Часть 5

*** Писк *** — Дочь! Иди сюда! Бегом! — из комнаты Генгл вдруг раздался яростный крик матери, которая явно была чем-то раздражена. — Что это такое?! Коренастая женщина держала в руках скетчбук маски, на развернутой странице которого была изображена миловидная девушка, судя по всему из какого-то аниме или манги. На ней был лишь откровенный купальник, а над ее головой, размашистым почерком возвышались строчки из песни, которой вдохновлялась Генгл. Неприличной песни… Кстати о ней, девушка тут же бросила на пол еще мокрое белье, которое собиралась развесить, и сломя голову помчалась к себе в комнату. — Что за порнография?! — глаза матери налились кровью так, что их голубая радужка будто начала светиться. — Мам, ну почему ты каждый раз трогаешь мои вещи?! — девушка попыталась выхватить у матери блокнот из рук, но та ловко остановила руку дочери на лету. — Имею право. Пока ты живешь в моем доме, чтоб я больше этого не видела! — женщина бросила скетчбук на кровать, снова отчитывая Гэнгл как маленького ребенка. Подбирая свое детище, шатенка тихо буркнула: — Если бы не лезла, то и не видела… — Что? — женщина моментально развернулась на месте, приближаясь к дочери, — ну-ка… повтори… Генгл даже рот не успела открыть, как мама резко выдернула вещь из рук дочери и показательно начала рвать ее работы, кидая на пол клочки бумаги. — Нет чтобы учиться, мы как всегда занимаемся ерундой и… похабщиной! — с еще большим озверением, начала рвать листы та, — одни двойки, тройки, двойки, тройки! Да когда ж ты за голову возьмешься, ответь?! Генгл посчастливилось родиться в семье с многолетней врачебной династией. И совсем неудивительно, что папа, что мама, да и все остальные родственники, жили влажной мечтой, что и девушка продолжит это дело, но… Но как-то так вышло, что внутри такой консервативной и строгой семьи, появилась очень талантливая и творческая девочка. С самого маленького, Генгл то и дело умоляла родителей отдать ее в художественную школу, чтобы та смогла и дальше развиваться в творческой сфере, ведь недосягаемой мечтой всегда было стать аниматором, рисовать мангу, комиксы, да и в целом, заниматься горячо любимым делом… У девушки были руки явно «поцелованные богом», ведь у нее отлично получалось и лепить, и рисовать, и даже анимировать собственные рисунки на стареньком ноуте, вот только никто из близких не поддерживал начиная Генгл. Ей всегда говорили, мол это не профессия, этим сыт не будешь, да и что за позор? Все в роду — серьезные люди, которые держат семейную клинику, в которой практически все практикующие врачи — их родственники. И, как планировалось, Генгл должна была продолжить дело, если не вывести клинику на новый уровень. Но, как оказалось, у девушки было ровно ноль желания копаться в учебниках по химии, анатомии, гистологии и прочем-прочем. Все внутренние процессы организма вызывали только отвращение и тошноту, а от вида крови, Генгл тут же падала в обморок… ну и какой же из нее врач? Зато у девушки был огромный шкаф книг о различной литературе, о скульптуре, рисовании и, конечно, мультипликации. Вся комната была заставлена собственными работами, рисунками и самодельными плакатами. Лишь это ремесло действительно заставляло Генгл чувствовать себя собой, только в творчестве она понимала что занимается тем, что ей действительно по душе. Да и родители лишь раз похвалили дочь за ее мастерство, когда заставили разрисовывать стены клиники изнутри. Генгл, усердно работала целую неделю, не поднимая головы, и разрисовывала все-все кабинетные стены в медицинской тематике, пусть это и заставляло дергаться глаз. Осознанно пренебрегая сном и не покладая рук, трудясь, Генгл лишь хотела услышать: «Вау, дочь! У тебя действительно талант, если хочешь, то конечно следуй мечте!» Но все было ровно наоборот… — Вау… — протянул отец, рассматривая внутренности своего кабинета. На одной из стен, что стояла за его рабочим столом, был нарисован он, в полный рост, в белоснежном халате, а вокруг стояли счастливые родители с детками на руках. Ее отец был довольно уважаемым человеком в городе, а так же прирожденным педиатром, и именно поэтому Генгл так сильно старалась над тематикой, долго и кропотливо расписывая каждую детальку, чтобы папе не было стыдно за «испорченные» стены. Отец довольно потрепал дочь за щеку, на которой еще были засохшие пятна от краски, ведь Генгл во время работы, то и дело смахивала пот испачканными ладошками. В волосах виднелись несколько кистей, а одежда вся была в последствиях ее работы. — Красиво, дочь, — проложил тот, рассматривая ближе эту шикарную работу, — как у тебя точно получилось нарисовать стетоскоп! Ну прирожденный врач! — довольно сказал отец, приобнимая дочурку за плечи. Сердце ухнуло вниз… Ну, а чего еще ожидала Генгл? Родителям не понять того рвения и желания заниматься делом мечты, что живет внутри у девушки с самого детства. Они никогда не примут ее увлечение и желание реализовываться там, где она действительно была бы счастлива. В вечных ссорах на эту тему, отец хоть как-то старался сгладить углы, а вот мама… А мама даже видеть это мракобесие не хотела, поэтому единственным не разрисованным кабинетом во всей клинике, конечно, был ее. Мать почему-то уходила в полное отрицание характера дочери, не воспринимая ее как отдельную личность, которая может вообще хоть что-то хотеть. Генгл с шестого класса водили по репетиторам, для того чтобы та набрала наивысший балл и успешно поступила в институт, который, конечно, ей выбрали родные. Другие варианты, естественно, даже не рассматривались никогда… Только вот девушка была хитрее, и в голове зрел хитрый план. Когда пришло время поступления, Генгл специально и минимума не написала в киме, ведь нужно было завалить все экзамены, чтобы от нее наконец отстали. Все время ожидания результатов экзаменации, Генгл представляла какой будет скандал и как она будет оправдываться, но все обернулось худшим из того, что могло произойти. Родители буквально вышвырнули девушку на улицу, сказав, мол если хочешь быть бездарностью, то уж не в этой семье. В ночь скандала, еще несовершеннолетняя Генгл собрала немногочисленные вещи в рюкзак и ушла в никуда. Горячие слезы выпекали дорожки на ее щеках, а пальцы неуверенно сжимали ручки рюкзака. Так разве делается? Она нужна родителям только такой, какой они себе представляли в мечтах? Ее вообще любили, раз что отцу, что матери было так легко свою же кровь и плоть, вышвырнуть на улицу, как дворняжку? Видимо им было легче принять полное отсутствие дочери, чем терпеть такое разочарование и унижение. Генгл душило непонимание, как можно так легко отказаться от нее? Самые близкие и родные люди, так мерзко поступили с ней, что в голову стали пробираться мысли о том, что Генгл абсолютно не за что ценить, раз от нее было так легко избавиться… В эту ночь она много думала, но руки решила не опускать. Пусть. Пусть подавятся своей же желчью. Она им еще покажет. Генгл таки удалось поступить в колледж на дизайнера, и усердно трудясь на парах, девушка не спала ночами пропадая на работе. График был безумный, но зато в сутках не оставалось времени, чтобы загоняться из-за своей ничтожности. Обида была нереальных размеров, Генгл даже спустя время не понимала, как можно было так бесчеловечно поступить с собственной дочерью? Вся родня выдавила ее из семьи, словно надоевший гнойный прыщ. Прошло два года самостоятельной жизни Генгл, но за это время ей никто из многочисленных родственников даже на день рождения не позвонил, хотя бы спросить, жива ли она вообще? Ее стерли с семейного древа, как будто она и вовсе не рождалась. Видимо, они даже не вспоминали о ее существовании… Мысли со временем съедали девушку изнутри, и плача наедине с собой, то ли от жалости, то ли от сожалении о содеянном, на людях шатенка снова надевала маску супер-мотивированной, «счастливой» девушки. Как оказалось, Генгл хорошо давались управляющие роли, поэтому став сначала старостой группы, а чуть позднее — старостой курса, забот добавилось только больше. Начиная с первого дня «изгнания», Генгл работа в закусочной, где маленькими шажками двигалась так же к повышению. Со стороны казалось, будто у Генгл все под контролем, что ей и не нужна ничья помощь, ничья поддержка и поощрение, особенно от родителей. Пока всем нужен был восьмичасовой сон, Генгл он и вовсе не нужен. Ночью она стояла у плиты, мыла полы, разносила заказы, а в свободное время рисовала сложнейшие домашние работы в колледж. Сразу после смены, с огромными холстами, она уже спешила на учебу, чтобы делать успехи и там. Генгл было наплевать. У нее есть мечта и четкая цель, к которой она медленно, но уверенно идет. Так и было, пока не случилось выгорание. Творческий кризис и вечный недосып, давали Генгл пищу для размышлений ровно о том, о чем вечно твердили родители: — Это бездарная работа — Это временный порыв — Это не принесет денег в семью — Это наивно и глупо Эти мысли, сложно жвачка, чавкали и чавкали в голове, чавкали и чавкали. Бросить работу она не могла, ведь надо было как-то оплачивать общежитие, обучение, нужно было постоянно докупать инструментарий на пары, в конце концов, надо что-то есть — деньги нужны были позарез. На учебе без проблем тоже не обошлось. Из-за повышенного чувства ответственности, Генгл долгое время не могла даже вздремнуть, чтобы освежить мозг и продолжить обучение, во время которого она еще должна была выполнять обязательства старосты, которых было явно не мало. Отучившись два курса, Генгл приняла пиздецки трудное решение, которое убило в ней мечту, окончательно задушив ту мечтательную малышку, с горящими глазами и огромным планами на будущее. «Отчислена» Себя было не жалко, она сама была жалкой. На одном энтузиазме такие нагрузки выдерживать нереально. Это решение пришло в очередной творческий кризис, когда зачетная картина совсем не выходила, а просмотр был через пару часов. Ее приходилось месяц то и дело переделывать, но из-за работы это дело затянулось до последней пересдачи, и через пару часов должна была решиться ее судьба на комиссии. И решив не разочароваться в себе еще больше, выслушивая отчитывания, как тогда, в детстве — Генгл сама забрала документы, бесповоротно похоронив все, чем когда-то жила. Так паршиво на душе… Родители похоже все-таки были правы насчет Генгл, девочка бездарна, ленива и самовольна. — « мечты совершенно несбыточны » — слова матери, то и дело всплывали в голове, заставляя верить в сказанное ей когда то… Гордость Генгл не даст ей приползти в отчий дом в слезах, с повинной, поэтому девушка с головой ушла в работу в общепите. Там дела обстояли лучше, она быстро дошла до должности начальника смены, но… счастья это не приносило. Контроль окружающих и руководящая должность, давала лишь мнимую иллюзию того, что у Генгл все под контролем. Хотя это было совсем не так. Девушка совсем перестала рисовать после отчисления, чтобы не ранить себя еще больше. И вот, приходя после двенадцатичасовой смены в маленькую и пустую однушку, Генгл по кругу крутила лишь одну мысль — этого ли я хотела? Собираясь рано утром на работу, девушка в отражении больше не видела ту мечтательную и вдохновленную малышку. Все вроде бы то же, те же каштановые длинные локоны, те же голубые глаза, все то же, но в ней уже было пусто. Глаза потускнели, а вечный контроль себя и остальных, начал давать сбой. Казалось, что с девушки то и дело слетала маска счастья, ведь ее доводила любая мелочь. Грубый гость, пригоревшая котлета, опоздание сотрудника, за которое спросят с нее — все заставляло девушку тихо глотать крокодильи слезы, в крохотной комнатушке для персонала. Она как всегда ничего не может. Ничего, если дело не касалось разрушения собственной жизни. Уж это она смогла, как никто другой. Сегодняшний день окончательно добил Генгл. Персонал как с цепи сорвался, все самовольничают, грубят посетителям, ни во что не ставят саму девушку, будто это она заставляет их всех работать. Последней каплей стала компания сомнительных мужчин, которые пришли в закусочную поздно ночью. Генгл даже успела задремать в комнате персонала, свернувшись калачиком на старом кресле, как к ней врываются две официантки с слезами на глазах. — Там мужики! они… — начала одна, пока вторая девушка запирала дверь изнутри, — один схватил меня за задницу! А второй сказал, что если мы не отдадим им кассу, то они убьют нас! — Энн, тихо, — тревожно начала Генгл, — я… я сейчас разберусь! Протерев кулаком еще сонные глаза, миниатюрная девушка пошла разбираться с подонками. Раз в неделю такие персонажи стабильно появляются в закусочной, так что… Пара угроз, звонок начальнику и они в черном списке. Хах, ну да… Генгл открывает дверь подсобки и резкий тупой удар моментально оглушает девушку. Настолько, что в глазах моментально потемнело, а некогда милое личико, впечаталось в кафельный пол, оставляя под собой красную и вязкую лужицу … *** Писк *** — Сигареты купил? Подросток только успел перешагнуть порог дома, как в лоб сразу прилетел сухой вопрос. — Мне не продают еще, пап. — Не пизди мне, я не тупой, — нахмурил брови тот, — я знаю что ты куришь в вытяжку. Иди и возьми мне мальборо красные. Джекс с раздражением взял с тумбы пару купюр и вышел из этого угнетающего жилища, прокручивая в голове все то, что бы он сказал отцу, если б хватило душка. Отец кролика сильно пил, воспринимая сына больше как сожителя и отчасти — собутыльника. Отношения между ними были натянутые, а ссоры стабильные и ежедневные. Среди конфликтов, красной нитью тянулась лишь одна тема, перекрывая собой все остальные проблемы в семье. Если честно, это было практически самое раннее и скорее всего, первое воспоминание Джекса. Правда, тот день, а вернее вечер, он помнил лишь вспышками, краткими отрывками. Счастливый и совсем юный Джекс сидел в смешном колпаке за праздничным столом и раз за разом задувал на пышном торте свечи, на радость всем гостям вокруг. Сегодня был его последний день рождения, который не вызывал чувство отвращения. Беременная сестренкой мама, то и дело заботливо подтирала сыну, красный от болезни, нос. Шампанское лилось рекой, а щедро обставленный стол буквально ломился от разных блюд и лакомств. Мама любила Джекса больше всего на свете и в этот особенный день, ни на шаг не отходила от него, ведь очень хотела устроить сынишке самый волшебный праздник. Джекс вспоминал маму как очень заботливую женщину с самыми мягкими руками на свете. Она часто гладила того по голове, по пухлым детским щечкам и вечно приставала к нему с поцелуями и объятиями. Мальчишка пусть и стеснялся, но все равно никогда ей не перечил, мужественно принимая все очмокивания и тисканья, еле слышно тянув «нууу мааааам». Весь вечер, женщина держалась за низ живота, уверяя всех вокруг, что с ней все в порядке. На самом деле, она не хотела испортить сыну такой важный день, своим плохим состоянием. Недомогание и боли ведь часто преследуют беременных, так ведь?.. Все вокруг думали так же, пока из уборной не послышался тревожный вскрик. Побросав ложки и вилки, родственники мигом сбежались к ней, пытаясь понять в чем же дело. Пока взрослые перебивая друг друга решали что же делать, мальчик тихонько сидел в другой комнате, пытаясь прислушаться к разговорам в соседней комнате. Решившись выглянуть из дверного проема, дабы посмотреть что происходит, Джекс увидел как по ногам матери обильно течет кровь, пока та свернувшись в три погибели, придерживала большой живот. — Мам… — Малыш, бабушка включит мультики, — женщина постаралась как можно лучезарнее улыбнуться сыну, скрывая как же трудно ей сейчас давалось каждое сказанное ею слово, — иди обратно в комнату. Джекс не осмелился и слова сказать, и послушно схватив морщинистую руку бабушки, вернулся в комнату. Отец самостоятельно повез маму в больницу, с подозрением на преждевременные роды, ведь времени ждать скорую совсем не было. Вот только тот был изрядно выпившим и, конечно, все равно полез за руль. Сначала родителей не было час, потом два, пять… Ни звонка, ни сообщения, было лишь полное незнание того, что же происходит, которое окончательно стерло праздник с лиц гостей. Под ночь, Джекса уложили в кровать и приказав спать, все взрослые собрались на кухне и терпеливо ждали хоть какую-нибудь весточку. Но сон не шел и единственное что мог делать мальчик, это подслушивать разговоры, еле-еле слышавшиеся с кухни. Взрослые обсуждали какая же его сестренка торопыжка, то как сильно ей, видимо, хотелось уже увидеть своих родителей и брата, раз она так рано решила родиться. Они битый час говорили лишь о том, что сейчас медицина сильно шагнула вперед и что с малышкой все точно будет хорошо. В общем, как могли, убежали друг друга в счастливом конце этого кошмарного дня. Его дня… Вдруг зазвонил телефон и моментально взяв трубку, одна из теть начала разговаривать с кем то на том конце трубки. Чуда не случилось. Вспышка фар, визг тормозов, а потом — оглушительная тишина. Джексу было пять лет и мир ограничивался теплыми мамиными объятиями, запахом ее духов и вкусной свежей выпечкой. Теперь мир стал холодным, влажным, словно пот и пах кровью. Отец отправил на тот свет и маму, и сестру. Когда Джексу рассказали о том, что его любимая мама ушла на небеса к ангелам, он не мог взять в толк, зачем ангелам мама, если она нужна была ему? После похорон все изменилось. До этого, уютный дом, наполнился тишиной, вязкой и давящей. Домашнее хозяйство на ферме все сдохло и пришлось продать, некогда, богатый дом и земельный участок со скотиной. И без того грубый отец, стал мрачнее и отстраненнее. Он часто уходил, возвращаясь поздно ночью с запахом сигарет и дешевого алкоголя. Джекс оставался один, предоставленный самому себе, питаясь полуфабрикатами и кочарыжками от кукурузы, жил в собственном мире. Мире ушедшего детства. Наблюдая за отцом, мальчик только и думал, я никогда не буду таким как он… Повзрослев, Джекс редко приходил в школу и все чаще зависал то у друзей, то на каких то вечеринках, то в каких то сомнительных хатах… Алкоголь со временем стал самым настоящим другом, которому, в отличие от остальных людей, всегда было дело, до того, как дела у парня, как самочувствие, что его тревожит? С каждым выпитым стаканом, Джекс чувствовал как потихоньку ему становится на все и на всех насрать. Горячительное делало из него всеми любимого героя, душу компании, самого безбашенного и безумного человека из всех. Только градус превращал стеснительного и молчаливого парня в того самого, с кем каждый из присутствующих хотел дружить, встречаться, сфоткаться и хвастаться перед подружками совместно проведенной тусой. Пьяным, он всегда с остальными был весел, мог высказываться как хочет и о чем хочет, совершенно не выбирая слов. Конечно, часто получая за это в нос. Но пьяные вечеринки все больше затягивали парня в эту безвылазную пучину. Ведь, не испытывать смущение, страх, обиду, боль, ненависть и отвращение — помогает алкоголь. Джекс сломался полностью и со временем даже перестал стесняться отца, ведь тот не осудит. Он такое же запойное чмо. Некогда семейный ужин, превратился в очередную вечернюю попойку с отцом, где слово за словом, на десерт оставался лишь мордобой. В один из таких вечеров, после кинутой в парня бутылки пива, Джекс провел взглядом уходящего с кухни отца. Тяжело выдохнув, он закурил сигарету, поворачиваясь к окну, и открыв форточку, столкнулся с собой взглядом. В отражении окна Джекс увидел знакомое искаженное, пьяное лицо. Но это был уже не отец. Это был он. Он сам. Парень нервно рассмеялся, не отводя взгляда. Рассмеялся горько, понимая что окончательно превратился в того, кого презирал. В того самого вонючего великана, с прикрытыми пьяными глазами и недельной щетиной. Джекс становился частью того порочного круга, повторяя судьбу отца, не сумев разорвать их родственные цепи. В глазах заблестели слезы, которые он тут же вытер рукавом, затушив сигарету в стакане. Обыденный вечер закончился пониманием того, что пора что-то менять. Джекс таки сумел взять себя в руки и сменил ежедневные попойки, на усердную учебу. Он решил что если так и останется в этой квартире, то станет ни чуть не лучше этого монстра, кличащим себя отцом. Поступив, Джекс сумел перебороть все зависимости окончательно, помимо табачной. Но и сигарета не делала из Джекса мерзкого алкоголика, так? Парень даже смог устроиться в престижную компанию на работу, доказывая себе что он не такой, как его папаша. Правда, каждый пятничный вечер заканчивался походом в бар, где Джекс мог забыться, но уже социальноодобряемым методом. Сидящего за барной стойкой, взрослого человека в идеальной рубашке, тем более в пятницу вечером — никто не осудит. Так и проходила неделя за неделей, Джекс ждал пятницу как праздника, ведь мог снова убежать от себя в стакан виски, словно трусливый кролик. Только в этот момент он мог забыться, убежать от того что тревожит, забить на осуждение коллег и снова дать волю своему альтер-эго. Наконец дожидавшись пятницы и окончания рабочего дня, Джекс схватил с вешалки свою коричневый бомбер и чуть ли не бегом, спускался вниз по лестнице. Наконец отдых, наконец пятница, наконец стакан горячительного. Парень уже подходил к своей машине, как заметил женщину, сидящую прям напротив его автомобиля. Тут часто собирались бабульки с никому не нужными яблоками, цветами и вещами, на которых Джекс никогда не обращал внимания, но… Но конкретно эта женщина чем-то зацепила его. Та тоже заметила мужчину в рубашке и внимательно глядела ему в глаза с приоткрытым ртом. Остановившись около, Джекс был не в силах прервать зрительный контакт с этой морщинистой женщиной, как из транса его вывел скрипучий голос бабульки: — Ты как похож на моего сына, парень, — с очевидной грустью, первая начала та. Наконец приглядевшись, Джекс понял, что и женщина привлекла его внимание не просто так. Она была точной копией его матери. Такие же зеленые глаза, курносый нос и ямочка на подбородке. Если бы не возраст, ее седые волосы и факт смерти его матери, Джекс наверняка и не отличил бы их. — Вы тоже похожи на мою… маму. — кашлянув, Джекс протянул женщине довольно крупную купюру, — мне ничего из товаров не надо, просто возьмите. — Ты так похож… — женщина взяла отнюдь не деньги, а запястье парня, игнорируя красную купюру в его пальцах, — Твои зеленые глаза, парень, такие же грустные как и у моего сына. Такой же сильный подбородок… — Возьмите, пожалуйста, — Джекс нервно затряс рукой, лишь бы женщина прекратила. Но ей не нужны были деньги, ей нужно было поговорить с сыном. — Он умер на войне совсем молодым, а я все помню его агонию и ты, мой мальчик… ты… — неожиданно для обоих, прохныкала женщина, — можно тебя обнять…? Джекс на это этот вопрос лишь развел в стороны руки, чтобы они оба смогли снова могли почувствовать хоть каплю былого тепла. Джекс аккуратно обнял женщину, прикрыв глаза. Ее теплые руки нежно поглаживали спину парня, а тот на секунду снова оказался в далеком детстве, где мама точно так же успокаивала кролика. Скупые слезы собрались в уголках глаз, но проморгавшись, Джекс вложил купюру в старые руки этой несчастной женщины и быстро попрощавшись, убежал к машине. Сидя за рулем, пальцы нервно теребили кожаную обивку руля, пока сам парень все снова и снова прокручивал этот краткий разговор в голове. Перед глазами снова был добрый лик мамы, а ощущение ее рук на спине, все никак не пропадало. Невероятный вихрь из различных эмоций, снова заставил его ощутить те забытые чувства, которые раньше так тщательно заливал Джекс. Это давящее и крутящее чувство тревоги и непринятия, снова поселилось в грудине, прогрызая дыру. Кто знал что это будет так больно? Как справиться с этим чувством, Джекс прекрасно знал, но пытался отогнать от себя эти дурные мысли, которые, словно личинки, лезли и лезли в голову. Абсолютно потерянный парень, еле доехал до дома, несколько раз чуть не столкнувшись с другими машинами. Внимание никак не хотело концентрироваться, потому что все мысли сейчас были о другом. Уже дома, Джекс решил, что если он один раз снова сделает то, что хочет прямо сейчас, то ведь ничего не случится? Он ведь просто поможет себе пережить это горе и все? Это не будет срыв, просто кое-что сейчас было бы очень кстати… Сломавшись под грузом своих мыслей и удушающих чувств, парень нашел контакт старого друга. «Хорошего» друга. — Ты все еще продаешь? — А ты все еще употребляешь? — написал собеседник, явно зло хихикая по ту сторону экрана. Старая компания Джекса, конечно, не была рада, когда парень взялся за голову и оборвал все контакты с ними. А сейчас, спустя столько лет, снова объявился? Сначала отталкиваешь, а потом ползешь обратно? Ну разве не уморительно? Не жалко ли? Вполне. Но друг был, конечно, не против встречи, поэтому через час они, как и договаривались, должны будут встретиться в баре. Сидя на барном стуле, Джекс выпил три шота текилы подряд, пока нервно ждал того самого друга. Увидев свое отражение в стеклянной рюмке, Джекс попытался отвлечься. Он редко рассматривал себя, пусть и был убежден что явно был привлекательным молодым человеком. Русые, чуть отросшие волосы он всегда убирал назад, к затылку, чтобы не лезли в глаза. Глаза… зеленые, почти змеиные. Мамины. У него мамины глаза. Как в принципе и все остальное. Именно поэтому Джекс и не любил всматриваться в себя, его вид наталкивал на лишнюю рефлексию, которая приводила, ну… Приводила его сюда. В голове, здравый разум боролся с эмоциями и почти решившись уйти из этого злачного места, как позади вдруг послышалось: — Нихуя прикид, друг, — «а вот и он» — таким я помню тебя только на выпуском. Мужчины ударили по рукам и в голове промелькнула мысль, что Джекс так и не почувствовал радости от встречи с этим типом. Вечер пятницы свернул в непривычное русло. В воздухе витал аромат мокрого асфальта, а из здания бара доносились глухие отрывки попсовых песен. Джекс и Фил стояли в тускло освещенном переулке, за спинами — серые стены бара, а перед глазами — маленькие пакетики с чем-то, что должно было в корни изменить их вечер. Коленки кролика тряслись то ли от волнения, то ли от предвкушения. Мысли путались, а сердце стучало где-то в висках. Фил протянул старому товарищу один из пакетиков, криво улыбаясь. — Давай, друг, давай… Протянув руку навстречу, Джекс посмотрел сначала на пакетик, потом на Филиппа, чье лицо исказилось в больном предвкушении. Еще несколько секунд назад русый был готов снова шагнуть в ту пропасть, из которой смог выбраться буквально чудом, но что-то внутри дрогнуло. Совесть? Страх? Возможно, это была внезапно вспыхнувшая мысль о завтрашнем дне, о той тошнотворной пустоте, которая всегда следовала за такими вечерами. Уж эту дыру он забыть не сможет. Все вещества, которыми Джекс убивался, лишь на время затыкали горе, одиночество и непринятие, а спустя секунды эйфории оставалась — яма. Парень смотрел на пакетик, и в его глазах отражался лишь тусклый свет уличного фонаря. Руки дрожали. Этот соблазн манил, обещая забыть о проблемах, погрузиться в мир без забот, где царит лишь эйфория. Секундное счастье, которое он так хорошо знал и помнил. Но вместе с этим ощущением забвения, в его сознании возникла другая картина. Тусклый образ самого себя после. Пустота, холод, головная боль, которая казалась бесконечной. От этой боли всегда хотелось разбить молотом себе голову, лишь бы ее не ощущать. Это не просто плохое самочувствие — настоящая дыра, выжженная внутри, которую не могли заполнить никакие дозы. Дыра, в которой тонула его жизнь, его мечты, его надежды. Джекс вспомнил, как каждый раз после «счастливых» часов наступала расплата. И эта расплата была куда хуже любой боли, которую он пытался заглушить. Это было самоубийство, медленное, но верное. С глубоким вздохом, который, казалось, выдохнул весь накопившийся страх и отчаяние, Джекс одернул руку, прижимая ее к себе. Он не хотел этой дыры. — Я, пожалуй, пас, — тихо, но уверенно сказал Джекс, собираясь немедленно уйти с места пришествия. — Да ты просто ебучий трус! — Фил вспылил и засовывая пакетики в карман куртки, недоверчиво оглядывался вокруг, — Блять! Всмысле пас?! Я тебе что, наркокурьер? Принеси, подай, иди нахуй — не мешай? — Успокойся, — Джекс сделал шаг назад, выставляя руки перед собой, стараясь угомонить товарища. Будь у парня хвост, он бы немедля задрожал. — сам все снюхаешь, я никому не скажу. — Нет, дело не в этом, — кулаки светловолосого сжались, а глаза окончательно налились кровью, — Да ты просто бог, бро, ты бросил это дерьмо! Ты бросил нас! А теперь после того как жалко приполз, кидаешь меня снова? Да ты индюк! Ты трус! Чего трясешься? Жаль твоя мамочка сдохла, такого зайчонка срочно надо приласкать! Джекс не в силах стерпеть это унижение, тут же схватил бывшего друга за грудки куртки и толкнул к стене: — Завались! — А то что? — прошипел Фил, вглядываясь в глаза парня напротив, — ты слабак и молокосос, и всегда им был. Трус и еблан податливый. Из тебя че угодно можно было слепить. Можешь считать подвигом то, что сейчас отказался, но я вижу, — он ткнул Джекса в грудь пальцем, — тут ты такая же жаба, как и я. Просто почему то не даешь ей выйти. Помнишь раньше было круто? Безнаказанно, пиздато. Пьяно… — Заткнись! Фил был прав, Джекс всегда был податливым, тихим и ведомым, но только до того как выпьет или употребит. После, просыпался совершенно другой человек, дурные действия которого, поощряли абсолютно все. Когда-то и сам Джекс. Русый, задыхаясь от обиды и застрявших в горле слов, почувствовал, как в нем что-то надломилось. Нежелание продолжать эту бессмысленную бойню, эту бесконечную цепь ругани, охватило его. Джекс развернулся и уверенно начал уходить, оставляя переулок и бар позади. — Давай, петляй нахуй, зайка. Ты даже сейчас не смог заступиться за себя! — Нахуй сходи, жаба! Джекс шел вперед и не оглядываясь, надеялся оставить позади не только переулок, но и весь этот унизительный вечер. Он прошел всего несколько метров, когда услышал громкий топот за спиной. Обернувшись, Джекс увидел Фила, когда- то своего лучшего друга, с безумным блеском в глазах и блеснувшим в руке ножом. Не успел Джекс осознать угрозу, как острый клинок вонзился в его бок, словно нож в масло. Боль, острая и обжигающая, заставила согнуться пополам. Стон прошел сквозь сжатые зубы, а руки прижавшие рану, тут же окрасились в красный. Черная рубашка пропиталась вязкой кровью, согревая трясущиеся ладони парня. Но вместе с болью, Джекса заполонила первобытная ярость. Собрав остатки сил, русый схватил ближайший предмет — кусок арматуры, валявшийся рядом. Не целясь, размахнувшись со всей силы, он ударил Филиппа. Удар пришелся в висок, от чего Фил вскрикнул, выронив нож, и отшатнулся. Путаясь в ногах, он упал, выгибаясь на мокром от дождя асфальте. Джек, превозмогая боль, шагнул вперед, нанес еще один удар, потом еще. Фил медленно полз к поблескивающему ножу, и снова повалив зеленоглазого, пырнул его в живот снова. — Даже если ты, сука, не сдохнешь… — хрипел Фил, поднося кровавый нож к запястью, — ты, трусишка, сядешь…. Лезвие пошло вдоль бледных вен Фила, под его безумные и тихие смешки и всхлипы. Джекс хотел кричать, хотел позвать на помощь или добить этого ублюдка, но боль отступала… все перед глазами плыло и мутнело, цвета помешивались в кашу, а остатки жизненных сил ускользали сквозь пальцы, сжимающие ткань кровавой рубашки… *** Писк *** — Выпрями наконец спину! — грозно прикрикнула мать, не отрываясь от тарелки, — Выглядишь как горгулья. Рагата машинально выправила спину в натянутую струну, ничего так и не ответив на оскорбление. А что ответить? Это бесполезно… В этой семье ее никто не хотел слышать. Рагата родилась в золотой клетке, сияющей роскошью. Дом был полон антиквариата, шелковых штор и безукоризненных сервизов. А сама девушка была лишь еще одним экспонатом, тщательно выточенным родителями для очередной демонстрации их безупречного вкуса. С самого детства, как только Рагата помнила себя, день начинался с уроков этикета, а заканчивался занятиями скрипкой и изнурительными бальными танцами. Каждая деталь ее жизни, будь то прическа, осанка или оценки — были под строжайшим контролем. Безусловно семья была богата, но ее богатство не приносило девушке ни капли счастья. Оно лишь служило черной ширмой, скрывающей жестокость и бесправие, спрятанное ото всех. Оба родителя всегда требовали совершенства. Ошибки и, не дай боже, непослушание карались мгновенно. Неправильно сыгранная нота, пятно на платье, неуместная улыбка — все это запросто приводило к страшным вспышкам гнева. Избиениям. Унижениям. Отцу ровным счетом было плевать на дочь, ему более важным был тот факт, что такие же утонченные друзья семьи могли всегда похвалить его за воспитание, ведь Рагата была безупречной. Красивая, ухоженная и вечно улыбающаяся. Она всегда встретит гостя по правилам этикета, вежливо поддержит абсолютно любую тему разговора или обычную светскую беседу, и, естественно, предложит вкуснейший чай. Она должна быть лучшей среди лучших, она должна быть такой, чтобы отец мог в любом из направлений сказать «а вот моя дочь» тем самым утерев нос всем. Мать же была куда жестче и требовательнее. В то время, пока отцу было достаточно взглянуть на табель с безупречными оценками и одобрительно кивнуть, продолжая заниматься своими делами, мать решила растить робота. Танцы, конный спорт, скрипка, гольф, сольфеджио, софтболл и многое другое — все крутилось безумной каруселью вокруг девушки. Между тем, мать не забывала напоминать дочери, что та чуть набрала и стоит отказаться от ужина на неделю. Не забывала напоминать, что нужно обязательно замазывать многочисленные веснушки, ведь они портят внешний вид девушки, делая ее похожей на деревенщину. Напоминать о многом, откровенно говоря, что вся ее дочь — недоразумение. Кривая, рыжая, неидеальная… Ко всему многообразию увлечений ее родителей, в которых должна была быть, почему то, идеальной именно Рагата, сверху падала ответственность за скотину, которую держала ее семья. Самым приятным в этом занятии, была забота о ее лошадках. Пожалуй, только конный спорт вызывал неподдельное удовольствие среди всех ее увлечений. Когда Рагата садится на коня, мир вокруг словно меняется. Исчезают все заботы, проблемы, повседневные хлопоты и остается лишь она и ее, горячо любимый Бесик. Вернее, только в ее хрупких руках, конь, из неуправляемого животного с громким именем «Бес», превращался в игривого и нежного «Бесика». Конь никого не подпускал к себе, за исключением Рагаты. Лишь она знала подход к самому неуправляемому из коней. Под ее руководством, мощное тело начинает активное движение — шаг, рысь, галоп. С каждым стуком копыт, девушка чувствует, как адреналин врывается в ее кровь горячей струей, как их сердца бьются в унисон. Галоп — это свободный полет. Огненные волосы смешиваются с иссиня-черной гривой коня, ветер свистит в ушах, а мысли ясны и чисты как никогда. Хрупкая девушка, в элегантной экипировке, идеально сидела в седле и ловко управляла столь своевольным животным. Рагата никогда не чувствовала страха перед конем, пусть она иногда и не справлялась с управлением, и летела тому прямо под копыта. Это было накануне, на очередном выезде. После соревнований, уходя с Бесом с дистанции, громкий звук от пищалок напугал коня и тот скинул с себя Рагату, задев ее ногу копытом. Все обошлось легкой кровью и ушибом, но родителей волновало лишь очередное первое место дочери. — Турнир завтра? — отец продолжил беседу как ни в чем не бывало, будто не замечая что дочь тоже сидит с ними за столом. — Да, завтра. — сухо ответила мать. — А нельзя отказаться, хотя бы раз? У меня после Беса нога не прошла, я не смогу пока танцевать… — подала голос Рагата, опустив голову к ногам, — мне сегодня на тренировке было очень больно… — Не говори чушь. — в очередной раз гаркнула на нее мать, сжимая в руках вилку. Дальше спорить было бесполезно, потому что даже от такой очевидной просьбы, у матери задергался глаз. Рагату, казалось, никто в семье терпеть не мог, папе было плевать, а мать больная нарцисска. Только она занималась наказаниями дочери, которые походили больше на дрессировку. В Рагату то и дело летело все, что попадало под руку. Спина всегда была в этих несходящих синяках от ремня и… и впринципе от всего, что только окружало разъяренную мать. Но многочисленные синяки и раны, были лишь внешней оболочкой. Гораздо глубже, в душе, залегали еще более страшные раны, нанесенные словами, ежедневными унижениями, презрением и равнодушием. День турнира был трудным, с самого утра Рагата на каблуках, в неудобном, колючем от миллиарда страз платье и с ощущением надвигающейся беды. Танец за танцем, девушка старалась выдавить из себя хоть что-то похожее на улыбку. Но выходил лишь страшный оскал, выдающий только невыносимую боль. Ушибленная нога просто отказывалась слушаться хозяйку, не переставая болеть ни на секунду. Уйма обезболивающих ни капли не улучшила ситуацию, от чего девушке между номерами приходилось ковылять в раздевалку, где она могла хоть пару минут перевести дыхание и просто поплакать от боли в салфетку, чтобы не потек макияж. Уже вечером, когда было заключительное соревнование, прям на глазах у судей и зрителей нога окончательно отказалась слушаться. Шаг за шагом и подкосившиеся ноги Рагаты повалили не только ее и партнера, но еще рядом стоящих соперников. Катаясь от боли, девушка даже не могла расплакаться. Было так страшно, что физическая боль отступила и осталась лишь тревога. Застонав, рыжая попыталась подняться, но от изнеможения снова рухнулась на паркет. Их пару дисквалифицировали с соревнований, соответственно лишив возможности дальше бороться за первое место. Хорошо что матери не было в зале, иначе та сто процентов мигом перескочила бы через судейный стол и прикончила дочь за такой позор, прям на глазах у публики. Возвращаться домой совсем не хотелось, но вариантов нет. Единственное что радовало, так это то, что родители сегодня вечером задерживаются на работе, но… — Сука не благодарная, начинай молить бога чтобы сегодня я тебя не добила! «вот тот момент» — Мне уже позвонили! Открой дверь! — не унималась мать, нервно выдергивая ручку из двери. Пятясь назад и совсем не замечая былой боли, девушка искала глазами что взять в руки, чтобы хоть чем нибудь прикрыть от ударов свое жалкое тело. Но мать конечно открыла хлипкую дверь и не теряя ни секунды, мигом кинулась на дочь. Ее длинные и острые ногти впились в веснусчатые плечи, оставляя там колкие раны. — Да как ты могла! Позор! Идеальный образ Рагаты дал трещину и впервые за столько лет, девушка наконец нашла в себе силы хоть как-то дать отпор. — Хватит! — рыжая силком скинула с себя цепкие руки матери, отталкивая ту от себя. — Что ты сейчас сказала? Что за тон?! — с новым озверением, мать таки повалила обессиленную Рагату на пол. Нога взныла новой волной боли, а сама девушка только и смогла простонать что-то невнятное в ответ. Женщину было уже не остановить, ведь некогда голубые глаза превратились в пугающие красные точки. Гнев окончательно переполнил мать и не сдерживаясь, она начала бить раз за разом дочь по лицу, крепко держа ее за корни волос. Зеленые глаза Рагаты заполнились пеленой слез и горькой обиды. Ненависть стала настолько невыносимой, что от ярости начали подергиваться руки. За что она так жестока? За что?.. Девушка еле смогла вырваться, ударив мать каблуком прямо в живот. Пытаясь подняться на ноги, опираясь параллельно на кровать, Рагата заметила как свернувшаяся от боли женщина, схватила что-то со стола. Не успев даже поднять голову, снизу прилетел оглушительный удар толстой энциклопедией. Голова, казалось, сделала полный круг, чуть не отлетев. На секунду потеряв себя, рыжая снова упала на пол, лицом вниз. Разбив некогда милое личико, Рагата почувствовала во рту соленый вкус крови. Вкус войны. Мать села на девушку сзади и снова схватила дочь за столь ненавистные и глупые кудри. Насильно поднимая окровавленное лицо Рагаты, женщина яростно продолжала жестоко бить ее об пол, пока под веснусчатым лицом дочери не оказалось красного пятна. Последних сил Рагаты хватило лишь на то, чтобы перевернуться и в последний раз откинуть от себя разряенную мать. Поднявшись, девушка обперлась руками о резной подоконник. Голова шла кругом, а мать скрылась за черной-черной шторой ненависти. — Давай, добей меня. Как и обещала, мам. Убей меня! Неожиданно для самой себя, вдруг сорвалось с ее губ. Дыхание участилось, а все мысли бесследно пропали из головы. Казалось будто все что сейчас происходит, совершенно нереально. Будто все это — кошмар. Кошмар, который закончится, как только мать осмелится нанести последний удар. Растрепанная женщина с переломанными ногтями, яростно бросилась на Рагату, как можно сильнее стараясь впечатать ту в стену. Но позади было лишь окно. Пробив собой стекло, девушка медленно полетела вниз, со второго этажа своей комнаты. На секунду, Рагата почувствовала небывалую свободу и знакомое чувство полета. Это чувство окрыляло. Казалось будто сейчас все ее многолетние мучения наконец то закончатся и та, наконец, сможет приобрести мнимое счастье. Лицо Рагаты никогда не расплывалось в столь искренней и одновременно пугающей улыбке, улыбке принятия и спокойствия… Умереть не вышло. Вышло переломать себе таз, один позвонок в груди и проколоть осколком правый глаз. Вся переломанная и забинтованная Рагата каждый проведенный день в больнице задавалась лишь одним вопросом: Зачем? Зачем она осталась жить? Дорога в конный спорт теперь была закрыта навсегда. Беса продали родители, так как он ей больше не пригодится. Теперь Рагату совсем ничего не держит на этой земле, но она зачем-то остается жить дальше. Жить свою ублюдскую и несчастную жизнь, уже не имея ни капли счастья. Ни надежды на него. Повзрослев, Рагату агитировали выйти замуж за какого-то богатого сынка, сослуживца ее отца. Рагата естественно сбежала в объятия этого подонка, не оглядываясь назад на родительский дом. Жизнь, казалось, стала спокойнее, появилась стабильная и горячо любимая работа. Рагата закончила лучший университет, а после, устроившись в компанию отца, мужественно заняла его место, так как он сильно болел и больше не мог самостоятельно содержать всю семью. За ней тянулся и Эндрю, ее муж. Рагата на самом деле никогда не любила его, но ведь и любви не существует. Она никогда не влюблялась, никогда не чувствовала себя любимой и все эти чувства — были ей чужды. Но с ним было лучше, чем в отцовском доме, поэтому приходилось убеждать себя в обратном. Эндрю тоже не сильно был заинтересован в крепких и счастливых отношениях, ему всегда были больше интересны разного рода развлечения. Работать он не хотел, ведь его папа был очень богатым человеком, с огромной властью и влиянием. Рагата была лишь красивой куколкой, для благородных вылазок. Да, все друзья любили его жену-умницу. Красивая, стройная, умная, старательная, амбициозная, а главное — молчаливая. Со временем, глупое лицо мужа, перестало быть безразличным. Его пьяные выходки не могли не волновать Рагату. Он часто приходил с очередных посиделок в казино, пьяный и очень злой. Видимо, того все-таки не могло не волновать, что его жена, куда успешнее. Все ссоры заканчивались лишь битьем посуды и едкими словами, добивающими и без того шаткую самооценку. Но в один момент, когда Рагате надоело молчаливо принимать все нападки, та решилась и сказала, что подаст на развод, если Эндрю не прекратит грабить их бюджет. Ее бюджет. В эту ночь она впервые получила пощечину, которая моментально вернула девушку в детство. И, конечно, Рагата ничего не сделала. Просто ей очень хотелось хоть капли стабильности, ощущения того, что кто то рядом и конечно — семьи. О семье Рагата мечтала с самых ранних лет. Ей так хотелось благополучия, счастья, много деток вокруг и настоящей любви. Но время шло, а ничего из мечт, так и не сбывалось. Сколько она не пыталась забеременеть — ни черта не выходило. В очередной раз, сидя на бортике эмалированной шикарной ванны, девушка сверлила взглядом тест. Появившаяся одна полоска, словно насмехалась над Рагатой. Тест был не первым, не третьим и даже не десятым. Снова ничего не вышло… Прижимая эту палочку к груди, девушка уже не могла сдерживаться. Горькие слезы градом полились по белым щекам, оставляя влажный выжигающий след. Так хотелось держать на руках свой маленький комочек счастья, которому девушка смогла бы показать, как она все-таки умеет любить. Любить безусловно, любить лишь за то, что он появился в ее никчемной жизни. Хотелось посвятить всю себя воспитанию и дать малышу то, чего никогда не было у Рагаты: Спокойствия, теплой улыбки матери, счастья и принятия. Себя полюбить Рагата, так и не смогла, поэтому так отчаянно боролась за возможность быть матерью. Но нет. То падение не могло пройти бесследно. Кости смогли срастись, а гниющая рана на сердце — нет. В тот день, любимая мамочка, забрала у Рагаты единственную возможность быть счастливой. Чернила на истории болезни, резали глаза: Бесплодна… С этого момента, Эндрю не упускал ни одной возможности подколоть несчастную жену, ведь как никто другой знал, что Рагата лишь о ребенке и мечтала. Ему нравилось смотреть на несчастное лицо жены, казалось ничего не приносило ему большего удовольствия. Да, у богатых свои причуды… Пощечина после повторилась не раз и когда Рагата окончательно отчаялась, она все-таки нашла в себе силы подать на обещанный развод. Эндрю был в не себя от ярости, но собрав свое нескончаемое шмотье, покинул квартиру девушки. Жизнь стала спокойнее, а Рагата наконец смогла вдохнуть полной грудью. Суд еще не прошел, но самостоятельная жизнь была куда приятнее и счастливее. Теперь она предоставлена сама себе и спокойно может уйти в работу, забыв о несчастном браке и абсолютно несбыточной мечте. Спустя столько лет, она наконец могла назвать свою жизнь счастливой. Но все имеет свойство заканчиваться. Эндрю, кстати, так и не оставлял мысли вернуть жену и переубедить ее разводиться, ведь только лишившись любимой, понял — это она нужна ему, а не он ей. Сидя по вечерам в баре, он то и дело вспоминал Рагату. Ее длинные рыжие волосы, светло-зеленые глаза, которые походили на змеиный прищур. Правда после той травмы, правый глаз помутнел и походил больше на голубой, но это даже придавало ей шарма. Ее курносый носик, усыпанный уймой рыжих веснушек. Полные кукольные губки, которые та вечно растягивала в широкой и довольно наигранной улыбке. Она нужна ему. Хочет она того или нет. Эндрю в очередной раз стучался в дверь Рагаты, будучи в умат пьяным. Все надеясь, что ему откроют, тот сидел под дверью до самого утра, пока его не выгоняла уборщица. В один из таких вечеров, после выпитого спиртного, Эндрю снова затосковал по жене, ее нежным рукам и сладким духам. Хотелось как когда-то обнять свою покорную и безмолвную куколку. Окончательно решившись, тот снова поехал к ней. Через час неумолимого стука в дверь, Рагата впервые открыла ему дверь. — Что ты тут делаешь? — сонная девушка завязывала на себе ситцевый халатик, сонно осматривая бывшего, — уходи, мне стыдно перед соседями. Облокотившись на косяк двери, Эндрю нагло гулял глазами по некогда принадлежащему ему телу. — Теперь я не уйду, родная. По хозяйски, заходя в шикарную квартиру, Эндрю даже не соизволил снять обувь. Увалившись на кровать, он похабно раздвинул ноги, похлопывая себя по бедру. — Давай снова попробуем завести ребеночка? Ты ведь так хотела. — Я сказала тебе, убирайся. — он больно задел Рагату за живое, — иначе я вызову копов. Эндрю неподдельно рассмеялся прямо в лицо Рагаты, тянув девушку за руку ближе к себе. — Ой, как страшно, милая. — он в очередной раз ехидно прыснул, запуская руку в ее мелкие кудри, — а что они сделают? Скажут « о нееет, Эндрю! Не еби свою женуу!» Он снова разразился мерзким смехом, наигранно подтирая слезы. — Ничего не будет, проваливай. — рыжая резко выдернула свою руку из его цепких лап, — я ненавижу тебя, о каком ребенке ты говоришь?! Пьяный мозг воспринял неаккуратные слова Рагаты, как ужасное оскорбление. — Что ты сказала? — более серьезно уточнил тот. Тревога начала тянуть живот, а слова вдруг начали путаться. Когда ее бывший муж делал такое лицо, ничего хорошего он не планировал. Сердце ухнуло вниз… — Я сказала чтобы ты ушел. Все кончено. Эндрю резко схватил Рагату и повалив ту на спину, вдавил собой в кровать, полностью обездвиживая ее. — Нет, скажи еще раз что ненавидишь меня. — Эндрю приблизился лицом к испуганному лицу Рагаты, ожидая ответа. Ее тело снова было так близко, что мужчина не смог удержать руки при себе и нагло, без разрешения начал гулять по стройной фигуре жены. Ее беспомощность и податливость возбуждала похлеще любого афродизиака, поэтому не отказывая себе в удовольствии, Эндрю прижался губами к тонкой шее, осыпая ее влажными и мерзкими поцелуями. — Я…Я ненавижу тебя! Проваливай! — девушка начала пихаться ногами, стараясь столкнуть нежданного гостя с себя. Страх и отвращение смешались где-то в груди Рагаты, полностью затуманивая разум. Господи, зачем она только открыла этому мудаку дверь… Разъяренный Эндрю не в силах сдержаться, наотмашь ударил Рагату по лицу. И без того, немногочисленная смелость девушки, окончательно вышла вместе со стоном боли. Озверевший мужчина, словно сорвавшийся с цепи питбуль, начал лупить девушку, не замечая ее криков и мольб о милости. Схватившись за ее тонкую шею обеими руками, Эндрю смотрел прямо в глаза девушки. — Ты блять никчемная бесплодная шлюха. Я столько в тебя вложил времени, сука, и денег, а теперь ты ненавидишь меня?! — он стал куда сильнее сжимать руки на шее бывшей жены, не ослабляя хватки, — это я тебя ненавижу! Это я тебя ненавижу! Эндрю наблюдая за испуганными глазами девушки, наклонился к ее уху, касаясь мочки губами: — В если бы ты потерпела, этого бы не было. Есть шанс сейчас все исправить… Он попытался залезть рукой под ночное платье рыжей, но не став слушать этого ублюдка, Рагата резко ударила мужа в пах коленом, прервав его речь. Эндрю озверел с новой силой и застонав от боли, схватился за шею рыжей, словно старался переломать все позвонки в ней. Девушка жадно хватала воздух губами, отчаянно борясь за свою жизнь. Вцепившись в его руки своими ноготками, она пыталась убрать его мерзкие лапы со своей шеи. Но ничего не выходило. Мир перед глазами поплыл, а от лица Эндрю осталось лишь белое размытое пятно с ужасными красными глазами. Все еще пытаясь что-то сказать, Рагата чувствовала лишь то, как жизнь потихоньку ускользает из ее тела. Кукольного, бесполезного и всепрощающего тела. Когда глаза окончательно начали закатываться глубоко за веки, девушка уже не могла и пошевелиться, окончательно теряя сознание и связь с жизнью… *** Писк ***