Profugo corde

Serva profugo corde

***

Пусто. Темно. Холодно. Её мир разрушился дважды: смерть, встреча, потеря. Мир, в котором она потеряла слишком много, собрала себя по крупицам, выстроила новую жизнь на развалинах судьбы, оборвался от глотка воды. Она сама приняла погибель из чужих рук. Девушка брела по пустом пространству, как ей казалось, смерти. Вокруг не было ничего. Она рвано озиралась по сторонам в надежде, что все-таки есть Бог, про которого ей рассказывали, что есть высшая сила, свет. Но, вглядываясь в темноту, она лишь сильнее утопала в глубинах отчаяния. Даже другой мир не хотел принимать её душу. Не ад, не рай, не чистилище - ничего. Она была нигде. Несмелые робкие шаги отзывались болью по всему телу. Словно это место твердило: «Остановись. Тебе больше некуда идти. Останься». Но упрямый внутренний стержень заставлял двигаться дальше, превозмогая боль и страх. Впервые за несколько месяцев именно чувство страха не останавливало. Оно стало её двигательной силой. Раз есть страх, значит, есть и что-то еще. Что-то, что не позволило её сердцу остановиться, что-то, что продолжало бороться за неё. Ноги застревали, прилипали к неизвестной поверхности, их затягивало в черную трясину. Темнота стала осязаемой. Пространство, словно ощущая сопротивление, начало давить. Маленькая муха барахталась в огромной невидимой паутине, отчаянно борясь за жизнь. Одри двигалась несмело, выставив руку вперед, надеясь нащупать что-то кроме мглы неизвестности, настоящее. Но у этой реальности были свои планы на на хрупкий образ, который старался бороться. Ладони оценщицы уперлись в прозрачную холодную стену. Она осмотрелась — ничего. Дальше было идти некуда, лишь развернуться, но незримый купол накрыл её со всех сторон, вынуждая сдаться. Она сделала круг вокруг себя, стуча по стене. Глухой звук удара эхом колотился в висках. – Хитрая лиса… Хотела сбежать? - до омерзения знакомый голос неприятно резал слух. Одри вглядывалась в темноту за стеклянной завесой, пока не послышалась новая фраза, обители ямы взывали к ней: – Я так хотел твоей смерти, с момента рождения. Обида на отца взыграла с новой силой, хотелось спрятаться от него, как в детстве. Чтобы он никогда не пришел, никогда не нашел, навсегда перестал учить её ложным истинам. – Ты должна была быть с нами - перед глазами всплыли образы людей из церкви, что так рьяно жаждали её смерти, жаждали её крови на алтаре. Вспомнились их протянутые руки к ручьям алой жидкости жертв. Голоса перебивали друг друга, сливаясь в хриплое, но громкое жужжание: – По твоей вине мы здесь. – Теперь ты одна. – Ты не приняла дар избавления! – Дар избавления! – Дар избавления! – Дар избавления! – Дар! – Дар! Одри опустилась на колени, закрывая уши ладонями. Её крик застрял комом в горле. На фоне окутывающего хора, она потеряла свой собственный голос. Изуродованные тени сторонников её отца приобретали и теряли очертания. Семья, которая должна была защищать, биться за неё, отвернулась много лет назад. Но от чего же так больно? – Тебе больно? - глухой женский голос пробился сквозь оглушающий хор. – Пойдем со мной, не бойся. Оценщица готова была поклясться, что кто-то ласково коснулся её плеча. Она повернула взгляд в бок: – Мама… - тихие буквы непроизвольно сорвались с её уст. Женский родной образ обращался к ней напрямую, а не кричал наперебой в какофонии других тонов. Мать смотрела на девушку, как и всегда: слегка горделиво, холодно, но с едва уловимым шлейфом материнской нежности: – Я пришла за тобой. Перестань бороться - женщина потянула руку к груди Одри. От её конечностей веяло мертвецким холодом, веяло смертью. Веяло разрухой. Застеленные слезами глаза расширились, девушка отшатнулась от протянутой к ней кисти: – Прочь! - закричала она, слившись спиной со стеной стеклянного короба: – Прочь! Прочь! Прочь! Одри свернулась на корточках, прижимая колени к груди, защищая то, что так тонко связывало её с жизнью. – Глу-па-я - взревела мать, резко наклонив голову вбок. Черты её лица исказились. Только что человеческое лицо приобрело впалые пустые глазницы, кожа иссохла, жилы, по котором когда-то текла жизнь, стали похожи на леску, за которую очень умело дергает кукловод: – Глу – Па – Я – ГЛУ-ПА-Я - тени хором рычали слоги, заполняя собой замкнутое пространство, затуманивая хрупкое сознание. Тьма густым смогом сгущалась вокруг неё. Все окрасилось в черный, как при огромном лесном пожаре. Горечь воздушной субстанции оседала в горле, отнимая возможность ровно дышать. Голосовые связки завязывались в узел, а тело продолжало проваливаться в густую жидкость, похожую на деготь. Силы стремительно покидали. Ей не за что было сражаться, не за что было держаться. Эта лживая правда въелась подкорку мозга за считанные секунды её внутреннего сопротивления. А голоса выли, рычали, кряхтели. Еще чуть-чуть и они загребут её в свои мерзкие лапы небытия. С мертвым холодным хором, что отзывался грузным ужасом внутри, резко контрастировал иной. Мужской, бархатный, раскатистый. Тот, которому хотелось верить, за котором хотелось идти: – Хочу ошибаться и справлять ошибки… – Что? - в недоумении Одри прищурилась, стараясь вслушаться в единственный важный голос. – Я уже говорил тебе, и повторю вновь, я останусь здесь, с тобой… Это был его голос. Их разговор. Один из самых важных разговоров, где он снова отвернулся от всего своего, положив это «все» к её ногам: – Мы уедем из «Астреи», и я состарюсь вместе с тобой… – … Верь мне, иди за мной. Одри сидела на коленях, её бедра и вытянутые руки уже по локоть погрязли в черноте этого места. Она всматривалась в свое отражение в темной субстанции. Голову разразила одна единственная громкая фраза: «Когда темное примет светлое, а светлое – темное, случится должное». Пусть весь мир горит, пусть небеса содрогнулись, пусть в ней увидели угрозу. Направляющим лучом её судьбы стал ребенок этой тьмы, в которой она увязла в этой межпространственной клетке. Когда семьи нет, нужно строить свою. И если её демон зовет её, она откликнется на зов. Собравшись с мыслями и отогнав все ненужные звуки, она старалась слушать только его. Он взывал к ней, просил её, и она поддалась. Одри сделала глубокий вдох и сама нырнула в вязкую смолу, положившись на «небеса», которые уже один раз её предали. Тело обволакивало, дыхание было ровное, рассудок чист. Больше не было громогласного чужого хора. Не было тревоги. Состояние покоя окутывало с ног до головы. – Все верно, ведьмочка, я рядом. Если он был огнем, она шагнула бы в это пламя без раздумий. Если бы он был штормом, она бы первая бросилась с кормы в пучину, разбиваясь о бушующие волны. Если он был, то и она была. И во всей этой кромешной непроглядной ночи, когда она подняла свои тяжелые веки, напротив двумя красными маяками светились глаза. Его глаза.