Часть 4

Настоящая борьба развернулась наяву: бессонница, вызванная страхами из сна, перемешалась с навязчивыми размышлениями, не давая ни минуты покоя, превращая ночь в бесконечный лабиринт тревог. Сон, возвращавшийся каждую ночь не оставлял Рагату и сегодня, но постоянно прерывался вспышками с вечера на лайнере. Что это было? Зачем Джекс это сделал? Столько вопросов… Ответы на них мог дать лишь один человек, с которым кукла больше никогда не хотела пересекаться… Ну как она могла выдать нечто настолько личное, ЕМУ? О чем она только думала? Конечно, он воспользовался ее уязвимостью, о чем вообще речь… Кто бы сомневался… Такой опозоренной, Рагата никогда себя не ощущала… «что будет, если я рассеюсь?» «кому нибудь есть дело?» Свернувшись калачиком, девушка по привычке гладила себя по голове, в попытке успокоиться и отдохнуть. Отдохнуть? Смешно. Рагата явно сходила с ума, в реальности ей плохо, во сне — тоже, и не понятно где хуже. Куда деть себя от этих ужасных чувств? А самое позорное, что Рагате никогда и не был безразличен кролик. Возможно именно поэтому она позволила ему так быстро проникнуть в ее голову, и конечно же сразу выдала всю свою подноготную, в очередной раз подставляя щеку для удара: «На, Джекс, добей меня.» Просто ужасно. Так хочется исчезнуть, лишь бы не ощущать всего того, что прямо сейчас пыталось разъесть Рагату изнутри. Мысли, словно кислота, выжигали все что было внутри, все что девушка могла раньше назвать личностью. Теперь от личности, как и от нее самой, осталось лишь название. Она навечно заперта в этом омерзительном теле, которое терпеть не может, а разум, вернее его остатки, вовсе отказывался слушаться. А может Джекс и прав. Образ куклы ей достался не просто так. Всю сознательную жизнь, девушку дрессировали как собаку, наказывая соответствующе. И долгие годы жизни, рыжая добивалась лишь одного — простого признания. Что в ней такого надломилось, что даже сквозь года она старается быть идеальной? Для кого? Ради чего? Сколько себя помнит Рагата, ей хотелось чего то простого: доброго взгляда, искреннего намерения, нежных поцелуев в лоб, обычную похвалу за выученный на зубок стишок — хоть каплю человеческого отношения… Она и в прошлом была самой настоящей безмолвной куклой, только в человеческом теле. Рагата даже не помнит, в какой момент она закрыла эмоции на замок, ведь с самого детства она только и делала что потакала всему что скажут, лишь бы быть нужной. Так мерзко от себя, как сейчас, ей давно не было. Лежа в кровати с закрытыми глазами, кукла даже не замечала как ее тело медленно, но верно меняется. Время от времени, ватные конечности темнели, превращаясь в темную материю. Но стоит Рагате открыть глаза, все так же как и всегда. Так же как и всегда — дерьмово. Было стойкое чувство, что над ней судьба просто смеется, каждый день ведя отсчет до рассеивания. А рассеивание — это смерть. Хотя нет, это даже хуже чем смерть, ведь когда ты умер — ты больше не чувствуешь боли, но стоит тебе рассеиться, ты обречен на вечное страдание в черном подземелье, оставшись наедине лишь со своими бесконечными, отравляющими мыслями и такими же монстрами вокруг. Эти мысли не выходили из головы ни на секунду, все больше сводя с ума Рагату. — Рагата, ты спишь? Кейн уже попросил всех собраться, — снова под дверью скрипела Генгл. Только в ответ, маска так ничего и не получила. И собираясь уже уходить, все же дверь за спиной открылась. — Генгл, скажи пожалуйста Кейну что я сегодня не приду, — Рагата лишь немного приоткрыла дверь, чтобы маска не увидела ее состояние. — Эм… конечно, как скажешь, — фальшиво улыбнувшись, прошептала Генгл. Вдруг соседняя дверь скрипнула, откуда вышел не менее разбитый Джекс. Заметив девушек, он так и остался стоять в дверях. Рагата, пересекаясь взглядом с кроликом на долю секунды, молча захлопнула дверь, снова скрываясь в темноте. Судя по виду Джекса, у него была тоже непростая ночь. Генгл уже успела уйти, как кролик все же решился нарушить гнетущее молчание. — Рагата! — он стукнул о дверь девушки кулаком. — Уходи! — тут же послышалось из-за двери. — Я никуда не уйду, пока ты не откроешь, — он еще не знал, как и о чем будет говорить с ней, но молчание оказалось куда мучительнее, чем Джекс себе представлял. Дверь открылась и сквозь темноту в комнате Рагаты, был виден бардак, совершенно несвойственный девушке. Она сама стала выглядеть иначе… такой равнодушный взгляд, Джекс никогда не видел на кукольном лице. Ранее он видел много эмоций Рагаты: умиление, страх, недовольство, одобрение или наоборот осуждение — кучу всего, но только не ебучее безразличие, лишенное и капли теплоты… — Как чувствуешь себя? — кролик все-таки решился начать диалог хоть с чего нибудь. — А по мне не видно? — абсолютно бесчувственно прошептала девушка, просверливая взглядом Джекса насквозь, — если ты пришел поиздеваться, то проваливай, молю. — Рагата начала закрывать дверь, но Джекс подсунул ногу, не давая ей закрыться. — Ты действительно не поняла что вчера за приключение было? — Джекс шире открыл дверь, чтобы лучше разглядеть девушку. — и не говори что не слышала ночью, как я стучался, я тебе не поверю! — Я не слышала ничего! — и ведь девушка не лукавила, ее мысли были громче любого стука. А на вопрос про задание, Рагата осознанно ничего не ответила, ведь не хотела снова прокручивать вчерашний вечер в голове. Хотя было трудно об этом не думать, виновник стоял прямо перед ней. Как только Джекс решился рассказать девушке, все что вчера происходило, как из неоткуда появился собственной персоной, Кейн. — Ненавижу когда опаздывают! Хватит ворковать, голубки! — один щелчок пальцами и Джекс, вместе с Рагатой тут же оказались у сцены. Кейн был сам не свой, суетнее чем обычно, рядом не было пузырька. Все между собой переглянулись, ожидая что будет дальше. — Судя по вашим похмель-ль-льным лицам, все вчера хорошо отдохнули! — Кейн, словно голодная акула, кружил вокруг своих «воспитанников» — думаю запрос на отсутствие физической боли я вып-п-полнил?! На самом деле, все стоящие участники труппы выглядели смущенными и растерянными… ведь вчера свои секреты и сокровенные мысли выдали не только Рагата и Джекс. В труппе висела гнетущая, вязкая атмосфера непонимания, напряжения и страха. — Что с тобой? — вдруг спросила осмелевшая Зубл, наблюдая за тем как Кейн лагал сильнее, чем обычно. Все снова переглянулись, будто пытаясь убедиться в том, что это не галлюцинации и не ладное видят все остальные присутствующие. — А что с тобой, Зубл? — Кейн, ударив тростью о пол, превратил девушку в кучу кровавых органов, — у кого то остались еще воп-просы? Заверещав, Генгл бросилась к пульсирующей, влажной от крови куче, которая расползалась в разные стороны. — Что происходит… — еле слышно прошептала Помни, кидая взгляд то на Кейна, то на ужасающую картину с Генгл, пятясь назад. — Я краем уха слышал, что один подопечный вчера проболтался о том, что забывает тут свою никому не нужную ЛИИИИЧНОСТЬ. — босс резко обратился к Рагате, — что скажешь, плюшка? Кукла лишь опустила взгляд к ногам, даже не смея возразить. — Оу… не расстраивайся так, ты не одна. Так ведь? ТАК ВЕДЬ? — Кейн обратился ко всем, разводя руками, — ну же, давайте! Я знаю что каждый из вас об этом думает. Так уж и быть, я вас уважу…вспомним все вместе! — Верни ее! Кейн! — не прекращая рыдать, взвыла Генгл, попутно собирая кровоточащее месиво в кучу. Проигнорировав просьбу маски, босс продолжил: — Ха! С нее то мы и начнем! Молодчина! — Кейн снова залагал, пытаясь подмигнуть Генгл. Обстановка становилась все тревожнее и тревожнее, Джекс только открыл рот, чтобы допытаться правды от этих мерзких челюстей, как Кейн закричал: — Внимание! Перед стоящими, тут же появился огромный экран, на котором пошел отсчет с десяти, девяти… Резко Зубл все-таки вернулась в свое привычное тело и застонав от боли, выгнулась к экрану. Под каждым из присутствующих выросло кресло, на которое Кейн силой усадил их. — Что происходит, черт тебя дери? — снова возмутилась Зубл, оглядываясь по сторонам. — Тихо… — жалобно прошептала Генгл, — с Кейном что то не так… — Что, правда? — вдруг прикрикнул не менее непонимающий Джекс, и только он хотел продолжить, ремни пристегнули всех намертво к креслам, обмотав даже голову, дабы зрители не пропустили и секунды этого унизительного испытатания. — Это конец, — начала паниковать Рагата, бегая глазами по сменяющим друг друга цифрам, — нам конец… — ее дыхание заметно участилось, будто вот-вот случится очередная паническая атака. — Раг… — Джекс снова прервался на полуслове, ведь Кейн превратил его рот в замок. — Так то лучше, — шепнул Кейн себе под нос, потирая руки, — Всем тихо! И-и-и прошу, внимание на экран! Свет погас и очередное «испытание» началось… *** — Ха, гляньте! — показывая пальцем, громко крикнул задира, — наш киборг снова поднабрал! Все сидящие громко засмеялись, с явным отвращением оглядывая девушку после летних каникул. Прямо по середине классной комнаты, стояла еще совсем юная девочка, не зная куда спрятаться… Зубл не любила утро. Каждое утро начиналось с ощущения тяжести в груди, липкой пелены страха, которая окутывала ее с головы до ног. Школа… место, где она должна была учиться, смеяться, дружить. Вместо этого — стала местом, где ее травили. Главной причиной насмешек был ее ужасный протез. Зубл потеряла ногу в автокатастрофе настолько рано, что «полноценной» она себя и не помнит. С тех пор протез стал ее постоянным спутником, а социум — местом, где этот протез стал объектом жестоких насмешек. С первого школьного дня, в классе к ней и прицепилась уничижительная кличка — киборг. Сначала девушка плакала, пряталась в уборной, чувствовала себя разбитой. Потом пыталась игнорировать, но это было невозможно. Насмешки сыпались, как град, оставляя на ее душе все новые и новые шрамы. Начиная с того времени, Зубл медленно, но верно превращалась в кишащий ком комплексов и стыда. Но отвратительная культя была лишь малой частью того, за что окружающие презирали ее. С возрастом тело девушки, конечно, менялось. Полнота преследовала Зубл на протяжении всего жизненного пути, особенно в подростковом возрасте. Тело меняется, взрослеет, не мудрено что вес будет меняться, но мерзкие возгласы одноклассников и лишние пару кг на весах — добивали оставшиеся крохи ее самооценки. Возненавидев себя еще больше, Зубл ступила на скользкую дорожку расстройств пищевого поведения. Диеты сменялись одна за другой, не давая организму прийти в себя хоть на денек. Но вес как на зло, не хотел падать ни на грамм, поэтому было принято решение — играть ва-банк… Сев на сухой голод, девушка перестала пить даже воду, стараясь не провоцировать отек или еще один грамм на весах. Спустя время, скинув почти половину своего изначального веса, девушка подсела и на анорексигенные аптечные препараты, которые давали недолговременный, но такой нужный эффект… В школе, клеймо «жирной», моментально сменилось на «скелет». Но не надолго, ведь каждый кто проходил этот путь знал — от этой болезни нет лекарства. И нет лечения. То снова набирая, то сбрасывая вес, Зубл совсем перестала видеть себя настоящей. То нечто, что было в зеркале, была совсем не Зубл. Абсолютно голая девушка стояла на против зеркала, и видела лишь жирные руки, второй подбородок, огромные бедра и выпирающее пузо… Но, как бы иронично не было, это видела лишь она одна, ведь ее вес в один момент достиг критической точки. Точки, когда окружающие ненароком задавались вопросом «как оно вообще еще существует?» Оно… Да, очень кстати, ведь это тело больше не отражало ни женственности, ни мужественности — оно не отражало ничего. Ничего, кроме истинного непринятия. В один момент, Зубл превратилась в настолько тощее нечто, что больше походило не на тело, а на тупой детский конструктор, в котором запросто можно вырвать ножку, ручку, сломать тельце пополам, при том не прилагая и капли усилий. Так впервые Зубл отправили на принудительное лечение в психиатрическую больницу. Горькие таблетки ни капли не помогая, лишь провоцировали срыв за срывом. В порыве волчьего голода, девушке приходилось позорно воровать еду у соседей по палате и поедая сворованное в больничном туалете, девушка окончательно теряла рассудок. Глотая слезы, она раз за разом ковыряла пальцами горло, дабы хоть немного очистить и без того разрывающийся желудок. Срыв, голод, срыв, голод, срыв срыв, голод, срыв — всё что помнила девушка о своей никчемной жизни. В этом ужасном месте, был лишь один лучик света, успокаивающий несчастную душу. Марианна… Так звали первую любовь Зубл. Девушка была соседкой калеки, но та лечилась от затяжной депрессии. Они быстро сдружились, ведь Мари была из параллельного класса Зубл и как оказалось, между ними было много общего… Да уж, встреча встречь… Но на тот момент Зубл совершенно наивно влюбилась, не давая и проходу подруге. Девушки лечили друг друга намного больше, чем эти бессмысленные разговоры с психологами и болючие капельницы. В темном царстве ненависти, которое пахло хлоркой и застарелыми таблетками, вдруг появился свет. Борясь с постыдным чувством симпатии, калека пыталась принять свою природу, при этом стараясь скрыть истинные чувства к девушке, и… И, на удивление, Марианна первая дала зеленый свет. В одну из ночей перед выпиской, Мари, тихо пробравшись к соседней кровати, взяла Зубл под руку и на носочках тащила ту в уборную. Тихо закрыв за собой дверь, Мари начала откровенный разговор и… И закончился он первым поцелуем на хлипком подоконнике психушки. Боже… Зубл будто расцвела, позабыв на время о всех своих комплексах. Мари показала ей, что в ней есть что любить, даже не смотря на протез и вечные игры с принятием себя. Но чувство беззаботности пропало с возвращением в школу… Насмешки над девушкой возобновились с новой силой, ведь теперь она « больная ковырялка». Но Зубл пропускала все нападки мимо себя, ведь где то рядом должна быть ее горячо любимая Мари. Ее выжженый блонд и голубые глаза кружили голову, а те воспоминания об поцелуе… Ох… Скорее бы ее увидеть. Выйдя на перемене в школьный коридор, Зубл бегло искала подругу глазами и наконец заметив ее, не медля и секунды, побежала к девушке, намереваясь ту крепко-крепко обнять. Нежно прикоснувшись к Марианне сзади, Зубл снова забылась, чувствуя знакомый парфюм на плечах девушки. Но сильный толчок в грудь, заставил тощую пошатнуться. — Не трогай меня, лесбуха! — криво улыбаясь, громко крикнула Мари, оглядываясь на стоящих рядом друзей. — Ч-что? — земля пропала из-под ног… что она делает? — Не подходи! Марианна еще раз толкнула Зубл в грудину, бегая глазами по лицам собирающейся вокруг них толпы. Тут до Зубл дошло… О каких взаимных чувствах идет речь, если уже ставшая родной, Мари прилюдно унижала калеку перед улюлюкающими вокруг них людьми. Она единственная, кто доподлинно знала что действительно чувствует и думает Зубл, знала все ее мечты, планы на жизнь и насколько та себя ненавидит. Пятясь назад, Зубл вглядывалась в осуждающие лица рядом стоящих людей. Вокруг то и дело слышалось « Лесба! Псих! Ковырялка!» Не выдержав давления, девушка убежала в школьную уборную и смогла наконец отдышаться. Непонимание встало поперек горла, заставляя жадно глотать воздух. Марианна нарочно пустила по школе слух о том, что Зубл домогалась до нее в больнице, и все ради того, чтобы ту не затравили за… за чувства? Эгоистично думая только о себе, Марианна оградила себя от буллинга, спустив всех бешенных псов на возлюбленную. Это стало заключительным событием, закрепившим в Зубл ту адскую ненависть к себе, которую она так и не сможет побороть. Спустя много лет, Зубл помнила школу как темную полосу. Травля, насмешки, одиночество — эти слова были выжжены на ее памяти, словно татуировки. После школы она поклялась, что никогда не позволит никому указывать ей, как выглядеть, что думать или чувствовать. И вот, спустя годы, она выглядела… вызывающе: Неформальная одежда, пирсинг по всему телу и лицу, ни местечка без татуировки, яркие волосы, которые спустя множество окрашиваний превратились в розовую мочалку. Один висок девушки был выбрит и забит какими то узорами, значение которых знала лишь она одна. Весь этот образ — была ее броня, щит, созданный для оторжения мира. Внутри же, старые раны продолжали кровоточить. Комплексы, рожденные в школьные годы, не исчезли, они лишь спрятались за внешним бунтом, саркастичной маской и непробиваемым панцирем дерзости. Зубл всеми силами бежала от прошлого, но оно всегда настигало. Комплексы, словно тени, преследовали ее. Она меняла работы, как перчатки. Была официанткой, продавцом в книжном, SMM-специалистом, оператором колл-центра, барменом. Нигде она не задерживалась надолго, пока не решилась открыть собственную тату-студию. Кучу денег и нервов пришлось влить в данную затею, которую девушка собиралась реализовать вместе с близкими другом. Правда у Стенли было лишь желание, а всего остального… увы…. Увы и ах, друзей Зубл выбирала плохо и день открытия их тату-студии, будет лакмусовой бумажкой проблемы. После основного мероприятия, девушка и ее друг, весело отправились с любимый бар, дабы продолжить веселье там. Под очередной стакан пива, Зубл позволила себе спросить товарища о том, когда и как он будет возвращать долг за вложенные в бизнес деньги. Но пьяный разум Стенли, услышал это не как вопрос, а как угрозу… угрозу того, что его план узнают… Крепкая рука парня, вертела в кармане перцовку, только и дожидающуюся вырваться. — Проводить тебя? — Че? Бро, угомонись, не маленькая, — отрезала Зубл, напоследок разворачиваясь к парню лицом. Только девушка начала думать, что впервые в ее жизни хоть что-то начало налаживаться, одна мечта казалось исполнится прям вот-вот завтра, в глаза полетело облако разъедающего перечного дыма. Стоять на ногах было невозможно, глаза болели и слезились, Зубл кричала не то от боли, не то от непонимания. Сука, как?! Зачем?! Что он сделал?! Раздумья в голове кончились, как только в затылок прилетел тупой, оглушающий удар. *** ПИСК *** — Ма, а когда мы будем кушать? — еще совсем маленькая Помни, дергала маму за фартук, пытаясь заглянуть в кипящую кастрюлю на плите. Мама Помни грустно взглянув на дочь, пыталась выдавить улыбку. — Крошка, зови папу, сейчас уже… будем. Темноволосая мигом полетела вверх по этажам общежития, чтобы позвать уставшего после работы отца и впервые за весь день, сесть за стол. Семья Помни была очень бедной, не смотря на то что оба ее родителя вечно пропадали на работе, пытаясь заработать минимум для горячо любимой дочери. На самом деле, не смотря на критическую черту бедности, семья Помни могла похвастаться другим богатством: мама безумно любила папу, папа безумно любил маму и они всегда вместе старались дать Помни лучшее из того, что они только могли сделать. Когда на общажной кухне появился отец с девочкой, сидящей у него на плечах, на столе уже стояли две полные до краев тарелки самой дешевой похлебки из капусты и картошки. — Почему ты не ешь? — беззаботно болтая ногами, поинтересовалась малышка у мамы, то и дело жадно засовывая ложку в рот. Поцеловав дочку в макушку, мама с лукавой улыбкой пролепетала: — Я уже поела, кроха. Сейчас Помни отдала бы все что имеет, лишь бы снова почувствовать нежные объятия родных, но… Но сначала заболела мама, сгорая от онкологии, а за ней и отец. Помни была уже взрослой, вспоминая этот момент. Она помнила абсолютно все. Как мама с каждым днем становилась все более уставшей, более тощей чем обычно, и в двенадцать лет она только узнала в чем дело, нечаянно подслушав откровенный разговор родителей. В этом разговоре мама уверяла папу, что ей не нужна химиотерапия, ведь у них дочь подросток, которую нужно всеми силами вырастить и попытаться поставить на ноги. Совмещать лечение и расходы на необходимые вещи для Помни, которая должна была через пару лет заканчивать школу и поступать в колледж, не вышло бы, денег как и всегда не было. Спустя пару лет, мама уже не работала, о какой работе речь, если ей было тяжело делать самые простые вещи? Некогда активная женщина, с трудом вставала с кровати, не могла самостоятельно дойти до туалета, а мыться ей помогала сама Помни. Со временем мать стала как маленький ребенок, за которым нужен был постоянный и тяжелый уход… Помни очень рано начала работать на самых разных работах, чтобы не позорно просить деньги от малоимущих родителей, а самостоятельно покупать всю литературу, нужную для поступления. С тех самых двенадцати лет беззаботная жизнь окончилась, превратившись в бешенную рутину: утром школа, потом бегом домой, покормить маму, далее работа до самой ночи, а в оставшиеся пару часов, усердная учеба. Наблюдать за тем, как семья рушится из-за этой чертовой болезни, было невыносимо. К тому же Помни совсем не имела друзей, ведь в школе она была оборванкой в маминой одежде с задней парты, кто будет с ней общаться? Правильно, никто. Не было возможности даже поговорить с кем то о том, что скребло душу круглыми сутками. Оставаясь со своей болью на едине, так и прошли еще пять лет. Мамы не стало именно в период важнейших экзаменов и впав в депрессию, Помни завалила абсолютно все. Жизнь будто остановилась, планы безвозвратно обрушились, ведь только что семья потеряла важнейшего из ее членов и стараться хоть что-либо сделать со своей жалкой судьбой, Помни просто не хватало сил. Проревев всю ночью в грудь папе, Помни выплакала абсолютно все слезы до единой. На утро, стоя у гроба, девушка не пустила уже ни слезинки. Опухшие глаза сушил проклятый ветер, а кончики искусанных в кровь губ, нервно дрожали. Было трудно поверить в то, что мама больше никогда не приласкает ее, не обнимет, не поцелует, не даст совет и…боже как больно. Помни не могла отвести взгляд от открытого гроба матери, стараясь как можно лучше запомнить ее нежный силуэт, ведь они больше никогда не увидятся… Прощаясь с ней, Помни вспоминала все те теплые моменты с мамой, будто надеясь на то, что прямо сейчас ее мамочка откроет глаза и побежит в крепкие объятия своей крошки и любимого мужа. Но реальность оказалась куда жестче, ведь уже пришло время закрывать крышку гроба и отправить несчастную женщину богу в руки. Прислонившись лбом к безжизненному телу, в голове проскочила мысль, что будь ее воля, девушка бездумно залезла бы в гроб вместо матери. Поступить самостоятельно не вышло, поэтому отец влезая в еще большие долги, дал большую взятку хорошему колледжу, лишь бы его дочь смогла получить профессию и жить лучше чем он. Так Помни и выучилась на бухгалтера, закончив обучение с красным дипломом. Девушка начала хорошо зарабатывать и делала все для папы, ведь и тот начал угасать. Не вылезая с офиса, девушка днями-ночами работала, дабы водить отца по лучшим врачам, отвезти того впервые в жизни на отдых, но… ничего не вечно. Отец тоже ушел, оставив девушку совсем одну. На очередных похоронах, Помни успокаивала себя только одной мыслью, где то там, на небе, ее родители снова счастливы вместе. Оставшись полностью предоставленной самой себе, каждый одинокий вечер девушка думала лишь о том, как ей не хватает кого то рядом. Кого то, кого надо любить, ведь любить себя у нее не выходило. Она всю осознанную жизнь жила ради матери, потом ради отца и оставшись в итоге одной, она не знала чем заткнуть эту черную дыру внутри и как начать жить ради себя… В колледже появились парочку подруг, но их взаимоотношения были вовсе не близкими. Романтических отношений у Помни и вовсе не было, лишь раз была взаимная симпатия, которая тоже быстро сошла на нет. Так девушка и ушла с головой в работу, практически не вылезая с офиса. Коллектив не был плохо настроен к Помни, но отношения и там не ладились, как бы сильно того не хотела девушка. Она каждый раз пыталась подстроиться под окружающих ее людей, перенимая их поведение, фразочки и интересы, ведь считала что у нее, как у самостоятельной личности, ничего цепляющего нет. Но ее никто и никогда не воспринимал всерьез, относясь к ней как к жидкой материи которая, если надо, поддакнет, не надо — не поддакнет. В общем, в двух словах, ее воспринимали как шута, над которым с легкостью можно подшутить, и получить в ответ лишь неловкий смешок. Единственным увлечением, помимо конечно работы, было, как бы не было смешно, исследование заброшенных зданий. Правда эти прогулки будут иметь последствия, но сейчас не об этом. Стоя напротив зеркала, девушка собирала свое каре в импровизированный хвостик на макушке, держа резинку в зубах. Помни нравилось что она была похожей на свою маму. Низкая, стройная и бледнолицая. Тонкие, но изящные губы и папины черные глаза. Стряхнув осыпавшуюся тушь под правым глазом, девушка собиралась снова выходить на очередное ночное исследование, дававшее такую желанную порцию адреналина. Именно он был необходим Помни, чтобы совсем не забыться в этой удручающей и одинокой рутине. Хватая ключи с полки, девушка наткнулась глазами на фото в рамочке, где были запечатлены ее мама, папа и конечно, она сама. Мама была еще совсем свежей, а папа таким здоровым, что снова с легкостью держал дочурку у себя на плечах. Сама Помни, на фото широко улыбалась беззубым ртом, ведь… а чего грустить? Тогда все было хорошо… Новый год, они в гостях, родители пьют шампанское, а малышка не может нарадоваться своему новому платью. Помни лишь грустно улыбнулась фотографии и тем теплым воспоминаниям, и поставив фото на место, вышла из своей крохотной квартирки на «задание». Ее эфиры и видео никто особо не смотрел, поэтому девушка во многом записывала их для себя. Она любила пересматривать все то, что в моменте ее пугало до дрожи в коленях. Этот адреналин и чувство абсолютной бесконтрольности помогало переживать все то, что было вокруг. Контролировать у Помни уже сил не было, поэтому прыгая по старым крышам зданий, она бесповоротно отдавала всю ответственность за ее жизнь — судьбе. А зря. В очередной вечер, переходящий плавно в ночь, Помни устанавливала камеру на стопке кирпичей, подпевая под нос устрашающую песню, для большего погружения в атмосферу. Ночь. Старая психиатрическая лечебница. Темнота и лишь фонарик телефона вырывает из мрака куски разрушенных стен, ржавых кроватей, обломков мебели. Помни, сосредоточенная на очередном кадре, пятилась к окну палаты. Услышав странный крик на улице, девушка подпрыгнула от страха на месте и мигом ринулась к камере, намереваясь перенести исследование на следующий раз, как… Как под ногой оказалась прогнившая и дырявая доска… Хруст. Провал. Удар. Боль. Темнота…. *** ПИСК ***