среди луговой травы и цветов, она сделала глубокий вдох. Пахло землёй, разнотравьем и рекой. Ветер качал воду и стебли, застревал в волосах, гладил лицо, шею и руки.       Время растворялось в тепле и безмятежности. Норе хотелось лечь у берега, свернуться калачиком и закрыть глаза.       Анита сидела с задумчивым видом, устремив взгляд на лес за рекой. Высокие ромашки и колокольчики доставали ей до плеч, солнце переливалось золотом в волосах, и сейчас она была похожа на дриаду из старых сказок — волшебную девочку из другого мира.       — Какая ты у меня красивая, — тихо сказала Нора, присаживаясь рядом и протягивая ей ягоды.       — Ты тоже, — Анита улыбнулась и, попробовав клубнику, прикрыла глаза от удовольствия. — Сладкая какая…       Вдруг она встрепенулась.       — Кстати! — Анита полезла в сумку, достала что-то, сложенное в небольшой квадрат, и отдала Норе. — Подарок. От тёти.       Это оказалась кофта — небесно-голубая, с длинными рукавами, мягкая на ощупь и облегающая по фасону.       — Сказала, что, когда ты носишь этот цвет, глаза у тебя голубые, а не мышиные, — вдогонку добавила Анита.       — Ужасно, — усмехнулась Нора, качая головой. — Но цвет красивый. Как рассветное небо.       — Достала со своей чистотой генов. — Анита вздохнула, выбросила хвостик от клубники и взяла ещё одну ягоду. — Глупость это всё.       — И это ты ещё в неё с мамой пошла, — подхватила Нора. Она убрала подарок к себе и тоже взяла клубнику. — Как я выдержала с ней пять лет — понятия не имею.       Анита вскинула голову, рассматривая небо.       — Вот встречу на лекциях прекрасного кареглазого брюнета и выйду за него замуж, — сказала она. — И рожу ему точно таких же детей.       — А как же «соблюдать чистоту генов»?       — Скажу ей, что я неряха.       Нора рассмеялась.       Красный сок стекал по её пальцам, пачкал рукав белой рубашки и куртки, но сегодня это не имело значения — вечером всё равно выдадут новую форму.       — Посмотри, какая ты стала злюка, Анита.       Анита замерла. Клубника почти оказалась во рту, но застыла в воздухе. Через секунду она опустила руку и повернулась к сестре — лицо покраснело, брови сошлись на переносице.       — Знаешь, что она сказала передать тебе? Как поздравила?       — Мне всё равно, — безмятежно пожала плечами Нора. — И тебе должно быть.       Но Анита горела изнутри — гневом и обидой за старшую сестру.       — «Скажи, пусть ищет голубоглазого блондина, чтобы перекрыть отцовский «серый» ген», — передразнила она тётю. — Всё, что её волнует, это какой цвет глаз и волос будет у твоих детей. Она вообще нормальная?       Нора спокойно вдохнула и выдохнула свежий, пахнущий лугом и рекой воздух. Солнечный свет зацепился за её глаза, делая их голубыми, словно кусочек неба, забытый между ресницами.       Анита кипела. Нора же свою бурю давно пережила. Дом тёти не стал домом, а сама она — родственницей, к которой тянулось бы сердце.       Значит, так тому и быть.       — Тоже, что ли, какого-нибудь брюнета поискать…       Тихий и спокойный тон сестры вызвал в юной Аните новую волну негодования, перемешанного с горечью. В уголках голубых глаз проступили слёзы.       — Ты заслуживаешь другого отношения! — воскликнула она, взяла Нору за плечи и резко повернула к себе. — Посмотри на себя! Твои волосы, кудри, глаза… — Её взгляд бегал по лицу Норы. — Ты красавица!       Нора на мгновение замерла. Затем отложила ягоды и притянула к себе сестру, прижимаясь щекой к тёплой золотой макушке. Хотелось забрать всю её обиду и печаль — но она могла лишь быть рядом.       —А папа? Разве он заслужил?.. — голос Аниты сорвался. Слёзы впитывались в форменную куртку, и Нора запрокинула голову, чтобы не расплакаться самой. — Он всё для нас делал, он…       Перед глазами всплыло лицо отца — улыбающееся, обрамлённое солнечным светом. Нора погладила сестру по спине и прошептала:       — Лучший папа в мире. Она просто ничего не знает.       Ласточки и стрижи с писком скользили в воздухе, играя с ветром. Дети и девушка с венком уже ушли, и сёстры остались одни. У Норы было чувство, что никого в мире больше не существует: только она, Анита и птицы в небе.       Голова Аниты покоилась у неё на коленях, и они молчали, бродя по закоулкам личной памяти и чувств.       — Я часто думаю... — Анита смотрела на небо, а Нора пропускала сквозь пальцы её волосы. — Папа ведь хотел, чтобы мы учились. Привозил книги, занимался с нами, разрешал не помогать по дому и в саду, если мы читали. Какого будущего он для нас хотел? Чтобы оно прошло здесь или...       Послышался плеск — будто из воды вынырнула рыба, желая подслушать их разговор. Нора рассеянно взглянула на блестящую поверхность реки и тихо ответила:       — Возможно, я сумею найти ответ за стенами.       — Неужели после всего тебе не страшно?       Нора повернула голову на юг. Окольцовывая всё и пряча от мира, возвышалась каменная, неприступная стена Роза.       — Страшно. Поэтому я не могу сидеть здесь.       Анита приподнялась и серьёзно, по-взрослому, посмотрела ей в глаза.       — Ты словно стремишься в место, которого нет.       Нора слабо улыбнулась и прошептала:       — Или его просто предстоит найти.

***

      Кадетский корпус, в котором ещё вчера теплилась жизнь, опустел.       Ветер гулял по тренировочным полигонам, остывали кровати и скамьи, стены забывали гул голосов. Девяносто девятый кадетский набор оставил свой отпечаток — и готовился стать воспоминанием.       На праздничный торт Нора позвала ребят в амбар. Марта и Моблит принесли два чайника травяного чая, Эрд и Гюнтер выпросили на кухне чашки, ложки и тарелки, поклявшись всё помыть. Нора же, пока все не собрались, защищала медовик от Феликса — и потом с улыбкой наблюдала, как отражается на его лице неподдельный восторг при виде румяных коржей в креме.       — Вкусноти-ища! — протянул он, наконец уплетая медовик за обе щеки. — Я женюсь на Аните! Стану полковником, буду возвращаться домой — а там такой торт!       Марта не глядя отвесила ему подзатыльник, и Феликс едва не поперхнулся. Он хотел было огрызнуться, но, увидев её грозный взгляд, понял: в вопросе женитьбы на чужих сёстрах лучше держать язык за зубами.       — У неё и правда талант, — заметил Эрд. — Может работать в пекарне.       — Анита поступила в университет, — с гордостью сообщила Нора. — Выпечка — это увлечение.       — Правда? Столичный? — оживился Моблит, едва не пролив чай.       Нора кивнула. Марта, отодвигая пустую тарелку, фыркнула:       — Хоть кто-то из вашей семьи воспользуется блестящими мозгами по назначению.       Эрд и Феликс расхохотались. Нора толкнула её плечом, но Марта даже бровью не повела.       — Нора будет в исследовательском отряде, — заступился за неё Моблит. — Там тоже можно многого добиться.       — Если раньше её не сожрут, — отмахнулась Марта. Но задержала на Моблите напряжённый взгляд.       Эрд широко улыбнулся и, облокотившись на тюк сена позади себя, добавил:       — Вот так и начинаются тёрки между Разведкорпусом и Гарнизоном.       — Ну всё, хватит, — осадил его Гюнтер. — У Норы вообще-то день рождения.       — Я знаю, что нужно! Тост! — оживился Феликс. Он манерно поправил ворот рубашки и поднялся на ноги. — Нора Волчек, желаю тебе не быть сожранной до пенсии, быстро продвигаться по службе и каждый год кормить нас этим потрясающим тортом!       — Лёгких тренировок и сильных рук, — поднял кружку Эрд. — Нам с тобой предстоит много рукопашных.       Моблит улыбнулся, тоже поднял чашку и пожелал:       — Пусть мир будет интересным и как можно менее опасным, а теории находят подтверждение.       Гюнтер, чуть смутившись, сказал:       — Пусть твои выборы принесут тебе счастье.       Нора сжимала в дрожащих пальцах свою чашку и едва не заплакала — она не ждала от ребят такого. Да, они хорошо относились друг к другу, поддерживали на тренировках, но сейчас…       Переполненная тёплыми чувствами, будто снова оказалась в кругу семьи, она прошептала:       — Спасибо вам, ребята.       Марта, сидевшая рядом, приобняла её за плечо и подняла свою чашку:       — А я желаю не только Норе, но и вам всем: оставайтесь живыми.       — Да будет так! Ура! — крикнул Феликс и чокнулся с Мартой.       Остальные тоже потянулись к ним с весёлым «ура!». От стука чашек горячий чай проливался на руки, но никто этого не замечал. Лёгкое счастье момента захватило их, прогоняя тяжёлые мысли и переживания. До самого вечера они болтали о мелочах, подшучивали друг над другом и вспоминали пролетевшие кадетские годы. И, когда пришло время вернуть посуду и идти на построение, они поднялись, но замерли в нерешительности. Совсем юные, уже выбравшие непростые судьбы и взвалившие на себя ноши, тяжёлые даже для взрослых, они смотрели друг на друга с улыбками, за которыми прятались смирение и тихая грусть.       Когда они выйдут отсюда, всё закончится. И начнётся одновременно.       — Отнеси на кухню, — Марта протянула Феликсу чайники и, опережая протест, добавила: — Последний раз я тобой командую, так что марш!       Феликс показал ей язык и, театрально вздохнув, вышел. Гюнтер и Эрд, ещё раз поздравив Нору и поблагодарив за торт, отправились следом с посудой в руках. Моблит переступил с ноги на ногу, оглядывая ряды полок и шкафов, и уточнил:       — Увидимся на построении?       Нора улыбнулась и подколола его:       — Да. Главное — не разевай рот, когда покажется Ханджи Зое.       Моблит кивнул и покраснел — но перед тем, как выскользнуть за дверь, бросил короткий взгляд на Марту. Её чёрные брови на мгновение нахмурились, но она сразу же вернула лицу спокойное выражение и посмотрела на Нору.       — До построения ещё минут пять. Пойдём подышим.       Они свернули за угол от главного корпуса. Марта, заправив за ухо чёлку, глубоко вдохнула и подняла взгляд на темнеющее небо. Нора молча остановилась в шаге от неё, зная, что Марте нужно собраться с мыслями.       — Странно… будто холодает, — наконец, сказала она.       — Ночи могут быть холодными, — тихо ответила Нора. — Лето только начинается.       Марта плавно повернула к ней голову.       — У меня есть для тебя подарок.       Перед помостом уже собирались кадеты, переговариваясь друг с другом; инструкторы расположились у стен немыми зрителями. Пели птицы — звонко и жизнерадостно, будто в этом дне не было ни драмы, ни печали. Природа оживала и расцветала, продолжая свой вечный цикл.       Марта запустила руку в карман и, достав оттуда что-то небольшое, протянула Норе. На её ладони лежала керамическая ракушка — закрученная, чуть приплюснутая, покрытая нежной бело-голубой глазурью. Воздух в груди Норы сжался, собирая её тело в узел. Не дыша, она подняла на Марту влажные глаза.       — Сара слепила по моим словам. Правда, я понятия не имею, правильно ли запомнила её из твоей книжки. И цвета я не знала… но, если она лежит в воде, голубой вроде бы подходит.       Нора молчала — но уже дышала. Поверхностно и несмело, словно этот дар мог подхватить и унести ветер.       — Ты говорила, у тебя была такая дома. — Марта взяла её руку, вложила ракушку в ладонь и накрыла своей. — А я хочу сказать, что мой дом теперь — это ты. Где бы мы ни были, я буду рядом. Всегда.       — Марта...       — Если бы не брат и мама, я пошла бы с тобой. Прости, что не могу.       Нора порывисто обняла её, задыхаясь от слёз и чувств, сжимая в пальцах ракушку и в руках — Марту. Они стояли, вцепившись друг в друга, и прервать это казалось величайшей глупостью. Нора вдруг остро ощутила цену этого мгновения — и ту боль, с которой они столкнутся, когда придётся отпустить друг друга.       — Прости, что я тоже не могу пойти с тобой, — прошептала Нора, зажмурившись. — Ты тоже мой дом, Марта. И моя сила.       Со стороны конюшни донёсся топот лошадей, а от здания — глухой голос Шадиса:       — Разведкорпус уже здесь! Все на площадку!       Марта на секунду прижалась к Норе ещё сильнее и резко отпустила её, делая шаг назад. Она всхлипнула, вытерла слёзы и буркнула:       — Вечно они всё портят.       Нора дрожащей рукой провела по мокрым щекам, запрокинула голову, пару раз моргнула — и спрятала ракушку в нагрудный карман.       — Пойдём, — она взяла Марту за руку. — И ты всё верно запомнила. Получилась как настоящая.

***

      — Я там зачем нужен?       — Посветишь лицом перед новобранцами, — с лёгкой усмешкой ответила Ханджи, поправляя одежду. — Привлечёшь кого-нибудь. Может быть.       С прямой осанкой, уверенный и спокойный, впереди шёл Эрвин. После удачной агитации в северном Кадетском корпусе, где на редкость много выпускников выбрали Разведкорпус, уголки его губ хранили едва заметную, почти потаённую улыбку. Услышав реплику, он взглянул на Леви через плечо.       — В этом году ты набираешь отряд, Леви. Присмотрись — вдруг заметишь кого-то сейчас.       — Кого? — Тонкая чёрная бровь приподнялась в скепсисе. — Детей в форме?       — Именно поэтому тебе никогда не доверят речь перед новобранцами, — хмыкнула Ханджи. — Людей надо вдохновлять, а не унижать. А ты умеешь делать только последнее.       Леви в ответ фыркнул, но ничего не сказал.       Возле помоста выстроился южный выпуск Кадетского корпуса. Офицеры остановились сбоку, пропуская Эрвина в центр. Леви хотел встать за высоким Миком, но тот, едва заметно усмехнувшись, сделал шаг назад. Леви одарил его тяжёлым взглядом исподлобья, но встал спереди.       «Сговорились, что ли?» — выругался он про себя, скрещивая руки на груди.       Десятки юношей и девушек. Закалённые тренировками и дисциплиной — и всё равно абсолютно не готовые. Наивные к миру, судьбе и самим себе. Но стоило Эрвину заговорить, и все взгляды потянулись к нему: выверенному, доблестному, будто он всю жизнь был Командующим. Он умел убеждать — даже в том, чтобы отдать жизнь ради цели, только мерцающей где-то на горизонте.       Леви раздражённо выдохнул и цепким взглядом скользнул по первому ряду.       Десятка лучших: трое девушек, семеро парней. В центре — два высоких, смотрят на Эрвина с щенячьим восторгом. Точно метят в Разведкорпус. Трое в начале линии — скептичные, но внимательные. Чуть дальше парень и девушка слушают из долга: пойдут в Военную полицию. За ними — высокий, крепкий мальчишка с совсем уж детским лицом. Глаза горят, Эрвину чуть ли не в рот заглядывает.       Леви сжал челюсти. Такие обычно умирают на первой же экспедиции — а их матери потом бьются в истерике у ног тех, кто сообщает им эту новость.       У его ног это тоже было.       Леви прищурился, посмотрел дальше. Ещё один парень: глуповатый на вид, но сильный — одна шея чего стоит. Мышцы даже отсюда видно.       А в самом конце…       Он невольно представил этот ворох кудрей в чистом помещении — и его передёрнуло. Волосы тут, там… на одежде, в еде…       Леви уже почти отвёл брезгливый взгляд, но вдруг зацепился за лицо: неожиданно взрослое и спокойное, хотя слова Эрвина её явно трогали. Позади стояла высокая темноволосая девушка — и та смотрела на Командующего с такой горькой яростью, будто готова была задушить его голыми руками.       В голове у Леви сложилась цепочка эмоций и взглядов. Он чуть прищурился — и в этот момент Ханджи легонько пихнула его в бок.       — Там девочки в третьем ряду в тебе дыру прожгли.       — Надо же, — мрачно отозвался Леви и перевёл взгляд на профиль Эрвина.       Но Ханджи не собиралась оставлять его в покое. Тихо, но с долей игривости, она поинтересовалась:       — А на кого смотрел ты в том тёмном углу?       — На тёмный угол.       Ханджи вытянула шею в ту сторону — и на её движение неожиданно отреагировал тот самый парень с детским лицом. Его глаза просияли.       — Которая из? — не унималась Ханджи, продолжая вглядываться в толпу. Вдруг её взгляд загорелся азартом. — Дай угадаю: с длинными волосами, да? Уже представляешь, как каждый день будешь подметать? Я права?       — Заткнись.       — Заткнитесь оба, — процедил Мик позади них, скрещивая руки на груди. — Совещание будет после.       Тишина наступила резко. Воздух будто встряхнуло перед тем, как голос Эрвина пронзил его:       — Решайте сами.       Леви, Ханджи и Мик одновременно взглянули на кадетские ряды.       В сгущающейся ночи свет факелов пятнами ложился на молодые лица и почти скрывал тех, кто стоял сзади. Одни смотрели с решимостью, другие — с уважением, третьи — со страхом и сомнением. У кого-то дрожали колени и бегали глаза, кто-то был совершенно спокоен, а кто-то держался так самоуверенно, будто только что вышел из королевской залы.       Но прошло несколько мгновений — и толпа начала редеть.       Леви снова зацепился взглядом за девушку в конце первого ряда. Она обернулась к своей темноволосой подруге и улыбнулась ей — мягко, но с надломом. Леви видел, как они переплели пальцы; как темноволосая поджала дрожащие губы, глядя на неё с отчаянной мольбой в глазах.       «Да иди уже с ней», — подумал Леви, склонив голову набок. Но он уже понял, чем закончится эта молчаливая драма.       Темноволосая девушка тоже улыбнулась — и отпустила руку подруги. Когда она разворачивалась, чтобы уйти, на её щеках блестели слёзы. Та, что осталась, судорожно вздохнула, но, выпрямившись, снова посмотрела на Эрвина — и эмоции на её лице улеглись. Леви заметил, как вспыхнули её глаза. Так смотрят те, кто долго ждал своего часа.       И голос-гром Командующего рассёк опустевшую площадку, разделяя жизни оставшихся на «до» и «после»:       — Те, кто готов идти за правдой, кто готов пожертвовать собой ради человечества, — отдадим свои сердца!       Кулаки взлетели к груди. Хлёсткое, уверенное «отдадим свои сердца!» — и ночной мрак неожиданно поглотил небо.       В городе зазвенел колокол. Глухо и мерно, словно шаги великана. Звук докатился до Кадетского корпуса вибрацией, от которой у Леви кольнуло в груди.       бом! бом! бом!       — Не могу поверить… — прошептала Ханджи.       Леви повернулся к ней и увидел, как лихорадочно искрятся её глаза и медленно, почти благоговейно поднимаются вверх уголки губ.       — Четверо с севера и шестеро здесь... Десятка. Эрвин агитировал десятку лучших новобранцев в Разведкорпус!       Леви посмотрел на Эрвина.       В глазах Командующего Разведкорпуса плясали отблески факелов — и в этих огнях отражались двадцать восемь новобранцев.