I hate it when you're not around

Ей снилось лето. Настоящее, чьё-то чужое: солнечные лучи били в стеклянную крышу теплицы, плотный, влажный воздух казался сладковатым от нагретой земли, а по ту сторону стекла лениво ползла крупная оса. В своём новом горшке дремал Пушок, свернув побеги аккуратными кольцами, и только один, самый наглый, тянулся к её руке, защищённой длинной перчаткой из драконьей кожи. Под ней собирались бусины пота. Смахнув лозу с грубо сколоченного стола, Драко заявила: — По графику твоя очередь, — ткнула она в строчку журнала и подняла голову. — Вот, твоим почерком написано. Уизли пожал плечами: — Не помню такого, сама, небось, это вписала. — Твой корявый почерк невозможно подделать, — закатила она глаза. Он нагло усмехнулся: — А ты что, пробовала? — Больно надо! В ответ на её вспышку Уизли лишь гнусно хихикнул. — Подделка или нет, но дежурить будешь ты, — отрезала она. — У меня в этот день тренировка. — У меня тоже! — Посмотри сюда, — обвела она своё лицо пальцем в воздухе. — Похоже, что меня это как-то волнует? Он что-то возмущённо доказывал; смысл ускользал, оставался только голос. Низкий, убаюкивающий гул, к которому почти можно было прислониться. Ей было тепло. Всё в этом сне было про тепло: оно стояло в воздухе, в земле, в стекле, оно шло откуда-то из-под кожи, и Драко бессовестно грелась в нём впрок, как кошка на залитом солнцем пороге, вдыхая подгнившую влажную сладость. «Драко…» — раздался где-то вдалеке голос матери. Драко потянуло прочь из сна, но она, сцепив зубы, сжав глаза как можно крепче, пыталась нырнуть обратно. Она плотнее вжалась щекой во что-то тёплое и шершавое. Ещё минуту. Хотя бы полминуты — погреться… Пожалуйста. «Драко, просыпайся!» — голос стал громче. Уизли поднял голову. Его взгляд вдруг стал холодным, колючим. — Это ведь ты их впустила, — сказал он. Он говорил спокойно и тихо, отчего ей было особенно гадко. Лучше бы он орал и размахивал руками. Лучше бы он выхватил палочку и направил на неё. Его ровный голос приводил её в ужас. Яркое солнце продолжало светить, но больше не грело. Драко распахнула глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Белый потолок казался серым в тусклом свете из-за задёрнутых штор. Весь июль она спала под двумя одеялами, и всё равно просыпалась с ледяными ногами и мурашками на руках. Она зябко ёжилась, пережидая, пока уляжется стук в ушах. Он постепенно уступал место новым звукам в доме: тяжёлые шаги на лестнице, скрип половиц над потолком, где раньше никогда никто не ходил, визгливый смех с улицы, ёрзанье мебели этажом ниже. Мать вошла без стука. — Вставай, Драко. — Взмахом палочки распахнула она занавески. — Вечером все собираются в гостиной. — Я не пойду, — бросила она, прежде чем успела обдумать свои бесполезные слова. Это прозвучало так по-детски, что Драко поморщилась. Вздохнув, мама покачала головой: — Твоё присутствие обязательно, — села она на край её кровати и погладила ногу сквозь одеяла. — Не хочу. Мама… — Придётся. Умойся холодной водой, у тебя глаза опухли. — Она посмотрела на Драко чуть более пристально. — Хм, я пошлю Тилли за припаркой Тагвуд. Мать встала, продолжая давать наставления на вечер: надень тёмное, ешь, что подадут, не сутулься. У двери она обернулась: — И, Драко. Не заставляй папу за тебя краснеть. За ней мягко закрылась дверь. Здесь теперь даже двери прикрывали с оглядкой. Этот дом больше не был их, а у них больше не было дома. Драко ещё минуту смотрела в потолок. Во рту стоял привкус сна — сладкий и тошнотворный разом, как забродивший тыквенный сок. Много ли у отца осталось поводов держать лицо? Такие вопросы дома больше не задавали вслух, их даже мысленно произносили вполсилы.

***

В парадной гостиной — самой шикарной комнате манора — разожгли ростовой мраморный камин. Пышущий жаром огонь исправно ревел, окрашивая хрусталь на люстре оранжевыми всполохами, но ничуть не грел. Тепло как будто глохло в паре шагов от решётки. За этот месяц Драко успела заметить, что стены вообще перестали его удерживать. Величественный особняк промерзал изнутри в разгар июля, и ни эльфы, ни огонь, ни магия ничего не могли с этим поделать. Её посадили по левую руку Тёмного Лорда, а по правую расположился Снейп — самые почётные места для тех, кто избавился от Дамблдора. Пусть Драко и не смогла завершить начатое, но её достижений было достаточно, чтобы её отцу указали его новое место — слева возле неё, но отнюдь не подле его повелителя. Вся мебель была небрежно сдвинута к стенам, уступив место большому, начищенному до зеркального блеска столу. В этом зеркале, если сидеть неподвижно, отражалось то, на что смотреть было нельзя. Оно висело над столом и медленно вращалось — безвольно, кукла на невидимой верёвочке, как недавно повис над парапетом Дамблдор. Каждый раз моргая, Драко смотрела на его падение снова и снова, и снова. Едва переступив порог комнаты, она сразу же поняла главное правило вечера: никто не видит. Пожиратели Смерти рассаживались за её столом, разворачивали салфетки, вполголоса здоровались — под этим — и смотрели строго перед собой. Драко села и тоже старалась, но всё равно бросала наверх непозволительные встревоженные взгляды. В конце концов, даже это было лучше ужаса справа от неё. Говорили о Поттере. Снейп докладывал о том, что смог разнюхать. Спорили о планах Ордена, Яксли отчитывался о своём Империусе на Пии Толстоватом. Драко слушала вполуха — этому она тоже выучилась за месяц. Чем меньше она слышала, тем меньше потом возвращалось во сне. Если она хотела сохранить рассудок, ей нельзя было знать, кого ещё ждёт несправедливая участь. Взгляд красных глаз во главе стола она чувствовала кожей, даже если он был направлен на кого-то другого, и изо всех сил старалась не давать им повода повернуться в её сторону. Он всё равно нашёлся. — Ну что же… Люциус, я не вижу причин, по которым тебе может в дальнейшем понадобиться твоя палочка. Тишина за столом изменилась: только что она была вежливой и благоговейной перед их Лордом, но теперь стала голодной. Вдоль тёмного дерева прошелестел десяток вздохов облегчения — их пронесло. Драко следила за папой в отражении натёртого стола. От былого величия почти ничего не осталось: желтоватая кожа, запавшие глаза — да и она сама едва ли выглядела лучше. — Мой Лорд?.. — Твоя палочка, Люциус. Я хочу получить твою палочку. — Я… Как маленький мальчик, он повернулся к её маме. В такие минуты Драко снова казалось, что Нарцисса Малфой прежде всего жена и только потом — мать. Родители обменялись мимолётными взглядами, и мама сжала его запястье. Всего на какой-то миг, но Драко видела, как это придало ему решимости. Её уколола зависть оттого, что они были друг у друга. Отец вытащил палочку из внутреннего кармана мантии. — Из вяза, мой Лорд, — ответил он на вопрос, который Драко прослушала. — А внутри?.. — Драконья… Сердечная жила дракона. На последнем слове голос дрогнул. Еле заметно, никто, наверное, не услышал, кроме неё и матери. Больше никто не знал папу так хорошо. Тёмный Лорд вертел отцовскую палочку в длинных белых пальцах, разглядывая, примеряя к руке. Потом поднял глаза. На лице отца что-то невольно промелькнуло. Драко с ужасом узнала надежду. О, Мерлин. Её отец… Её всемогущий папа теперь дрожал и пресмыкался перед этим чудовищем. В комнате быстро заканчивались безопасные места, куда можно направить взгляд. — Отдать тебе мою палочку, Люциус? Мою палочку? Тётка хихикнула. Смех у Беллатрисы был счастливый, звонкий, почти девичий — самый страшный звук в этом доме. Следом сдержанно засмеялись ещё двое или трое. Драко смотрела в стол. Сложив руки на коленях, она вонзила ногти в ладонь, стараясь заглушить эти звуки своей болью. Наконец, смех улёгся. С каждой минутой становилось всё хуже. Тёмный Лорд спускал на них всех собак: сначала за их кислые лица, позже — за брак её кузины с оборотнем. Можно подумать, не с его лёгкой руки Грейбэк давеча сидел на её диване, забросив свои лапы на журнальный столик. И без того бледная мать становилась всё белее. Отец и вовсе сидел с таким видом, словно от него за этим столом осталась лишь оболочка, а сам он был где-то очень далеко. Смотреть на это было почти так же невыносимо, как на тело, вращающееся под потолком. Оно застонало. Не успев себя одёрнуть, Драко скользнула по нему взглядом и тут же перевела его обратно на стол, чувствуя, как горят щёки. Отцовская палочка дёрнулась в руках Тёмного Лорда, и женщина очнулась. Теперь она медленно вращалась перед сидящими за столом, и когда её лицо проплыло мимо Драко, она его узнала. Профессор магловедения. Драко ни дня у неё не училась, этот предмет ей был вообще не интересен, а в Слизерине и вовсе считался издевательством над волшебниками, но лицо ей было знакомо. Профессор была из тех, кто в коридорах улыбается всем без разбора. В памяти непроизвольно всплыло нелепое имя: Черити. Это было единственное милосердие, на которое она могла рассчитывать. — Северус, — прохрипела женщина, поравнявшись со Снейпом. — Северус, пожалуйста… Пожалуйста… Снейп смотрел на неё и молчал. Лицо у него было такое же бесстрастное, как у всех за этим столом. Негласное правило вечера. Тёмный Лорд что-то вещал про грязную кровь и осквернение. Драко перестала разбирать слова. Её взгляд снова упёрся в столешницу, в тёмный сучок под лаком — маленький, кривой, — и сознание сорвалось с места и побежало. Земля. Тёплая, рыхлая, чуть влажная после полива, с тем прелым живым запахом, который потом не отмывается от рук, сколько ни три. Скрип двери теплицы номер шесть. Пушок, примеривающийся к красному галстуку с гастрономическим интересом. «Запись вторая: экземпляр проявляет здоровый аппетит и отвратительный вкус». Уши. Такие же красные. Как он смеялся — в голос, запрокинув голову, распугивая второкурсников за стеклом. Она помнила всё с бессмысленной, издевательской точностью: занозу на черенке лопатки, брызги от лейки на стекле, министерский штамп в углу журнала. Над столом умирала женщина. А Драко перебирала в памяти воспоминания о прополке. Её обжёг стыд, но из теплицы не выгнал. Она держалась за неё изо всех сил: цеплялась за запах земли, за хохот, за веснушки на бледной коже, за привкус яда на языке после насмешливой колкости, за тепло… Ведь снаружи были этот стол, и вращающееся лицо, и молчащий Снейп, и пустой карман отца без палочки, и камин, который не мог согреть. Она оставалась в теплице. — Авада Кедавра. Зелёное полыхнуло даже сквозь зажмуренные веки — нет, это листва в соседнем горшке. Потом грохот тела, падающего на стол — нет, нет, раскатистый смех. Звон хрусталя — Пушок запустил лопаткой в стекло теплицы… Драко очнулась на полу возле опрокинутого стула, не помня падения. Кто-то снова рассмеялся. Мать шикнула на неё, и она спешно подняла стул и села прямо. — Кушать подано, Нагайна, — сказал Тёмный Лорд. Остаток вечера Драко смотрела только в свою тарелку. Суп в ней остыл и подёрнулся плёнкой. Есть она не могла. Смотреть — смотрела.

***

Этот кошмарный ужин всё никак не заканчивался, но всему приходит конец. Тёмный Лорд поднялся первым, за ним следом стекла его толстая змея, тяжело переваливаясь через порог. За ним потянулись остальные — по чину, по степени милости, никто не путал очередь. Мать вышла в холл: провожать тётку, то есть выпроваживать, то есть следить — у этих глаголов дома давно был один смысл. Против своей воли Драко осталась последней. Ноги не слушались, и она стояла у своего стула, пережидая дрожь в коленях. — Драко. Ссутулившись, отец сидел на своём месте, сложив руки на столе. Казалось, он не знал, чем их занять. Смотрел он в ту же точку на тёмном лакированном дереве, что и полчаса назад. Но теперь там ничего не было. Оборачиваться до конца она не стала — так и осталась вполоборота, взявшись рукой за спинку чужого стула. Так было проще обоим, она поняла это сразу. — Ты ничего не ела, — сказал он. — Мама беспокоится, что ты… Губы Драко дрогнули в горькой усмешке. Её рацион сейчас был в самом конце списка его проблем, но он продолжал играть роль заботливого отца. Какая разница, что она ест, если он распахнул двери их дома этим монстрам? Его фраза так и не закончилась. Драко ждала, вслушиваясь в потрескивание бесполезного камина. — Этот дом строили девять поколений, — сказал он наконец. — Девять поколений Малфоев, и каждое что-то к нему прибавляло. Всё, что здесь делалось… — Пауза вышла такая длинная, что она успела отсчитать восемь громких ударов своего сердца. — Малфои всегда делали то, что считали должным. Для семьи. Для… — его рука шевельнулась, — для своих детей. Конечно, он не сказал «я ошибся» — таких слов в его словаре не было. Их отбирали, когда вверяли этот дом и фамилию. Отец не смотрел ей в глаза, но она знала, что это стыд и защита разом: в этом доме глаза теперь держали опущенными даже наедине. Здесь никто больше не оставался один. Папа говорил про поколения, а слышалось: «Я хотел как лучше». «Я делал это для тебя». «Смотри, что вышло, — и не смотри на меня». Она знала его слишком хорошо, чтобы не слышать то, что он на самом деле хотел сказать. Всё детство он всюду водил её за собой и вёл с ней долгие беседы, как со взрослой, словно она самый интересный человек во всём мире. Драко стояла, держась за чужой стул, и переводила — слово за словом, с языка, на котором говорить прямо было смертельно опасно, на язык, на котором сказанное ещё что-то значило. Это был изнурительный труд, от которого щемило сердце. Год назад ей бы в голову не пришло, что для папы нужен переводчик. Отец медленно встал из-за стола. Поравнявшись с ней, остановился и поправил воротник её мантии. Ещё одно воспоминание из прошлой, забытой жизни: так он делал перед приёмами, когда ей было шесть, восемь, одиннадцать, — «Малфои безупречны, Драко». Ладонь легла ей на плечо и задержалась на секунду дольше обычного. Потом он вышел. Она поднималась к себе с ощущением, что три часа корпела над древними рунами. Давно она не чувствовала себя такой уставшей. Удивительно, скольких усилий теперь стоило простое понимание, что тебя любят. Ей мучительно захотелось, чтобы хоть кто-нибудь в этом доме хоть что-нибудь сказал прямо. Ей так хотелось правды.

***

Дотлевал июль. Совершенно одинаковые дни тянулись один за другим. Драко выучила дом заново, по новым правилам: какие коридоры пустуют и в какие часы, где скрипит паркет, каким маршрутом пройти из спальни в библиотеку, никого не встретив. Снилось ей разное. Чаще всего зелёный свет и вращающееся тело, по кругу, по кругу. Иногда — Башня: рука с палочкой, которая опускается сама, против её воли. Изредка — рыжие волосы и тёплые голубые глаза с затаённым смехом. Эти сны были хуже кошмаров: после кошмара просыпаешься с облегчением, а после них открываешь глаза, и кошмар начинается.

***

Август в маноре наступил с благих вестей: Министерство пало. Скримджер «подал в отставку» — каждый, кто умел читать между строк, понимал, что это значит. Из погреба подняли вино старше Статута о секретности. Голоса, тосты, смех. Яксли важно расхаживал по её гостиной и принимал поздравления. Пили за нового Министра Магии — и, посмеиваясь, за того, кто будет говорить ему, что делать. Драко тоже позвали на праздник. Она держала хрустальный бокал, поднимала его на нужных словах, улыбалась на нужную ширину — мама обучила её этой улыбке раньше, чем чтению. За «новый мир» она выпила. Потом стало нечем дышать. Она по стенке выскользнула из зала между двумя тостами и свернула в бельевую кладовую в конце восточного коридора. В узкой тёмной комнатушке с полками до потолка пахло чистотой, которая обжигала лёгкие после стольких недель грязи. Даже темнота здесь казалась хорошей и честной — просто отсутствие света, и всё. Драко села на сундук с зимними одеялами и закрыла глаза. Окклюменции её учила тётка, и те уроки были под стать учительнице: «очисти сознание», Легилименс без предупреждения и счастливый ледяной хохот, когда Драко складывало пополам от боли. Пустота у неё не получилась ни разу — в голове всегда что-то жило, шевелилось, горело в расставленных в её сознании коробках. Вместо пустоты она наловчилась строить стену, в которой не было ни единой щели. Коробки можно ставить за неё, в дальний тёмный угол, и держать там, слушая, как мысли скребутся о картон, пока опасность не минует. Но сейчас… Стена стремительно трескалась и осыпалась. Профессор Бербидж умоляет Снейпа о помощи. Со свистом и улюлюканьем врываются Пожиратели Смерти, чествуя Яксли. Разинув пасть, навстречу ей скользит жирная змея. Рыжие волосы в чёрной луже крови. Холодный дом, холодный страх, холодные красные глаза холодной твари… Драко зажала уши руками, стараясь не слышать разрушений. Разум никак не пустел — ничуть, ни капли. Все ужасные воспоминания лишь продолжали лезть в её голову из всех щелей. Она кричала каждой частицей сознания, но с губ не сорвалось ни писка. Ей удалось схватить ближайшую упавшую коробку. Земля. Скрип двери. Дремлющая русалка в витраже. Барабанящий дождь по крыше сарая для мётел. Пушистая пена. «Запись вторая». Дурацкий спор о гербициде. Голос — громкий, возмущённый, немедленно выкладывающий всё, что думает. Язвительные подколы. Болтающиеся в воде ноги с закатанными штанинами. «Ага. Разумеется». Вот что она, оказывается, таскала с собой всё лето. Открытие обязано было её взбесить. Прошлогоднюю её оно взбесило бы наверняка: наследница Малфоев цепляется за предателя крови, как за соломинку — прелестно, просто прелестно. Драко посидела в темноте, прислушиваясь к себе, и с некоторым удивлением обнаружила, что беситься ей нечем. Ничего не осталось. Вместо злости пришло другое осознание — простое и ясное, как темнота в этой кладовке. Всё в её жизни врало, начиная с задания в наказание отцу и заканчивая тостами с лицемерным «подал в отставку». Но больше всего — она сама. А Уизли не врал ей никогда. Ни единого раза за шесть лет. Он говорил ей гадости в лицо, громко и сразу, он обзывался и орал. Каждое его слово было правдой в ту самую секунду, когда он его произносил. Даже грубость у него была честная. Она скучала — слово наконец заполнило пустующее место. Наверху, через два этажа, сидело существо, которое ходило в чужие головы, как к себе домой. Держать такое в мыслях было опасно, опаснее всего, что ей когда-либо доводилось делать. Драко проверила стену — камень за камнем, как учила тётка, только ещё тщательнее, — и задвинула эту коробку глубже, на самое дно, куда по всем правилам нельзя прятать ничего, потому что так тщательно сокрытое выдаёт хозяина с головой. Да и пусть. Она год носила на левой руке то, что нельзя. Сверху она поставила все остальные коробки, которые нашлись в её разуме. Одной тайной больше. Лишь бы стена выстояла.

***

Однажды утром пришла коричневая сипуха с простым конвертом, подписанным изумрудными чернилами. Драко долго смотрела на печать, соображая, что именно её смущает. Хогвартс. Она забыла про Хогвартс. Школа осталась в какой-то другой жизни, по ту сторону Башни, и всё это — расписания, списки учебников, «Хогвартс-экспресс» — читалось теперь как известия с того света. Первое сентября, оказывается, существовало. И наступало через одиннадцать дней. В конверте лежали список учебников, лист новых школьных распоряжений — она пробежала его по диагонали и решила пока не вчитываться — и значок старосты школы. Глянцевая эмаль была такой же, как на прежнем, но он был чуть более увесистым. Драко положила его на ладонь и подняла к свету. Когда-то — год назад, сто лет назад — она этого хотела. Её это по-настоящему волновало: она прикидывала шансы, хорошо училась, изводила отца расспросами, кому и за что его дают, воображала, как гордо войдёт в Большой зал. Довоенная, простая мечта, которая теперь казалась совершенно пустой. Исполнение не принесло ей никакой радости. Драко прекрасно понимала, за что новый Хогвартс выдаёт такие значки и кому. Фамилия, Метка, шкаф, Дамблдор. Наградной список вышел довольно коротким. — Староста школы, — величаво, с лёгкой гордостью сказал отец, спустившийся к завтраку. — Умница, Драко. На одно мгновение он сделался прежним. Её папой, который рассказывал всем гостям о своей самой лучшей дочери. Другой у Малфоев быть не может. Мгновение кончилось слишком быстро. Чтобы не встретиться с обладателем красных глаз, почти всё время она проводила у себя в комнате. Вот и сегодня она села на подоконник и стала думать о школе. Холод камня просачивался сквозь мантию, а тёплый август остался где-то там, снаружи, за стёклами — совершенно недосягаемым. Если подумать, она была рада, что в её жизни по-прежнему остался Хогвартс. Через несколько дней алый поезд увезёт её за многие мили от этого кошмара. Она толкнёт напутственную речь в вагоне старост и будет следить за обходами, а не озираться через плечо. Даже в холодных подземельях Слизерина будет теплее, чем в её доме. В школе её ждало понятное расписание, уроки и знакомые лица. Даже если она не особенно радовалась их встрече, по крайней мере, у них не было идиотской Метки. Интересно, как там Пушок, жив ли? Они ведь так и не сдали журнал… В школе будет Рон. Эту мысль словно вынесло на берег после сильного шторма. Теперь, когда море успокоилось, можно было посмотреть на весь выброшенный им мусор. Он ведь будет в школе. Первого сентября, в Большом зале, за гриффиндорским столом — рыжий, длинный, громкий. Она увидит его через одиннадцать дней. А дальше… что? Что она ему скажет? «Прости за медовуху». За то, что ты выпил яд, приготовленный для другого, и чуть не умер в собственный день рождения. Смешно. Вычеркнуть. «Прости за Дамблдора». Убого. Вычеркнуть. «Прости за твоего брата», — она даже не знала, кого из братьев загрыз Грейбэк, а ещё, кажется, одному недавно оторвало ухо… У Уизли было так много братьев, что она никогда даже не пыталась их различать. От собственного «какого-то из твоих братьев» её замутило. «Прости за Башню». За то, что впустила этих чудовищ. Вычеркнуть, вычеркнуть, вычеркнуть! Извинения выходили одно другого хуже — мёртвые, пустые. Он имел полное право швырнуть ей каждое обратно в лицо и высмеять. И швырнёт. И правильно сделает. Он не станет её слушать. Отвернётся и уйдёт — самое вероятное из всего. К тому же он теперь всё знает. Драко посидела с этим, разглядывая значок. По всем правилам на этом месте полагалось признать позицию проигранной и выйти из партии с достоинством. Но из-под усталости и стыда поднималось старое, эгоистичное, насквозь малфоевское упрямство — то единственное в ней, что она сейчас почти любила: за всё лето оно ни разу не сдалось. Плевать. Плевать, что говорить. Он ей нужен — вот и всё. Незачем искать этому объяснение и повод. Драко Малфой всегда получает желаемое. Она найдёт способ его разговорить: Уизли физически не в состоянии молчать. А не разговорить — так вывести из себя; это она умела блестяще, шесть лет безупречной практики. Пусть орёт и обзывается, пусть предъявит ей всё по пунктам — его злость будет настоящей от первого до последнего слова. Драко соскользнула с подоконника, на ходу прикалывая значок к летней мантии. Из зеркала на неё смотрела худая бледная девушка. Она улыбалась, но улыбка эта была неправильной ширины — куда шире, чем учила мать. Это, разумеется, было просто потому, что… До первого сентября оставалось одиннадцать дней, и впервые за всё лето ей было почти тепло.